Жанр: Любовные романы
Ночной поезд
...аненый человек. Фермер думал, что какую-то часть этих пятен крови так и не
удастся смыть.
Он поднял голову и обнаружил, что рядом с ним стоит другой мужчина в белом
лабораторном халате. Тот первым нарушил молчание.
— Мальчик, которого вы выслали вперед, чтобы предупредить нас, —
поинтересовался он бесстрастным голосом профессионала, — был вашим
сыном?
— Да, доктор.
— Хорошо, что вы его прислали. Мы уже подготовились к операции. Вы
поступили разумно.
— Да, доктор.
Оба уставились на пропитанную кровью повозку. После недолгого молчания врач
сказал:
— Ваш сын рассказал интересную историю, весьма необычную, об этом
человеке.
Милевский впервые взглянул старческими глазами на высокого и стройного
врача. Затем покачал своей угловатой головой и проговорил:
— Доктор, все это необычно, но, правда, это еще не все. Бесстрастное лицо врача чуть дернулось.
— Расскажите мне, что случилось.
Поезд прибыл в Краков через два часа. Ганс Кеплер обрадовался, узнав, что
скоро подойдет поезд на Зофию. Все еще шел снег, и серый, металлический
утренний свет не обещал ничего, кроме снега до конца дня. Молодой эсэсовец,
в канун Рождества стоявший вместе с кучкой других пассажиров, не скрывал,
что ему не терпится ехать дальше. В нескольких метрах от Кеплера стояла
молодая девушка и украдкой за ним наблюдала. Что-то во внешности молодого
эсэсовца привлекло ее внимание. Его глаза все время неспокойно бегали, от
волнения он не находил места своим рукам. Девушка заметила еще более
необычную вещь — его плечи чуть подались вперед, будто от сильной усталости,
и это обстоятельство поразило ее, ведь спине этого человека положено быть
прямой, как аршин. В этой части Польши ей доводилось часто видеть их, этих
самоуверенных, расхаживавших с важным видом членов черного ордена. Они
ходили парами или группами и всегда напоминали ей надменных догов, даже в
одиночку эсэсовцы вели себя заносчиво. Но этот не был похож на них.
Казалось, что все его тело съежилось.
Дальний гудок предупредил ожидавших, что поезд приближается. Девушка собрала
свои многочисленные свертки, стараясь удержать их в руках, а Ганс быстро
поднял свой вещевой мешок. Когда локомотив, грохоча, въехал на станцию и с
шипением остановился, Кеплер с досадой заметил, что поезд битком набит в
основном солдатами вермахта, отправлявшимися на русский фронт. Неожиданно
несколько немецких солдат бросились с платформы в вагон к своим товарищам и
оттолкнули польскую девушку, ее свертки разлетелись в разные стороны.
Девушка вскрикнула, Кеплер обернулся. Увидев, что девушка опустилась на
колени и собирает свертки, он поспешил ей на помощь.
— Скоты! — пробормотала она на польском языке, пытаясь собрать
разлетевшиеся свертки.
— Они просто не заметили вас, — по-польски заговорил Кеплер,
поднимая сверток с бетонированного перрона. Он обратил внимание на то, что
по оберточной бумаге расползается пятно.
— Они меня видели! — возразила она. — Собаки! Они все
одинаковые!
Ганс держал влажный сверток в вытянутой руке и сморщился от идущего из него
запаха.
— Боюсь, что в этом свертке что-то разбилось. Она взглянула на сверток
и снова вскрикнула.
— Не может быть! Целых пол-литра! Каких трудов мне стоило достать это!
Оставьте его, тут уже ничем не поможешь.
Оба встали одновременно, она отряхивала колени и убирала закрывавшие лицо
волосы, а Кеплер молча держал ее остальные свертки.
— Спасибо, — задыхаясь, поблагодарила она, отбрасывая с глаз пряди
волос. — Я бы опоздала на поезд...
Она вдруг осеклась и уставилась на его униформу. Кеплер быстро отвернулся и
пошел за своим вещевым мешком. Взяв его свободной рукой, он направился к
поезду. Прежде чем подняться в поезд, он остановился и оглянулся. Девушка
все еще стояла на том же месте.
— Побыстрее! — крикнул он. — Идите сюда! Раздался гудок, и
поезд рванул с места. Девушка вдруг бросилась к Кеплеру и, хотя у нее обе
руки были заняты, не без труда сумела подняться в вагон.
Чтобы отдышаться и найти точку опоры, Ганс прислонился к стене и, не спуская
глаз с растерянной девушки, подумал:
Я тебя раньше видел
. Девушка тоже
прислонилась к стене. Ей удалось отвести от него глаза и заставить себя
смотреть на мелькавшие за окном виды.
Кеплер продолжал смотреть на нее. Он видел, как холодный ветер треплет
ниспадавшие на ее плечи черные густые волосы
под пажа
с пробором
посередине. Он рассматривал ее большие карие глаза, тонкие изогнутые дугой
брови, маленький округлый нос и полные губы. Да, он видел ее раньше не одну
сотню раз. Она происходила из польских крестьян, была той же крови, что и
те, кто остались в Освенциме. Единственная разница заключалась в том, что
томившиеся там девушки были бледной тенью этой, их глаза ввалились, губы
стали тонкими и безжизненными. Наверно, когда-то и они походили на эту
девушку. Те, кто остался там... Он резко отвернулся.
Когда она пробормотала:
Спасибо, что помогли мне
, — Кеплер взглянул
на нее и попытался выдавить из себя улыбку.
— Давайте найдем место, где можно посидеть.
С трудом удерживая равновесие в движущемся поезде, он шел первым через вагон
второго класса. Большинство купе были заняты немецкими солдатами, певшими,
читавшими журналы и заполнявшие воздух сигаретным дымом. Кеплер остановился
в конце вагона и заглянул в последнее купе. В нем сидела пожилая пара
поляков — высохший старик и его тучная жена. Увидев в дверях солдата, оба
нервно заулыбались и быстро убрали свои веши со скамьи.
Кеплер вошел, опустился на сиденье около окна и положил свертки рядом с
собой. Он жестом пригласил девушку войти. Та села напротив него и все еще
прижимала свертки к груди.
— Положите их туда, — посоветовал Кеплер, кивнув в сторону верхней
полки.
Девушка покачала головой. Он пожал плечами и поудобнее уселся на жесткой
скамейке.
Супружеская пара с подозрением уставилась на него.
— Что разбилось в том свертке? — вдруг обратился он к
девушке. — Я никогда раньше не слышал такого запаха.
Девушка ответила неуверенно:
— Там был эфир.
— Эфир!
— Он предназначался для больницы в Зофии.
— А что в остальных свертках?
— Все они для больницы. В основном сульфамидные препараты, несколько
пол-литровых сосудов с эфиром, перевязочные материалы. Все это нелегко
достать.
Он кивнул, наблюдая за ее лицом. В нем читалось опасение, некоторый испуг и
любопытство. Но крестьянские черты этого лица выражали также нечто другое,
нечто тайное, будто она старалась скрыть это. Непокорность? Ненависть?
— Вы очень хорошо говорите по-польски, — отважилась сказать
девушка.
— Я родился в Зофии и вырос там. Меня зовут Кеплер. Ганс Кеплер.
— Рада познакомиться. Меня зовут Анна Крашиньская. Значит, вы едете в
Зофию?
Он кивнул.
— А я подумала, что вы, должно быть, едете на фронт со всеми остальными
в этом поезде.
Кеплер мрачно улыбнулся.
— Войска ваффен выполняют и другие обязанности, помимо сражения с
Красной армией. Мне дали двухнедельное увольнение. Вы в Зофии живете?
— Вместе с родителями. Мой отец школьный учитель, а я работаю
медсестрой в больнице.
Пока Анна говорила, он мельком взглянул на пожилую супружескую пару. Когда
начался обычный разговор, у обоих исчезла настороженность, и теперь они
сидели, закрыв глаза.
Так происходило везде. Подобное выражение, появившееся в глазах Анны, когда
та поняла, кто он, или точнее, кем он является, пока он держал в вытянутой
руке бутылку с капающим эфиром, Кеплер видел во множестве других глаз.
Страх, настороженность, недоверие. И ему хотелось крикнуть:
Эта униформа
лишь прикрывает мое тело! Снимите ее, и вы обнаружите меня, Ганса Кеплера!
Как и на станции, Анна не могла оторвать глаз от этого солдата, который
теперь разглядывал зимнюю сельскую местность. Он казался слишком молодым для
такой униформы, невинный взгляд его лица никак не вязался с эмблемой,
украшавшей его фуражку. У Кеплера были непослушные светлые волосы, которые
лежали как-то по-мальчишески неряшливо, она заметила, что глаза у него цвета
васильков в летний день. И даже тогда она заметила скрытую в его глазах
тревогу и рассеянный взгляд.
Поезд несся по заснеженной долине Вислы, трясясь и качаясь. Снова им
приходилось ждать, пропуская поезда с севера, тогда направлявшийся в Люблин
поезд каждый раз переводили на запасный путь. Будто подгоняемые отчаянием,
эти запечатанные товарные вагоны каждый раз с грохотом проносились мимо. Им,
этим таинственным поездам, надо было уложиться в срок. Они должны были
успеть к страшному месту назначения. При виде этих поездов Ганс Кеплер
закрывал глаза. Почему этот поезд не мог ехать побыстрее? Так им придется
добираться до Зофии целую вечность. Вечность...
Высокий врач стоял по другую сторону стеклянного окна, которое отделяло
операционную от комнаты для мытья рук. Поверх обычной одежды он надел белый
халат, его лицо скрывала маска, но он не входил в хирургическую группу.
Доктор наблюдал за тем, как хирургическая группа готовится к операции.
Пациент, кровь которого пролилась в повозке Милевского, ни разу не пришел в
сознание. Он лежал под стерильными белыми простынями, в нем еще чуть
теплилась жизнь.
Милая святая Дева Мария, — думал врач, — не дай ему умереть.
Позволь ему жить столько, чтобы он смог рассказать о том, что случилось
.
Доктор боролся с невыносимым желанием достать сигарету и от волнения
покусывал нижнюю губу. То, что рассказал крестьянин, потрясающая история,
которую, теряя сознание, торопливо и бессвязно пролопотал этот истекавший
кровью мужчина, казалась ему совершенно невероятной. Не моргая, врач следил
за движениями сверкавшего в ярком свете операционной скальпеля. Он снова
повторил про себя:
Милая святая Дева Мария, не дай ему умереть. Эта история
не может быть правдой. Такого просто не может быть
.
— Перекусить не желаете?
Кеплер резко поднял голову. Он прищурил глаза и посмотрел на польскую
девушку, которая, разложив еду, готовилась обедать. Она предложила ему кусок
твердого сыра.
— Нет, спасибо.
Кеплер снова уставился в окно. Светало, день вступал в свои права. Который
час? Он успел вздремнуть? Вдруг его охватила тревога, и он посмотрел на
сидевшую напротив девушку. Ее лицо ничего не выражало, а взор, устремленный
вдаль, был безмятежным. Если бы он вскрикнул, если бы сказал что-нибудь во
сне — пусть даже одно слово о том ужасном бремени, которое нес, — на ее
лице был бы заметен испуг.
— У меня есть своя... — начал он, доставая вещевой мешок, который
лежал у него в ногах. Порывшись в нем, он извлек большой кусок кровяной
колбасы и шоколад.
Три пары широко раскрытых глаз тут же устремились на него. Кеплер отрезал
несколько толстых кусков колбасы и предложил их не поверившей своим глазам
пожилой супружеской паре. Мужчина, робея, жадно взял их и пробормотал:
Благодарю
. Затем, виновато пожав плечами, он разрезал эти куски на более
тонкие.
Когда Анне предложили кусок, она взяла его, не сказав ни слова, но
улыбнулась и тут же начала есть. Затем он разломил шоколад и предложил
несколько кусочков пожилой паре, супруги взяли их со словами благодарности.
— Сударь, мы так давно не пробовали шоколада. Мы отвезем его внукам на
Рождество.
Завернув свой кусок шоколада, Анна сказала:
— Я уже два года не ела шоколада. За десять грошей приходится много
работать.
— Тогда возьмите. — Кеплер положил ей на колени оставшийся шоколад
и начал нарезать себе колбасу.
Анна изумленно смотрела не него.
— Я не возьму его! Почему вы отдали мне весь шоколад? Избегая смотреть
ей в глаза, Кеплер отправил себе в рот кусок крошившейся черной колбасы.
— Я же говорил, что у меня его достаточно. Через две недели, когда
вернусь на службу, я получу еще.
Девушка спрятала шоколад в кармане пальто и как бы невзначай
поинтересовалась:
— Герр Кеплер, вы служите в этих местах?
Да, — с горечью подумал он, — я служу в охране концентрационного
лагеря
. Но вслух он произнес:
— В тридцати километрах от Кракова. Сижу за письменным столом и
перекладываю бумажки.
Она снова улыбнулась, и эта улыбка была первым проявлением доброты, которой
Кеплер удостоился за полтора года.
Вдруг кровяная колбаса застряла у него где-то на полпути к желудку. Эта
неприятная масса никак не хотела продвигаться дальше, когда Кеплер вспомнил,
какой ценой оплачена еда, которую он сейчас поглощал. Ганс повернулся к окну
и увидел, как в стекле изредка мелькает его лицо, но и этого было
достаточно, чтобы заметить покрывшие его капли пота.
Он резко встал, напугав всех, и положил оставшуюся колбасу Анне на колени.
— Отвезите это своему отцу, школьному учителю. У меня ее еще много, к
тому же что-то не хочется есть.
Кеплер произнес это вымученным, напряженным голосом. Затем он перешагнул
через их ноги, вышел в коридор и добежал до туалета, оказавшегося, к
счастью, незанятым. Встав над унитазом, он терпеливо ждал, пока качавшийся
поезд не поможет ему избавиться от куска колбасы. Наконец кусок беззвучно
выскочил из его рта и рассыпался на рельсах.
Он выпрямился и подошел к открытому окну в конце вагона, через которое
влетали струи холодного пронизывающего воздуха и горсти снежинок, и, стоя
перед ним, подумал:
С какой стати в Зофии я почувствую себя иначе? Там мне
будет так же плохо. Кошмары и там не оставят меня в покое. А через две
недели придется возвращаться
.
Кеплер вернулся в купе и тяжело опустился на свое место, избегая любопытных
взглядов попутчиков. Он смотрел на снег за окном и чувствовал, что Зофия
становится все ближе, вместе с тем растет неизбежная потребность рассказать
кому-то обо всем, что он знал. Сейчас у него не было сомнений в том, что
придется избавиться от тяжкого груза ведомой ему тайны, если он не хочет
сойти с ума. В глубине души Ганс Кеплер понимал, что он предатель, и это
обстоятельство вкупе с ужасной тайной, которую он хранил, делало из него
мученика.
— Сигарету, герр Кеплер? — предложила Анна Крашиньская.
Он взглянул на ее сигареты. Сорт
Damske
, который сперва производился для
женщин и заполнялся табаком лишь наполовину. Другую половину занимал
хлопчатобумажный фильтр, но сейчас только эти сигареты были ей по карману.
Кеплер вспомнил сигареты из отличного табака, лежавшие у него в вещмешке,
дефицитный сорт
Plaske
, упакованный в хрустящую картонную коробку и
доступный только избранным. Но он не отказался, тронутый тем, что она
поделилась оставшимися у нее двумя сигаретами.
Оба курили и молчали, пока поезд преодолевал последние километры пути.
Наконец поезд остановился на станции Зофия.
Собрав все свои свертки и сумев удержать их в руках, Анна поблагодарила
Ганса Кеплера за его помощь и еду и поспешно вышла из поезда. Неторопливо
застегивая пуговицы шинели, Кеплер увидел через окно, как хорошенькая
девушка бросилась в объятия мужчины, стоявшего на покрытой снегом платформе.
Кеплер наконец вышел из поезда и направился к станции, он обрадовался тому,
что его никто не встречает. Был канун Рождества. Прежде чем явиться к
бабушке, ему надо было выполнить одну обязанность. Мысль об этом пришла ему
в голову, когда поезд приближался к дому.
Костел Святого Амброжа стоял в центре города, в дальнем конце большой
мощеной площади, напротив нацистского штаба. Это был большой храм в
готическом стиле со шпилями, черневшими среди падающего снега. Его украшали
статуи средневековых святых и защищали выстроившиеся кольцами горгульи.
Ганс Кеплер поднял глаза на изысканно украшенные дубовые двери. Прошло уже
много лет с тех пор, как он заходил в храм, хотя до этого, в детстве, он был
ревностным католиком. За годы в гитлерюгенде пришлось отказаться от этой
присущей ему польской черты, а совсем недавно он принял модную религию,
именуемую СС. Однако теперь, снова стоя на ступенях костела, где его
крестили и впервые причащали, Кеплер ощутил умиротворение, какого не
испытывал уже много месяцев.
Сняв фуражку, он поднялся по ступеням, потянул на себя дверь и вошел. Его
тут же окутали тепло и запах благовоний, побудив опустить вещевой мешок и на
мгновение застыть на месте.
Кеплер взглянул на неф и слева вдали увидел маленькие деревянные
занавешенные кабинки, за которыми священники принимали исповеди. Несколько
прихожан стояли в очереди, другие у алтаря шептали слова покаяния.
Кеплер опустил пальцы в стоявшую справа чашу со святой водой, коснулся ими
лба, сердца и плеч, затем, прежде чем пересечь сводчатую нишу и подойти к
исповедальне, опустился на одно колено, повернувшись к алтарю. Глядя на
распятие, висевшее над дарохранительницей, он почувствовал, что его руки
стали влажными, а на лице выступил обильный пот, который тут же пропитал
воротник шинели. Он встал и почувствовал дрожь в коленях, когда заметил, что
одна исповедальня освободилась. Кеплер раздвинул бархатные занавески и
вошел. Он опустился на колени, перекрестился и пальцем коснулся распятия,
которое висело над маленьким закрытым ставнями окошком, по другую сторону
которого находился невидимый священник. Еще мальчиком он впервые
исповедовался именно в этой кабинке. Его сердце стучало так громко, что он
почти не расслышал, как ставня со скрипом скользнула в сторону и священник
наклонился к нему. Через мелкую решетку разделявшей их сетки Ганс мог едва
различить очертания головы священника. Тот что-то шептал. Прошла целая
вечность, пот лился на его стиснутые кулаки. Кеплер услышал шепот
священника:
— Да?
Ганс издал сдавленный звук.
— Сын мой, случилось что-то дурное? — тихо спросил священник.
— Отец, я...
Кеплер вытер руки о шинель. Он так безудержно трясся, что боялся, как бы не
опрокинуть всю исповедальню.
— Отец, отпустите мне грехи, не спрашивая меня о причине!
— Ты болен? — раздался ласковый голос священника. — Может,
нам лучше поговорить у меня?
— Отец! — выпалил он. — Отец... с моей последней исповеди
прошло много лет. Благословите меня...
Священник снова стал шептать, и Кеплер, наконец собравшись с духом,
заговорил, и слова полились гораздо легче.
— Отец, я должен вам кое в чем исповедаться...
Глава 2
Доктор Ян Шукальский медленно спускался по лестнице со второго этажа
больницы и, преодолевая каждую ступеньку, прислушивался к своим тяжелым
шагам. Хромота из-за поврежденной в детстве ноги, после чего та осталась
немного искривленной, была более заметна именно в такие моменты, когда он
сильно уставал. Тогда он казался старше своих тридцати лет. Доктор
задержался внизу лестницы и посмотрел на длинный тусклый коридор, который
вел к его кабинету. Накануне Рождества 1941 года в этом коридоре царила
зловещая тишина, несмотря на то, что все пятьдесят с лишним коек были
заняты. Сейчас доктору хотелось быть дома вместе с женой и сыном. Но он не
мог покинуть больницу. Пока не мог. Видимо, ему придется задержаться
довольно долго. Цыган еще не пришел в сознание.
Доктор взглянул на часы. Половина седьмого. Он прошел большую часть
коридора, открыл дверь своего кабинета и включил свет.
Одна лампочка, висевшая над головой, освещала скудную меблировку, состоявшую
из простого деревянного стола, вращающегося стула с решетчатой спинкой, еще
двух стульев с такими же спинками и деревянного картотечного шкафа в углу. В
одной стене был встроенный мраморный камин, но его забили досками и на
каменной плите очага установили современную батарею парового отопления.
Он устало сел за простой деревянный стол и протер глаза. Больше всего его
беспокоил цыган... Он посмотрел на потолок, через который проступило влажное
пятно. Это лишено всякого смысла. Невероятная история, которую крестьянин
Милевский составил из обрывков произнесенных раненым в бреду, никак не могла
быть правдой. И тем не менее, как объяснить его состояние и то
обстоятельство, при котором Милевский нашел цыгана? И почему он оказался
совсем один? Это сбивало с толку. Шукальский никогда не встречал цыган,
которые ходили бы в одиночку. Они всегда, несмотря ни на что, ходили вместе,
хотя бы по двое, но никогда в одиночку. А вот этот как раз оказался совсем
один на снегу у края фермы Милевского с простреленной головой. С губ
охваченного лихорадкой цыгана срывались самые невероятные слова. Он говорил
о каком-то массовом расстреле...
Шукальский покачал головой, будто отгоняя подобные мысли, и повернулся к
радио, стоявшему на дальнем конце его стола. Он уже хотел было включить его,
чтобы избавиться от гнетущей тишины, внести в это помещение какое-то
оживление, как вспомнил, что его любимые программы, польские танго, которые
сочиняли и играли под управлением великих современных музыкантов Голда и
Питерсбурга, больше не передавались. Видно, Голд и Питерсбург были евреями.
Отдернув руку от радио, он услышал, что в дверь постучали.
— Да? — крикнул он.
Дверь чуть приоткрылась, и в нее заглянула его ассистентка, доктор
Душиньская.
— Я вам помешала?
— Нет, нисколько. Входите.
— Ян, я только что со второго этажа. Минуту назад цыган пришел в себя.
Шукальский вскочил на ноги.
— Что? Почему меня не предупредили?
— Не хватило времени, — ответила Душиньская. — Я случайно
взглянула на лежавшего рядом с ним больного и заметила, как цыган открыл
глаза и начал говорить. Спустя несколько секунд он снова впал в кому.
— И?
Ассистентка взглянула на него через тускло освещенную комнату и, заметив,
что ложбина меж его бровей стала глубже, серьезно заявила:
— Все, что говорил крестьянин, правда.
Доктор снова сел и пригласил Душиньскую последовать его примеру.
— Как у него с основными показателями состояния организма?
— К сожалению, не очень хорошо. Кровотечение из раны в голове
остановлено, но я уверена, что у него воспаление легких.
— В хирургической вы для него сделали все, что могли, — сказал
Ян. — Больше вряд ли можно было что-либо предпринять. Все же сколько он
пролежал на снегу обнаженным?
— С того момента, как произошел массовый расстрел, до того часа, когда
Милевский его обнаружил, цыган пролежал в снегу почти двенадцать часов. Ян,
неужели все это возможно?
Не получив ответа, доктор Душиньская откинулась на спинку деревянного стула
и некоторое время разглядывала лицо главного врача больницы.
— Давайте еще раз взглянем на этот невероятный случай, рассказ
цыгана, — вдруг заговорил Шукальский. — Он вместе со своим табором
— всего около ста человек, среди которых были мужчины, женщины и
дети, — расположился лагерем в лесу, когда нагрянули немецкие солдаты.
Цыган говорил, что сопротивления не оказывалось. Немцы просто подошли к ним,
направили на них дула автоматов, заставили собраться вместе и отвели на
опушку леса. Здесь всех цыган заставили вырыть в снегу длинную и глубокую
яму, вроде траншеи, после чего немцы выстроили их вдоль края ямы, приказали
раздеться догола и сложить одежду на снегу аккуратными кучками. Затем немцы
убили всех, одного за другим, выстрелом в затылок — мужчин, женщин,
детей, — следя за тем, чтобы они падали в яму лицом вниз. Нашего цыгана
пристрелили одним из последних. Если верить его словам, то он был еще жив,
когда немцы начали засыпать эту братскую могилу землей и снегом, но, дойдя
до того места, где лежал наш цыган, немцы сработали небрежно и засыпали его
лишь наполовину. Он говорит, что лежал неподвижно под телом женщины, чтобы
не выдать себя, и долго ждал, пока немцы не уйдут, после чего выбрался из-
под тел и по снегу отполз подальше от этого места. В конце концов ему как-то
удалось добраться до фермы Милевского. Вы так представляете себе его
рассказ?
Душиньская прошептала:
— Да, — затем более твердым голосом спросила: — Но зачем? К чему
немецким солдатам так поступать? Солдаты воюют с солдатами, так бывает на
войне. Но это бессмысленное убийство ни в чем неповинных людей!
Лицо Яна Шукальского стало гневным.
— Моя дорогая Душиньская, я сам усомнился в этом, но нет никаких причин
не верить этому человеку.
Наступило тяжкое молчание, столь осязае
...Закладка в соц.сетях
