Жанр: Любовные романы
Ночной поезд
...ам?
Священник запустил руки глубоко в карманы длинной черной рясы. Шукальский
видел, как его широкие плечи от нерешительности то поднимаются, то
опускаются, и слышал его учащенное дыхание.
— Пиотр, вы не хуже меня знаете, что грядет. Калеки, священники, цыгане
и все недочеловеки. А что ждет моего маленького Алекса?
Lebensborn
, если
нам повезет! А мою добрую жену? Газовые камеры Освенцима? А этих ваших
озорных мальчишек, прислуживающих в алтаре? Как с ними позабавятся
гестаповцы? А несчастный Жаба? Вчера вечером, Пиотр, я говорил вам, что
семье Вилков повезло, ибо болезнь отпугнет от них нацистов. Лучше болеть
тифом, чем терпеть пытки, свидетелем которых стал Кеплер, или разделить
судьбу того цыгана! Если мой эксперимент на Кеплере удастся, то он может
получиться и на другом человеке. На многих других. До тех пор, пока не
сумеем убедить нацистов в том, что мы тоже заражены тифом, и они отстанут от
нас!
Шукальский сделал шаг к священнику.
— Пиотр, — осторожно начал он, — сейчас у нас с Марией в
лаборатории больницы выделяется эта бактерия, и вечером мы собираемся
подготовить эту культуру.
— Ян, из этого ничего не получится! — сказал Вайда и обернулся.
— Почему? В Польше есть другие города, в которых из-за тифа объявлен
карантин. Только там настоящий тиф. Мне приказано отсылать все пробы крови
потенциальных больных тифом в Центральную лабораторию Варшавы,
контролируемую немцами. После того как я отправлю им несколько...
— Нет, Ян.
— Почему нет?
— Потому что наш долг — сохранить людям этого города жизнь. Мы с вами
ответственны за спасение Зофии. Можно пойти на риск с Кеплером, ибо, если мы
потерпим неудачу и Дитер Шмидт все обнаружит, тогда остается надежда, что он
накажет только нас. Но ради всего святого, Ян, если мы вовлечем в это весь
город и потерпим неудачу, тогда город погибнет!
Доктор посмотрел на могучего священника и задумчиво сказал:
— А какая, по-вашему, судьба ждет город, когда нацисты здесь приступят
к завершающему этапу?
Отец Вайда отшатнулся, будто его ударили по лицу.
— Ян, не знаю, что и ответить.
— Пиотр, вот что я вам скажу. Если благодаря моей вакцине Кеплеру дадут
увольнение по болезни, то я собираюсь расширить эксперимент и вакцинировать
других. Я точно знаю, что нацисты не тронут всех остальных, если из-за
болезни оставят в покое Кеплера. А ради такого стоит рискнуть. Отец, вы
говорите о судьбах, но что бы вы предпочли? Ждать, пока нацисты нас зарежут,
словно баранов, или пойти на вероятный риск быть схваченным и подвергнуться
казни за собственные действия?
Их окутала гнетущая атмосфера, она опускалась медленно, словно пелена Дня
Страшного суда, и вытеснила из помещения все, кроме того ответа, который еще
не прозвучал. Когда отец Вайда взглянул на своего друга, в его глазах стояли
слезы.
— Ян, если вы пойдете на это, я вам помогу. Но вы не должны вмешивать в
это других. Другого священника, Жабу, мою служанку, они все должны
оставаться в полном неведении. Только мы с вами обязаны отвечать за все
последствия.
— Я готов к этому.
— Что вам понадобится от меня?
— Две вещи, отец. Если мой эксперимент на Кеплере увенчается успехом,
нам понадобится тайное место, где можно оборудовать небольшую лабораторию,
поскольку больница не самое безопасное место. Отец, пока подумайте об этом,
с ответом можно подождать еще несколько дней.
Пиотр кивнул.
— А вторая?
— Мне нужен килограмм телятины. Мясо мне понадобится сегодня к восьми
часам вечера.
— Телятина?
— Я потом все объясню.
Матушек взглянул на своих друзей и сказал:
— Этот план заключается вот в чем.
Группа собралась вокруг него, двадцать обитателей пещеры, физически
способных участвовать в боевом задании. Давид Риш стоял рядом с высоким
поляком и чувствовал, как напрягается от волнения. Он посмотрел поверх
собравшихся в сторону Леокадии Чеховской и снова невольно задумался о ней.
За три дня, которые девушка пробыла в пещере, она почти не разговаривала и
держалась в стороне от всех. Как она сошлась со странствующими Брунеком и
Антеком, никто не мог объяснить, а поскольку она держала свои мысли при
себе, Давиду она стала казаться интригующей тайной. Но когда его мысли
отвлеклись от текущих дел, он резко напомнил себе, что она не еврейка, к
тому же на семь лет старше его, у нее есть муж, который где-то сражается на
стороне немецкой армии. Но даже при этом, отведя глаза от ее до боли
красивого лица, Давид мог лишь с трудом сосредоточиться.
— У нас хватает оружия как раз на всех, — тихо говорил
Брунек, — как для женщин, так и для мужчин. Все должны участвовать в
этом, если мы хотим добиться успеха. — Затем он поднял странный
аппарат. — Вот это такая же походная фляга, как и те, которые будут
наполнены нитроглицерином, изготовленным у моста. Вы видите, что к ней
подведены шнур и зажим для ноги велосипедиста. Я буду находиться под поездом
и подсоединю зажим к оси вагона. Я также постараюсь поместить одну флягу под
паровозом.
— Вы взорветесь, как только поезд тронется с места. Он всегда сначала
делает рывок, а вы окажетесь прямо под ним.
— Да, Мойше. Я знаю это. Вот почему я должен подсоединить эти фляги
после того, как поезд начнет движение.
Между стартовым рывком и набором скорости существует короткая пауза. Во
время этой паузы поезд начинает плавное движение, почти скользит, и вот тогда-
то я и прикреплю емкости с нитроглицерином. Когда поезд наберет скорость,
они начнут покачиваться на осях колес, словно маятники, а при резкой
остановке они взметнутся вверх и ударятся о днища вагонов. И тогда... бум!
— Почему поезд должен резко остановиться?
— Я подхожу к этому. Но сегодня вечером мы должны кое-что сделать в
первую очередь. Мойше и ты, Антек, и еще несколько человек вместе со мной
пойдут к мосту. Мы проделаем кое-какую предварительную работу. Сначала
придется вырезать секцию железнодорожной шпалы примерно на том месте, где
будет стоять паровоз до того, как переехать через мост. Мы выроем яму и
опустим в нее эту бочку для горючего.
Названные Матушеком люди повернули головы в сторону большой железной бочки и
с подозрением стали разглядывать ее.
— Затем мы прикроем это место шпалой. Вы видите, что крышка снимается и
человек легко спрячется в бочке. Мне придется посидеть в ней до тех пор,
пока поезд после осмотра моста не поедет дальше, а когда он будет медленно
проезжать надо мной, я прикреплю фляги с нитроглицерином к осям колес.
— А когда произойдет резкая остановка?
— В день операции мы также выроем яму под шпалой метрах в пятидесяти от
другого конца моста и положим в нее небольшую флягу с нитроглицерином,
вытащим клин из шпалы, чтобы обеспечить вполне достаточную вибрацию рельсов,
и емкость взорвется. Поезд со скрежетом остановится, и от этого взорвутся
другие фляги. Мост рухнет, и поезд свалится в Вислу. Молю Бога, чтобы лед
оказался достаточно толстым и не все утонуло. Если мы не ошибемся в выборе
поезда, у нас будет достаточно оружия и боеприпасов, чтобы вооружить целую
армию.
Давид посмотрел на Авраама, своего молодого впечатлительного друга, и кивнул
ему. Авраам Фогель, который большую часть своей двадцатилетней жизни
трудился ради того, чтобы стать концертным скрипачом, явно не вписывался в
эту группу решительных людей. Он был робким, тихим юношей с большими
задумчивыми глазами и улыбкой мечтателя. Но Давид Риш знал, что таится в
сердце Авраама. Они были близки, как родные братья, и Авраам делился своими
сокровенными мыслями с Давидом. Авраам также мечтал об армии, выступающей
против нацистов. И его мечтания были не менее абстрактными, чем мечтания
Давида. Оба знали, что пройдет время и они остановят один из мрачных поездов
и наберут армию из его пленников. Но сначала им необходимо оружие. Брунек
Матушек продолжал объяснять:
— Сегодня утром я в лесу разговаривал с Эдмундом Долатой. Он напуган
тем, что произошло в поле, но согласился раздобыть для нас пять повозок на
конной тяге и прислать заслуживающих доверия людей, которые нам помогут. Нам
только следует вовремя сообщить ему о своих потребностях. Эстер, думаю, эта
работа как раз подойдет тебе.
Она состроила недовольную гримасу.
— Я бы лучше взорвала поезд.
— Эстер... — начал Мойше, но она жестом прервала его.
— Вам придется хорошо поработать, чтобы немцы не сбежали. Если кто-то
из вас боится стрелять или не знает, как это делается...
Брунек оглядел присутствующих. Все молчали.
— Мы беремся за опасное дело, — серьезно сказал он. — Не могу
гарантировать, что после этого все останутся живыми. По всей Польше такие
группы, как наша, не дают нацистам покоя. Войска вермахта направляются на
Восточный фронт, а господами над нами продолжают оставаться нацисты.
— Это ненадолго, — пробормотала Леокадия, и Давид увидел при
тусклом свете, что в ее глазах горит огонь.
Глава 10
К тому времени, когда отец Вайда прибыл в лабораторию, врачи Шукальский и
Душиньская уже занимались чисткой и стерилизацией стеклянной посуды,
собираясь изготовить вакцину.
— Я принес то, что вы просили, — сообщил священник, осторожно
оглядываясь кругом.
— Спасибо, спасибо, отец. Не беспокойтесь. Мы совершенно одни. После
шести часов в лаборатории никого не остается. Леман Брюкнер, лаборант, ушел
домой, так что она полностью в нашем распоряжении. Подойдите сюда и
посмотрите, чем мы занимаемся.
Священник снял свой берет и пристроил его на вешалке. Он пошел следом за
Яном к тому месту, где работала Мария.
— Добрый вечер, отец, — сказала она, лучезарно улыбаясь.
Доктор Душиньская. Доктор взял пакет, который принес священник, положил на
стол и развернул.
— Отлично, отец. Я хотел бы, чтобы вы взяли это мясо и срезали с него
весь жир и вот эти ткани, которые видны. — Он указал на волокнистые
нити, соединявшие секции плоти. — Затем я попрошу вас пропустить этот
кусок через мясорубку.
Отец Вайда удивленно смотрел на таинственную аппаратуру.
— Ян, для чего все это?
Мария, промывавшая у лабораторного умывальника пробирки и колбы, повернулась
к священнику и все объяснила ему:
— Сегодня мы приготовим настой из телятины. Он станет основным
ингредиентом культурной среды, на которой мы будем взращивать бактерию
протеуса. Если мы все сделаем правильно, то завтра вечером сможем засеять
эту среду, послезавтра собрать урожай и приготовить вакцину. — Она
предложила отцу большой кухонный нож для разделки мяса. — Сейчас я
стерилизую стеклянную посуду, марлю и ватные пробки для колб Колле, —
пояснила она, подняв небольшую колбу в форме плоской груши с коротким
горлышком.
Пока священник занимался телятиной, Шукальский внимательно изучал агаровую
пластинку с питательной средой, которую они с Марией засеяли в начале дня.
— Просто поразительно, как быстро растут некоторые бактерии. Поэтому не
приходится удивляться тому, что ряд болезней так быстро развивается...
Думаю, нет сомнений, что у нас здесь растет протеус.
Он передал пластинку Марии. Она держала в руке чашку Петри и изучала посев
на поверхности среды. Чистая культура плотных полушарий.
— Вы правы, Ян. Но... — Она подняла глаза. — А располагаем ли
мы штаммом Х-19?
— Это будет известно после испытания вакцины на Кеплере по результатам
анализа крови в Центральной лаборатории. Как бы то ни было, — доктор
обратился к священнику, довольный тем, как аккуратно тот обращается с
телятиной, — скажите мне, Пиотр, вы подумали о месте, где мы могли бы
работать совершенно незаметно?
Отец Вайда положил нож и поднял голову.
— Мне пришло на ум лишь одно место, самое лучшее во всей Зофии.
— Великолепно! Где оно?
— Склеп под костелом.
Лицо Шукальского вытянулось.
— Я не...
— Позвольте мне кое-что объяснить, — сказал священник,
улыбаясь. — Вам необходимо место, где можно работать в полной тайне.
Действительно, во всей Зофии нет иного места, кроме этого.
— Но Жаба, мальчики, прислуживающие в алтаре... Вайда покачал головой.
— Жаба самый суеверный человек в Польше. За пятнадцать лет работы в
костеле он ни разу не спускался в склеп. А однажды, когда я просил его пойти
туда, после того как обнаружилось, что дождь просочился в фундамент, он
отказался. Ян, это был первый и единственный раз, когда Жаба отказался
выполнить мое приказание. А мальчики? Это место вызывает у них ужас. Там
захоронены прежние священники; в склепе нашли покой бальзамированные трупы
моих предшественников. Ян, это место — табу не по причине каких-либо правил
или законов, а потому что люди преисполнены страхов и суеверий. Туда уже
много лет никто не спускался и никто не спустится. Вы тоже постоянно ходите
в церковь, доктор Душиньская. Так что ваше присутствие в церкви не покажется
необычным. Нацисты ни о чем не догадаются. И даже если они что-то
заподозрят, склеп хорошо замаскирован. Я думаю, мало кто знает о его
существовании.
— Все же нам понадобится свет.
— Об этом я уже подумал. Из ризницы туда можно протянуть электрические
провода. Поверьте мне, это самое безопасное место.
Ян Шукальский взглянул на Марию и, когда та пожала плечами, повторил ее
жест.
— Пиотр, тогда все в порядке. Послушайте, в лабораторной кладовой есть
старый инкубатор. Он лежит там под другими вещами так долго, что его
отсутствие никто не заметит. Можно мы отнесем его в костел сегодня вечером и
включим? Тогда к завтрашнему вечеру он будет готов к работе.
— Почему бы и нет? Не вижу никаких препятствий.
— Нам понадобится охлаждение, — сказала Мария.
— У меня есть лишний холодильник, — предложил священник. —
Моя служанка будет рада избавиться от него.
— Отлично. Тогда мы сегодня вечером сможем перевезти его туда. На этот
раз я доволен, что вы крепче меня.
Вайда печально улыбнулся.
— Для трудов Господних нужны широкие плечи. Шукальский рассмеялся и
помог другу пропустить телятину через мясорубку.
— Если бы у нас сейчас нашлось немного капусты, можно было бы
приготовить голубцы! — пошутил священник.
В помещении воцарилось молчание. Мария взяла мясо, поместила его в мензуру и
добавила литр дистиллированной воды, затем размешала содержимое до
консистенции жидкой кашицы. Закончив с этим, она вылила кашицу в большую
коническую колбу Эрленмейера и закупорила ее резиновой пробкой.
Шукальский обратился к ней:
— Думаю, вам лучше отнести настой телятины домой и охладить его. Мне не
хотелось бы вдаваться в объяснения с Брюкнером. Я хочу, чтобы и впредь все
выглядело так, будто мы занимаемся рядовой больничной процедурой.
После того как стеклянную посуду убрали, Мария завернула колбу с настоем из
телятины в наволочку и спрятала под пальто. Затем она вышла через
центральную дверь. Доктор и отец Вайда осторожно вытащили инкубатор из
кладовой. Его можно было переносить, передвигаясь медленным шагом, а костел
находился в десяти кварталах от больницы. Им удалось преодолеть это
расстояние незамеченными и войти в церковь через заднюю дверь, которая была
за пределами видимости штаба Дитера Шмидта.
Скрип старых железных ворот у подножия крутой винтовой лестницы отозвался во
всем здании, отдался эхом от сводчатых потолков и готических колонн. Запах
пыли и тлена, ударивший Шукальскому в нос, когда оба начали спускаться по
еще одной винтовой лестнице, вызывал ощущение, будто они возвращаются в
прошлое. Каменные гробы с архаичными фигурами бывших прелатов Зофии,
вырезанными на холодных мраморных крышках, также не вызывали приятных
ощущений.
— Умерших священников в склепе уже давно не хоронят, — прошептал
Вайда, понимая, что Яну не по себе. — Думаю, последний нашел здесь
покой в тысяча восемьсот восемьдесят седьмом году. Конечно, сейчас их
хоронят на кладбище вместе со всеми.
— Перестаньте жаловаться, — шепотом откликнулся Шукальский.
Отцу Вайде не понадобилось много времени, чтобы провести из ризницы в склеп
электрические провода и спрятать их под коврами. Они подключили инкубатор к
сети.
— Мы поставим термостат на тридцать семь с половиной градусов по
Цельсию, — все еще шепотом говорил доктор.
В этом пустом склепе любой шаг отзывался многократным эхом. Они покинули
склеп и очутились в костеле, затем прямиком отправились к дому священника и
забрали маленький холодильник. Оба управились к часу ночи. Придя домой, Ян
забрался в постель рядом со спавшей Катариной, укрылся до подбородка
стеганым одеялом и порадовался, что плитки керамической печи, стоявшей в
углу комнаты, накалены. Шукальский уставился в темный потолок, размышляя о
том, как странно повернулась его жизнь.
— Родители не рассердятся на тебя? — спросил Ганс, обнимая Анну
одной рукой.
— Они у меня понятливые. Я уже так давно никуда не хожу. Как ты знаешь,
большинство молодых людей либо погибли, либо бежали из Польши. У меня был
дружок, служивший в военно-воздушных силах. Через три недели после оккупации
он обзавелся поддельным паспортом, новым именем, отрастил бороду и бежал
через Румынию. Кто-то говорил, что сейчас он служит в британских военно-
воздушных силах.
Оба стояли на тротуаре под одиноким уличным фонарем перед домом Анны. Время
прошло слишком быстро. В восемь часов вечера они пришли домой к бабушке
Ганса и с удовольствием отведали вкусного горячего шоколадного напитка и
пирожных, которые являлись фирменным товаром ее магазинчика. Молодые люди
смеялись, разговаривали, после полуночи вышли на заснеженную морозную улицу.
Ганс бережно обнимал Анну, а она думала, как продлить хоть чуточку это
мгновение.
Анна Крашиньская знала о Гансе Кеплере столько, сколько он пожелал ей
рассказать. Ганс был членом ваффен-СС, его призвали, он служил где-то в
районе Освенцима. Вот и все. О том, что Кеплер предал рейх, мучился
угрызениями совести, тайно замышлял кое-что вместе с главным врачом
больницы, он не обмолвился ни словом.
Лицо Анны было таким круглым и невинным, что ничто в этом мире не могло бы
заставить Ганса открыть ей суровую правду своей жизни.
— Бабушке ты понравилась, — сообщил он, глядя в нежные, как у
лани, глаза.
— У тебя очень милая бабушка. Это так трогательно, что она зовет тебя
Ганси.
Кеплер рассмеялся. Он обнимал Анну Крашиньскую, стоя под мягко падавшим
снегом, благодаря Яну Шукальскому грядущее казалось радостнее, и молодой
человек, наполовину немец, наполовину поляк, смотрел на жизнь с таким
оптимизмом, какого не ощущал уже очень давно.
— Мне бы хотелось познакомить тебя со своей семьей, но... — тихо
произнесла она.
— Я знаю, Анна. Ничего страшного. Что ты могла бы сказать им? Только
правду, что я эсэсовец. Они тут же придут в ужас и, скорее всего, запретят
тебе встречаться со мной.
Анна улыбнулась так открыто, так нежно, что у него быстрее забилось сердце.
— Знаешь, — сказала она, не глядя на него, — мне даже думать
не хочется, что твое увольнение может закончиться. Из моей жизни исчезло так
много людей. Война унесла их всех. И если мой отец не был бы так стар, он бы
попросился в польскую армию и, скорее всего, погиб бы, как и все другие.
Ганс, у меня нет будущего, я живу сегодняшним днем. Пожалуй, так лучше.
— Ничего, — пробормотал он, наклонив голову так, что его щека
коснулась ее волос. — Раз сегодняшний день кончился, пора подумать о
завтрашнем.
— О завтрашнем... — прошептала она. — Только четыре дня назад
мы встретились в поезде, и я испугалась тебя. А сейчас только посмотреть на
нас!
Ганс еще крепче обнял ее за плечи. Он удивлялся чуду, произошедшему с ним,
он не верил тому, что нашел Анну. Он не знал, как долго это продлится и
будет ли он достоин ее.
— Завтра в кинотеатре пойдет веселый фильм, в котором играют Флип и
Флап. Сходим?
— Обязательно, — ответила она, хихикая. — Я так давно
смотрела кино. Мне бы очень хотелось пойти.
— Завтра вечером?
— Завтра не смогу. Но послезавтра я свободна. Было бы так здорово.
Ганс...
— Да?
— Кое-что не дает мне покоя весь вечер. Может быть, мне не следует
спрашивать, но все же очень хочется знать...
— О чем?
— Так странно, что немецкий солдат общается с нами. Обычно нацисты нас
ни во что не ставят. Меня раздирает любопытство...
— Анна, я ведь родился в Зофии. Я поляк больше чем наполовину.
— Я не это собиралась сказать. Мне хотелось узнать... как к этому
относятся твои товарищи. У других солдат ведь должно быть свое мнение.
При ярком свете фонаря лицо Ганса потемнело, и он представил своих
товарищей
по лагерю. Трое из них, чтобы скоротать скучный день, выбрали
наугад одного заключенного, еврея с бритой головой в унизительной полосатой
пижаме
, завязали обшлага и пояс его брюк и запустили в них крысу. Смотря
на мучения заключенного, оба истерично хохотали. Или еще один, Гельмут
Шнейдер, оказался настоящим садистом. Он использовал заключенного в качестве
мишени. Поставив на голову несчастного бутылку, он велел ему стоять смирно,
а сам с расстояния пятидесяти ярдов, как Вильгельм Телль, стрелял по
бутылке. Заключенный, старик, умер от остановки сердца и испортил Гельмуту
все удовольствие. Вот какие у Кеплера были товарищи.
— Анна, на мне гражданская одежда. Думаю, те, кто из них служат в этом
городе, не знают, что я солдат. А если они спросят, я предъявлю свои
документы.
— Знаешь, — тихо сказала она, — ты не похож на других. Ты почему-то не похож на них.
Он чуть наклонил голову, их губы почти касались.
— Анна, ты тоже не такая. Послезавтра вечером мы пойдем в кино. Я хочу
еще раз посмеяться вместе с тобой, как это было сегодня. Договорились?
Она едва заметно кивнула в знак согласия. Ганс резко отпустил ее, повернулся
и пошел прочь. Анна стояла некоторое время, несмотря на комендантский час, и
глядела Гансу вслед, пока тот не растворился в ледяной ночи.
В восемь часов следующего вечера в лабораторию пришли Шукальский и отец
Вайда, доктор Душиньская уже приступила к работе. Она принесла настой
телятины из своего холодильника и поставила его на бунзеновскую горелку,
чтобы согреть и довести до кипения. По указанию доктора священник достал из
кладовой стеклянную посуду и поместил ее в дезинфекционную установку. После
этого Ян тщательно отмерил ингредиенты, предназначенные для превращения
настоя телятины в желатинообразный студень, на котором будет взращена
бактерия протеуса. Тогда будет легче собрать ее урожай.
Пептон, десять граммов; хлористый натрий, пять граммов; порошок студня из
водорослей, восемнадцать граммов. Шукальский отмерял и засыпал эти
ингредиенты в двухлитровую колбу. Мария продолжала помешивать настой,
который начинал закипать.
— Ему надо кипеть сорок пять минут, — говорил доктор, — затем
бульон можно вылить в колбу с химикатами и все перемешать.
Это он объяснял отцу Вайде, который наблюдал за происходившим.
— Ян, как вы думаете, что сделал бы с нами Дитер Шмидт, если бы
обнаружил, чем мы занимаемся? — спросил священник.
— Мы бы первым делом рассказали ему, что готовим вакцину от брюшного
тифа. Однако через несколько часов было бы труднее объяснить, для чего нам
понадобились бактерии протеуса. А что он сделал бы с нами...
Мария спросила через плечо:
— Инкубатор работает?
— Да, мы подготовили его вчера вечером. И холодильник тоже. —
Шукальский невольно улыбнулся. — Мария, вы придете в восторг от новой
лаборатории.
Когда зазвонил таймер, сигнализируя, что сорок пять минут истекли, Мария
выключила горелку. Доктор накрыл большую воронку слоем салфеток, вставил ее
в колбу с химикатами и держал, пока Мария выливала в нее горячую жидкость.
— Колбы Колле готовы, — сообщил отец Вайда, которому поручили
следить за стерилизацией.
— Хорошо. Расставьте их в четыре ряда, и мы разольем по ним бульон. Не
заб
...Закладка в соц.сетях
