Жанр: Любовные романы
Ночной поезд
...удьте, что нам сегодня вечером еще раз придется провести стерилизацию,
прежде чем засеять бактерии.
Наблюдая, как прозрачная жидкость выливается в колбы, отец Вайда сказал:
— Вы думаете, нас ждет казнь, если обнаружится, что мы их дурачим?
Шукальский не отрывал глаз от жидкости.
— Отец, мы должны молиться, чтобы все закончилось только этим. Всего
несколько недель назад к нам для лечения привезли женщину, она страдала от
недоедания и воздействия перемен погоды. И ей, как и тому бедняге цыгану,
было о чем рассказать. И вот что она поведала. С месяц назад в ее деревню
пришли нацисты. Пиотр, это недалеко отсюда. Как ты догадываешься, они
собрали всех евреев на городской площади. Нацисты загнали всех здоровых
мужчин в грузовик и уехали. Куда — одному богу известно. Когда грузовик,
сопровождаемый криками и плачем женщин, моливших о пощаде, скрылся из виду,
нацисты забрали их всех и сбросили в городской колодец, всего двадцать семь
человек. Затем они начали засыпать колодец гравием, пока те, которые
держались над водой, не были погребены живыми под землей. Мой друг, думаю,
нет сомнений в том, как с нами поступят нацисты, если обнаружат что-нибудь.
Можно лишь гадать о виде казни, какой они предпочтут.
Мария оторвалась от своей работы, и Ян заметил, как побелело ее лицо. Он
подумал:
Теперь мы тоже участвуем в войне
.
— Через час мы должны засеять среду, — сказала Мария, — и
завтра в это же время вакцина будет готова.
Шукальский задумчиво посмотрел на свою ассистентку. Когда дело касалось
лабораторной работы и подготовки, которую она получила в Государственном
институте гигиены в Варшаве, он признавал компетентность своей сотрудницы.
Ян взял из инкубатора накрытую чашку Петри и взглянул на нее.
— Я раньше слышал о бактериологической войне, но должен признаться, что
мне как-то не по себе, если подумать, будто наши жизни и в самом деле
зависят от микробов в этом сосуде. Если эксперимент на Кеплере не удастся...
Мария убавила температуру и выпустила пар. Колбы Колле убрали из
дезинфекционной установки и поставили на стол, чтобы дать студню охладиться
и затвердеть. Затем Мария взяла стерильную пипетку и, пока Шукальский
подносил пламя к верху каждой колбы, она опустила один кубик эмульсии
протеуса в желатинообразную среду, и та расплылась по поверхности. Когда все
колбы были закупорены, отец Вайда поместил их в картонную коробку, чтобы
перенести в инкубатор, стоявший в подземном склепе костела.
— Обязательно проследите, чтобы температура была установлена на
тридцать семь с половиной градусов, — предупредила Мария, — и
храните колбы при этой температуре всю ночь и завтрашний день. Завтра
вечером вам снова придется доставить их сюда.
— Это страшно рискованное дело, — заключил священник, прижимая к
себе коробку, будто в ней лежала драгоценная священная реликвия.
— Иного пути нет, — ответил Ян. — К сожалению, нам в той
лаборатории понадобится оборудование. До завтра, Пиотр.
Когда он ушел, врачи остались, чтобы прибрать лабораторию. Они бросили все
оставшиеся бактерии протеуса в чашку Петри, а первоначальную бульонную
культуру — в большую глиняную банку для отбросов, стоявшую под одной из
раковин. Затем оба вышли из больницы.
С того места на лестничной площадке, откуда открывался вид на дверь в
лабораторию, Леман Брюкнер, присев в тени, наблюдал, как три заговорщика
покидают больницу.
Любопытство привело Лемана Брюкнера в лабораторию спустя пять минут после
того, как врачи и священник ушли. Леман Брюкнер запер лабораторию и,
спускаясь по лестнице к выходу из больницы, вдруг услышал голоса. Он
затаился и начал подслушивать. К сожалению, голоса звучали приглушенно и
слов нельзя было разобрать. Хотя в том, что врачи трудились в лаборатории
после окончания рабочего дня, не было ничего необычного, однако присутствие
священника показалось странным и особенно то обстоятельство, что тот покинул
больницу, унося с собой какую-то коробку.
Брюкнер осторожно вошел в лабораторию и подождал немного, прежде чем
включить свет. Он внимательно оглядел помещение.
Все было чисто и в полном порядке. Не осталось никаких следов, по которым
можно было бы догадаться о том, чем они тут занимались. Подняв крышку
большой глиняной банки, он заметил выброшенное блюдце Петри и пробирку.
Блюдце было закрыто и невредимое лежало поверх разбитого стекла. Он
осторожно достал блюдце и при свете начал наклонять его то туда, то сюда,
изучая рыхлую поверхность студня и удивляясь тому, что к нему не прикреплена
этикетка.
Брюкнер знал простой способ, как выявить, что это. Он зажег бунзеновскую
горелку, поднес пламя к палочке для размазывания материала и, найдя остатки
бактерии протеуса на студне, засеял ее на свежую питательную пластинку.
Затем он пометил крышку:
Л.Б. 29 декабря 1941 г.
и задвинул пластинку
в глубь инкубатора.
Он выключил свет, убедился, что хорошо запер дверь, и решил через день-два
взглянуть на эту пластинку.
Глава 11
Давид ехал впереди на лошади, а Брунек следовал сразу за ним на немецком
мотоцикле. Далеко позади них пешком шли вдоль реки восемнадцать мужчин и
женщин, все были вооружены. Один из шедших — Антек Возняк — нес химикаты,
которые у моста предстояло смешать, чтобы получить взрывчатую смесь.
Стоял пронизывающе холодный день, пятый после Рождества, над замерзшей рекой
со свистом проносился жестокий ветер. Все они шли добровольно, полные
убеждения, что единственный выход — это действовать.
Давид повернулся лицом к суровому ветру. Он был полон решимости бороться.
Когда удастся заполучить оружие из этого поезда, группа сможет многое.
Накануне вечером они даже завели разговор о том, как уничтожить важный для
нацистов склад. Без него Зофия для немцев теряла всякое значение.
Однако для осуществления такого плана необходима артиллерия и люди, так как
склад занимал большую площадь и усиленно охранялся. Давид еще раз предложил
остановить один из жутких поездов, идущих в Аушвиц, и набрать бойцов из
заключенных. И снова Брунек и Мойше отговори вал и Давида от столь
безрассудной идеи:
— Где мы скроем столько людей? Как их прокормить и позаботиться обо
всех?
Но Давид оставался непреклонен. Он знал, что настанет время и им придется
заняться этими поездами, чтобы набрать бойцов. А они с Авраамом будут
готовы.
Наконец отряд подошел к мосту, соединявшему обе стороны реки. Кругом стояли
припорошенные снегом сосны с повисшими низко над землей ветвями. Партизаны
разместились по заранее обозначенным местам. Давид, Брунек и Антек
расставили всех перед началом операции, подбодрили их, и вскоре над Вислой
снова воцарилась тишина. Двадцать вооруженных людей, стоявших наготове в
лесу, были незаметны.
Пять повозок и лошадей также были скрыты и замаскированы на берегу реки.
Эдмунд Долата снова выполнил их просьбы. Восьми мужчинам, которым удалось
незаметно выскользнуть из Зофии, надо было перевезти груз поезда в заранее
подготовленный тайник недалеко от пещеры. Это были надежные, заслуживающие
доверия люди, решительно принявшиеся за порученное дело.
Чуть ранее Давид Риш добрался на лошади до города Дуброва и наблюдал за
погрузкой поезда. Затем он быстро прискакал к пещере и сообщил, что видел
два товарных вагона, груженных винтовками, пулеметами и боеприпасами, и еще
один вагон, забитый гранатометами и минометами. Все это, а также вагоны-
платформы с танками предназначались для русского фронта. Около пятидесяти
солдат охраняли поезд. Затем Давид известил Долату, тот раздобыл повозки и
сумел незаметно для Дитера Шмидта доставить их к реке.
Сейчас эта горстка бойцов Сопротивления с надеждой и опасением всматривалась
в падающий снег.
Леокадия Чеховска, убрав перехваченные густые волосы под вязаную шапку,
держала палец на спусковом крючке винтовки и терпеливо ждала на своей
позиции у подъема к рельсам. В двадцати метрах она видела Авраама Фогеля,
молодого скрипача, рассеянно державшего винтовку у ноги. Леокадия невольно
улыбнулась. Этот парень не солдат, всегда мечтает, говорит, как поэт, будто
витает где-то на грани действительности. Однако он был храбр, и это вызывало
восхищение. Все же он не освоился со своим положением, но то же самое можно
было сказать и об остальных членах группы. Они показались бы смешными, если
бы их не подстерегала смертельная опасность.
Именно по этой причине боец движения Сопротивления Леокадия Чеховска
безгранично гордилась своими товарищами. Вот Эстер Бромберг в мужской шинели
до пят застыла в сугробе и поеживалась. Казалось, что стоит только этой
крохотной женщине поднять винтовку, как она опрокинется. Старик Бен Якоби
играл солдата и подчинялся приказам Брунека, отдавая честь, а теперь стоял
среди сосен с трясущимися коленками. Леокадия уважала, жалела и любила их
всех, восхищалась тем, что они с такими небольшими силами рвались в бой.
С тех пор, как ее мужа забрали в вермахт, молодая женщина из Торуни
принимала активное участие в подполье, подвергаясь такому же риску, как и ее
соотечественники, и был полна решимости не дать нацистам совсем поработить
страну. Она никогда не теряла надежду, что муж еще жив, хранила в своем
сердце, словно знамя, память о нем и его любви, черпая в этом силы. Леокадия
сражалась в польском Сопротивлении уже почти два года. Она перемещалась из
одного края в другой, участвовала в боях. В некоторых местах она
присоединялась к организованным группам польской армии — летчикам, морякам,
пехотинцам и кавалеристам, сохранившим подвижность, боеспособность и
наносившим противнику ощутимые удары. В других местах она встречала группы
вроде этой, состоявшие из разных гражданских лиц, старых и молодых, не
подготовленных к боевым условиям, но движимым той же самой горячей любовью к
родине и ненавистью к нацистам.
Поднялся ветер, вдали раздался вой одинокого волка и эхом пронесся среди
деревьев. Видно, температура падала, и все признаки говорили о том, что
близится снежная буря. А вдоль железнодорожной линии тем не менее царил тот
же безмятежный покой.
Леокадия взглянула на ту сторону железной дороги и увидела метрах в тридцати
от себя Давида Риша. Его темные пылавшие глаза, как это часто бывало,
следили за ней, и сердитая гримаса исказила его красивое лицо. Давид смотрел
на нее пристально и загадочно, вынуждая Леокадию снова думать о нем. За пять
дней ее пребывания в пещере они мало говорили друг с другом, но она часто
ловила на себе его взгляд. Леокадия догадывалась о буре, бушевавшей в его
душе; про себя она могла сказать то же самое. Молодая женщина думала, что
понимает Давида, быть может, лучше, чем кто-либо другой, и она также
чувствовала, что он знает это. Но Давид Риш был сердитым молодым человеком,
не доверявшим неевреям. Возможно, в другое время при других обстоятельствах
она могла бы полюбить такого человека...
Она постаралась отогнать подобные мысли. Ни одному мужчине эта женщина не
позволяла приблизиться к себе. Не было времени, не осталось места для любви
и нежности, по крайней мере сейчас, когда идет война и льется кровь. Брунек
и Антек были добры к ней, защищали ее, делились с ней едой и с первого дня
поняли, что Леокадия недоступна для мужчин, так что оба научились
воспринимать ее как любого другого бойца. Именно такое отношение устраивало
ее, пока не закончится война и муж не вернется к ней.
Леокадия отвернулась от Давида и продолжала следить за железной дорогой.
Матушек, потевший от страха и напряжения, старался не двигаться в тесном
пространстве бочки. Ему приходилось все время напоминать себе о трех флягах
нитроглицерина, которые он согревал на своем теле. Он понимал, если сделать
резкое движение, то все погибнет, на рельсах тут же появится огромная дыра,
а от него останется лишь маленькое облачко пара. Ожидание казалось
бесконечным, но наконец послышалось размеренное дыхание приближавшегося
поезда.
Паровоз и двадцать вагонов с грохотом остановились как раз перед мостом, и
партизаны увидели, что паровоз встал как раз над Брунеком Матушеком. Слыша,
как нацисты, хрустя сапогами по снегу, приближаются к мосту, Брунек
осторожно приподнял крышку бочки, толкнул ее вверх и сдвинул в сторону. Он
осмотрел дно паровоза. С этого угла массивные штоки толкателей и огневая
коробка казались ему странными. Он осмотрел огромную ось колес, надеясь, что
к ней удастся прикрепить пружинную клемму. Нацисты не спеша шли через мост,
все тщательно осматривая в поисках следов саботажа.
Прошло десять долгих минут, солдаты дали машинисту сигнал, что можно
тронуться в путь. Машинист подал поезд назад так, чтобы сомкнуть места
соединений, затем двинул его вперед. Матушек ждал, когда рванувшие вперед
вагоны перейдут в плавное движение. Быстрым и ловким движением он в
последний миг успел подсоединить взрывчатку к паровозу. Следующую флягу он
подсоединил к большому вагону-платформе, груженному тяжелой артиллерией, а
последнюю флягу прикрепил к вагону, который находился ближе к концу поезда.
Казалось, что его руки работают легко, пока тяжелая техника грохотала над
его головой. Как только последняя фляга была прикреплена, он снова нырнул в
бочку и задвинул над собой крышку. Присев в темной бочке, Матушек ждал, а с
его лица градом лил пот.
Окутывая девственную природу клубами дыма, локомотив с пыхтением пересек
мост и оказался на другой стороне. Через несколько секунд, показавшихся
вечностью, громадные колеса паровоза достигли незакрепленного рельса, под
которым была зарыта фляга с нитроглицерином и раскачали чувствительную к
ударам жидкость до точки взрыва. Сначала взорвалась фляга под рельсом, через
секунду взорвался паровоз, затем два вагона. Мощный фейерверк на короткое
время озарил зимний пейзаж, посыпались искры, поднялись облака дыма, куски
металла взлетели к небу. Затем в двух местах рухнул мост, и его центральная
часть, потерявшая опору, опасно накренилась.
Спустя секунду мост не выдержал и вместе с вагонами рухнул в реку. Звук
ломавшегося льда наполнил лес оглушительным ревом, поезд наполовину
погрузился в воду, и все снова затихло.
Партизаны выскочили из-за деревьев и начали стрелять по всему, что
двигалось, уничтожая солдат, которые пытались спастись. Спустя десять минут
все нацисты были убиты.
Брунек руководил спуском к реке, отдавая приказы своим товарищам. Те
бросились вниз по заснеженным берегам и побежали к плававшим льдинам. Брунек
остановился, выпустил осветительную ракету, давая сигнал Долате выводить
повозки из укрытия. Следующие минуты пролетели быстро, все грузили ящики с
оружием и боеприпасами в повозки.
Лошади становились на дыбы, брыкались и от страха выкатывали глаза.
Партизаны спотыкались и пытались удержаться на льду, многие из них промокли
в ледяной воде. Все это время неистовый ветер поднимал снежную бурю и гневно
носился над рекой.
Когда вагоны разгрузили и из обломков извлекли уцелевшее оружие, Долата дал
сигнал уходить. С поразительной четкостью люди, пришедшие на помощь из
Зофии, быстро повели лошадей назад к берегу реки и направились к месту
назначения.
Остальные партизаны согласно плану рассеялись, и каждый своей дорогой начал
пробираться к пещере, а Брунек Матушек и Антек Возняк сели на мотоцикл.
Давид Риш, промокший насквозь и посиневший от холода, схватил Леокадию и
потащил прочь от реки.
Он быстро повел ее к тому месту, где привязал свою лошадь. Не говоря ни
слова, она забралась на лошадь позади Давида и обняла его, когда кобыла
пустилась галопом.
Спустя короткое время снежная метель переросла в пургу и вскоре замела следы
уходивших партизан.
Окончательный этап приготовления вакцины начался в девять часов вечера.
Мария прибыла первой и уже вешала пальто, когда вошел отец Вайда, неся
картонную коробку с колбами Колле.
— На этот раз было нелегко, — сказал он, чуть запыхавшись, и
положил коробку на стол. — Пока я шел сюда, меня два раза чуть не
задержали. Сегодня у Сандомежа взорвали мост, когда через него шел поезд, и
Дитер Шмидт совсем взбесился. Его люди рыщут кругом, всех допрашивают и
многих увели в нацистский штаб. У меня ушло почти полчаса, чтобы добраться
до больницы. — Он снял шляпу и пригладил руками волосы. — Доктор
Душиньская, меня дважды чуть не поймали.
Мария задумчиво кивнула.
— Люди Дитера останавливали меня несколько раз, пока я шла сюда из
дома. Этот взрыв — самая смелая операция, какую до сих пор осуществило
подполье. — Вздрогнув, она потерла руки. — Если партизаны и дальше
будут действовать в таком духе, они добьются того, что нацисты казнят всех
жителей Зофии.
— К счастью, — сказал Вайда, подходя к двери, — этот мост
находится вне нашей территории, иначе он, думаю, уже казнил бы за это весь
город.
В этот момент распахнулась дверь и быстро вошел совсем бледный Ян
Шукальский. Мария и Пиотр молча уставились на него. Доктор Шукальский
медленно снял пальто, стряхнул с него снежинки и машинально водрузил на
вешалку у двери. Он пригладил волосы, глубоко вздохнул и повернулся к своим
друзьям.
— Они убили собаку. Это произошло час назад. Маленькая Дьяпа...
— Ян, — произнес священник, шагнув к нему.
Но Шукальский жестом руки приказал ему молчать.
— Я ходил домой обедать и собирался вернуться в больницу. Двое из
солдат Дитера Шмидта встретили меня на ступеньках моего дома. Катарина
прощалась со мной у двери, и Александр был рядом с ней. Солдаты встали
передо мной и спросили, куда я иду. Я не успел ответить, как один схватил
меня за руку. В этот момент откуда-то выскочила маленькая Дьяпа и бросилась
ему в ноги. Он... — Доктор провел ладонями по лицу. — Солдат
достал оружие и выстрелил в собаку. Какой ужас! Я был ошарашен и просто
застыл на месте. Александр расплакался, а второй солдат смеялся. Тот, кто
убил собаку, отшвырнул ее ногой, второй... он спросил меня, не плачет ли
Александр потому, что они только что убили его брата. Это все произошло,
словно в кошмаре.
— Ян, сядьте, успокойтесь.
Отец Вайда выпрямился и серьезно посмотрел на Марию. При искусственном
дневном свете ее лицо было очень бледным, странные тени легли на глазницы и
щеки. На нем была печать ужаса.
— Шмидт знает, что мы что-то затеваем! — прошептала Мария. —
Дитер Шмидт знает!
— Нет, он не знает, — тут же ответил священник, пытаясь побороть
собственный страх. — Ему хочется, чтобы мы думали, будто он знает. Но
оглянитесь вокруг, доктор, оглянитесь вокруг себя!
Мария покрутила затекшей шеей и удивленно посмотрела на искривленные,
извивающиеся кольца лабораторного аппарата, которые переплетались, словно
кружева, в игре света и теней. Однако он ей показался незнакомым, помещение
приобрело какой-то зловещий, почти угрожающий вид.
— Мы одни, — прошептал священник. — Нас никто не потревожит.
Если бы Шмидт что-то пронюхал, он уже был бы здесь и не без удовольствия
уничтожил бы нашу лабораторию, а нас увел бы в особый подвал. Доктор, мы все
еще в безопасности. Но долго так не может продолжаться.
Ян сложил руки и сжимал их до тех пор, пока не побелели пальцы.
— Должен признаться, что у меня возникали сомнения насчет эпидемии и в
том, что нам удастся провернуть все это. Но теперь я считаю, что у нас нет
иного выбора. Честно говоря, я начинаю подумывать, что следовало давным-
давно заняться этим.
Все трое посмотрели друг на друга и кивнули в знак согласия. Мария спросила:
— Кто эти люди? Ян, кто в Зофии участвует в Сопротивлении?
— Не знаю. Они тщательно скрываются. Вряд ли их штаб находится в этом
городе, но я этого не знаю.
Священник сказал глухим голосом:
— Ян, возможно, нам следует помочь им. Шукальский удивленно взглянул на
своего друга.
— Что?
— Ян, они сражаются, рискуют своими жизнями и кое-чего добиваются. Быть
может, для нас тоже наступила пора начать борьбу с фашистами так, как мы это
умеем.
Доктор раздумывал над его словами, затем покачал головой.
— Пиотр, вряд ли это самый лучший путь. Да, они кое-чего достигают, но
это лишь временный успех. В конце концов они потеряют столько же своих
людей, сколько убивают нацистов. Наш путь лучше, Пиотр. Мы втроем пассивным
сопротивлением добьемся успеха. Мы спасем много жизней и не прольем ни капли
крови.
— Он прав, — согласилась Мария. — Взрыв мостов может на время
задержать нацистов, но не остановить их. Наш путь должен быть лучше.
Отец Вайда смиренно кивнул.
Оба врача принялись за работу, и, пока текли минуты, отец Вайда внимательно
наблюдал за улицей. По тротуару парами с винтовками на плечах разгуливали
солдаты. Он взглянул на обоих врачей, занятых работой и подумал:
Их борьба
не менее смелая и опасная, чем борьба тех, кто ведет ее на Висле. Они правы:
единственный путь победить нацистов — перехитрить их
.
— Все уже почти готово? — тихо спросил он. Ян кивнул. Отец Вайда
покачал своей большой головой. — Ян, я все еще не понимаю, как вы
думаете проделать все это. Невозможно разыграть эпидемию. Кто-то обязательно
проболтается.
— Кто? Из нас троих уж точно никто не проболтается. Кеплер тоже ничего
не скажет, он рискует не меньше нас. Кто проболтается?
— Кто-то из тех, кому вы сделаете прививку!
Ян Шукальский хитро улыбнулся.
— Мой друг, вы меня недооцениваете. Я не собираюсь больше никого
посвящать в нашу тайну.
Брови священника взмыли вверх.
— Как вы тогда предполагаете привить тысячу людей, не сказав им, что вы
делаете?
— Как ни удивительно, это самая легкая часть. А вот над тем, что
случится потом, надо будет поломать голову. Пиотр, на ваш вопрос могу
ответить, что мы с Марией преподнесем вакцинацию как протеиновую терапию
любому, кто придет в больницу хоть с малейшим симптомом тифа. Я хочу
сказать, что любой, кто придет к нам с недугом, простудой, лихорадкой, болью
в спине или в ногах получит укол в рамках протеинового лечения — пациенты
будут по крайней мере так считать.
— А почему именно эти люди?
— Чтобы позднее, когда пробы крови уйдут в Центральную лабораторию
Варшавы, я смог доказать, что пациенты с самого начала пришли ко мне с
симптомами тифа. Вы следите за моей мыслью? Допустим, ко мне придет человек,
и пожалуется на головную боль. Я сообщу, что у него тиф, и сделаю укол,
заявив, что это протеиновая терапия. Через семь дней я возьму у него обычную
пробу крови, которую отправлю в Центральную лабораторию. Так вот, если наша
вакцина сработает, лабораторный анализ крови этого человека будет
положительным, а это означает, что он болен тифом. Хотя пациент сам ни о чем
не догадается, специалисты в Варшаве внесут его в список больных тифом. А я
с помощью своих записей смогу доказать, что он явился ко мне с симптомами
этой болезни.
Отец Вайда в раздумье наморщил лоб.
— Но ведь в самом деле у него никакого тифа не будет.
— Нет, но анализ крови покажет, что тиф у него есть. А когда наберется
достаточное количество таких результатов, сами немцы объявят в этом районе
карантин. Они не заявятся сюда проводить расследование, ибо страшно боятся
этой болезни, да к тому же их собственные лаборатории предоставят
убедительные доказательства, что здесь и в самом деле разразилась эпидемия.
Я также намерен заполнить по возможности больше свидетельств о смерти от
тифа.
— А как же Дитер Шмидт?
Улыбка исчезла с лица Шукальского, и он нахмурился.
— Он может доставить нам неприятности. Нам придется сыграть на его
личном страхе перед этой болезнью. Если Дитер Шмидт столь привередлив, каким
мне кажется, то вряд ли он заглянет в изолятор больницы, чтобы проверить
достоверность моих докладов. Думаю, он не станет инспектировать фермы и
деревни, на которые сами немецкие власти распространят карантин. Видите,
Пиотр, эти выводы сделает не Мария и не я, а немецкое учреждение
здравоохранения. С какой стати он станет сомневаться в них?
— Но он не увидит ни одного больного человека.
— Он не станет искать больных. Они будут находиться либо в больнице,
либо дома. Или он по крайней мере так подумает.
Священник посмотрел в лица обоих врачей. Он понял, что этот план начинает
приобретать конкретные очертания в рациональном мозгу Шукальского.
— Ян, мы надеемся, что партизаны, взорвавшие мост, не предпримут какой-
нибудь отчаянный шаг и не натравят на нас всех нацистов, дислоцированных в
Польше. Тогда нас уничтожат раньше, чем мы
...Закладка в соц.сетях
