Жанр: Любовные романы
Только про любовь
...ользоваться еще своими привилегиями, она
подчинилась Томашу. Она ушла из команды и из университета, получив временную
работу на студии
Баррандов
не без помощи Мирека Бартоша.
Даже и без вмешательства Томаша за три года после рождения сына Катринка
много раз встречала Бартоша, наталкиваясь на него в
Максимилианке
, театре,
в магазинах на Вацлавской площади, у выхода из гостиницы
Европа
. Но
разговаривала с ним только дважды: по телефону в 1968 году — она просила его
узнать, что сделал Клаус Циммерман с их ребенком, и через несколько дней
после этого в
Максимилианке
, когда отошла с ним в сторонку, чтобы узнать,
что ему сказал доктор.
— Ничего, — доложил Мирек. Циммерман ответил, что не может дать
ему информацию, которой добивается Катринка.
— А ты не хочешь знать? — спокойно спросила она, как будто вопрос
этот был подсказан любопытством, а не возмущением.
Бартош глубоко вздохнул и ответил:
— Циммерман прав, Катринка. Нужно забыть все, что случилось, и
продолжать жить дальше.
— Я и продолжаю жить. Но забыть? Ты не знаешь, как я хотела бы
забыть. — Она встала, чтобы уйти. Он взял ее за руку и удержал на
мгновение.
— Ты ненавидишь меня?
Вопрос поразил ее.
— Нет, конечно.
— Тогда почему ты не хочешь меня видеть? — спросил он с надеждой.
— Мне было бы слишком больно, — ответила она, — как будто ты
не понимаешь этого.
Он провожал ее глазами, сожалея не о потере любви, а об утрате того
волнения, которое принесла Катринка в его жизнь. Ее энергия и энтузиазм
заражали его. С ней он чувствовал себя не столько молодым, сколько полным
надежд, человеком, который не использовал все шансы, не исчерпал еще все
возможности. Рядом с ней он верил, что может многое: оставить жену, начать
все заново, снимать фильмы, столь же глубокие, что и ленты Формана или
Менцеля, но технически более совершенные. Все так говорили, все друзья, и он
был убежден в этом.
Слава Богу, он вовремя понял, что то, что предлагает Катринка, это иллюзия.
Сейчас он мог бы остаться без работы, как многие его коллеги, или сидеть в
тюрьме. Действительно, слава Богу. Но вместе с облегчением возникло и темное
чувство отчаяния. Жизнь не приносила ему удовольствия. Его молодая
любовница, молодая актриса возраста Катринки, уже наскучила ему. Мысль о
новом фильме вызывала не волнение, а чувство невыразимой усталости.
— Ты когда-нибудь думал о том, чтобы уехать из Чехословакии? —
спросила Катринка Томаша, когда Жужка унесла Мартина. Они сидели за бутылкой
моравского вина и наслаждались спокойным вечером. Комната, где они
беседовали, была маленькая, как, впрочем, и вся квартира, куда Жужка и Томаш
переехали несколько недель назад. Из нее еще не выветрился, несмотря на все
усилия Жужки, слабый запах затхлости. Мебель была подержанная, но уютная.
Это было все, что они могли себе позволить. Коллекция голливудских афиш
Томаша была перевезена сюда из Свитова и развешана по стенам, оклеенным
зелеными обоями. Афиши фильмов
Любовные приключения блондинки
и
Поезда
особого назначения
тоже были здесь, но вряд ли кто из посторонних мог
попасть в эту спальню. Столкновение Томаша с тайной полицией научило его
осторожности.
Томаш глубоко затянулся и ответил:
— Конечно. Думаю об этом все время. Но... — Он пожал
плечами. — Мне здесь тяжело, а на Западе будет еще тяжелее. У меня ни
кредита, ни репутации, ничего, только диплом заведения, о котором они, может
быть, даже и не слышали. Мне придется мыть тарелки или водить такси. Здесь,
по крайней мере, я работаю на киностудии; пусть я не снимаю самостоятельно,
но я работаю на съемочной площадке.
Бартош начал съемки нового фильма, Томаш был его помощником. Работа, может
быть, и не ахти какая, но лучше, чем ничего.
— По крайней мере, я учусь. Каждый день что-то новое. Нельзя находиться
на съемочной площадке и ничему не научиться.
— Мне это удалось, — засмеялась Катринка.
— Тебе было неинтересно, — согласился Томаш, который был рад, что
она смогла вспоминать те дни без боли. — По крайней мере, тебя не
интересовал процесс съемки фильма.
— А может, на Западе не так уж и страшно. Ведь сколько режиссеров из
Европы уехали в Голливуд и добились там успеха..
— Корда, фон Гтернберг, Уайлдер?
— Да, да, — взволнованно сказала Катринка. — И другие. Ты же
сам рассказывал мне, как они уехали туда.
— У них была репутация. Как сейчас у Формана и Пассара.
— Ты не должен быть пессимистом, — раздражалась Катринка. —
Ты ничего не добьешься, если не будешь пытаться.
— У меня есть жена, о которой я должен заботиться. И ребенок. Я не могу
ездить по всему миру в поисках призрачного успеха.
Катринка вздохнула:
— Конечно, не можешь. О чем я только думаю?
— Может быть, ты попробуешь? — спросил ее Томаш, наливая в бокалы
вина.
— Может быть, — согласилась Катринка через мгновение.
— Тебя здесь больше ничто не держит.
— Да. Ничто. — Бабушка и дедушка умерли. Гонза в начале 1970 года,
Дана несколькими месяцами позже. Они были похоронены рядом с ее родителями
на лесном кладбище высоко в горах над Свитовом. Теперь Катринка ездила домой
только для того, чтобы положить цветы на плиту из черного мрамора на
семейной могиле.
— Только Олимпийские игры следующей зимой, — добавила она. Она
напряженно тренировалась эти три года. С ней никто не мог сравниться в
женской команде Чехословакии, кроме Илоны Лукански. Катринка была уверена,
что войдет в состав команды, если не произойдет чего-нибудь непредвиденного
— например, переломов ноги во время летних тренировок. Ужаснувшись этой
мысли, она постучала три раза по деревянному столу.
— Что? — не понял Томаш.
— Я хочу победить.
— Ты и победишь. — Он знал, что ее шансы невелики. Катание на
горных лыжах — это дорогой вид спорта. Из-за нехватки средств Чехословакия
не так часто, как другие страны, участвовала в международных соревнованиях.
Это отражалось на мастерстве чешских спортсменов. Тем не менее, если
Катринка задавалась целью, она обязательно достигала ее. Если уж она решила
выиграть олимпийскую медаль, Томаш был готов держать пари на все свои
сбережения, что она непременно добьется этого.
— Выиграю золотую медаль. Томаш присвистнул, потом сказал:
— А почему бы и нет? Потом ты сможешь зарабатывать на Западе рекламой
лыж, ботинок, спортивной одежды известнейших фирм, ну и так далее.
Катринка засмеялась.
— Вот именно, — согласилась она. Олимпийская медаль всегда была
для нее пропуском в лучшую жизнь, но эта мысль никогда не приходила ей в
голову. А было о чем подумать.
— Ты законченная капиталистка, — улыбнулся Томаш без тени
враждебности.
— Я верю в упорный труд, — сказала Катринка. — Это у тебя
называется быть капиталистом?
— Ты хочешь делать деньги. Вот что.
— Каждый хочет зарабатывать деньги. Даже ты.
— Я хотел бы заниматься искусством. Но сейчас я не вижу возможности.
Минуту они сидели молча, думая о будущем.
Наконец, Томаш сказал:
— У тебя не будет проблем. Даже без золотой медали. Ты можешь обучать
катанию на лыжах.
— Или получить место в отеле, — добавила Катринка.
— Или работать переводчиком. Ты же получишь диплом в следующем году.
— Получу.
Томаш усмехнулся:
— Или стать актрисой.
Катринка удивилась:
— Ты считаешь, что у меня есть талант?
— Нет, — бодро ответил Томаш. — Но ты хорошенькая. Часто
этого достаточно.
— Я не думаю, что у меня есть к этому склонность, — вздохнула
Катринка, вспоминая скучные часы на съемочной площадке.
— Можно работать моделью. Женщины на Западе считают это удачей.
— Может быть, — согласилась Катринка серьезно. — У меня есть
опыт. — Хотя визы теперь было получить сложнее, Катринка продолжала
зарабатывать деньги, продавая старый лыжный инвентарь и продолжая карьеру
модели. Она имела успех, работая в демонстрационном зале и фотографируясь
для журналов. У нее было уже двенадцать обложек, включая ту, на которой ее
заметил Мирек Бартош.
— Так или иначе я устроюсь.
Как большинство европейцев, Катринка не любила рассказывать о себе все. Она
не испытывала потребности делиться секретами с друзьями или даже
любовниками. Все свои намерения она держала при себе просто потому, что это
было разумнее всего. Но ее дружба с Томашем вела начало от Свитова, когда
длинными вечерами, сидя на берегу реки, они поверяли друг другу детские
секреты. После того как умерли родители, он был единственным человеком, с
кем она могла говорить свободно, не только ничего не утаивая, но поверяя то,
что было глубоко спрятано в ее душе.
Когда Катринка в 1968 году вернулась в Прагу, она нашла, что город сильно
изменился. Сначала ей показалось, что это просто еще один признак ее
угнетенного состояния. Везде чувствовалось военное присутствие; оно задушило
город, вытеснив радость и веселье, жизнь и надежду пражской весны. Вернулся
страх.
Катринка с испугом наблюдала за переменами. Решение покинуть Чехословакию
пришло не из-за неудовлетворенности жизнью, поскольку она и ее родители жили
всегда достаточно хорошо. Ее утвердило в этом решение другое. Достижения
либерализации при Дубчике были невелики, поскольку он шел в строгих рамках и
с соблюдением определенных правил. Забеременев, Катринка нарушила одно из
этих правил, ее
падение
расценивалось бы не как юношеская глупость, а как
величайшая неблагодарность к стране, которая щедро обеспечивала ее с
детства. У нее не было второго шанса на успех. А для таких трудолюбивых и
честолюбивых людей, какими были Коваши, мысль, что у Катринки нет будущего,
была непереносима. Но, разъезжая по стране, Катринка начала думать, что и
тем людям, которые живут по правилам, жизнь не предлагает многого. У них
есть дома, они не голодают, им дают образование и обеспечивают медицинское
обслуживание, но все это по минимуму. Если они работали не покладая рук, то
могли позволить себе такую роскошь, как машины, телевизоры, катание на лыжах
в горах, летний отдых на море в Югославии. Хотя и трудно было верить тому,
что печаталось в газетах, Катринка была убеждена, что есть страны в других
частях света, где люди живут еще хуже. Позднее ей все больше стало казаться,
что в ее жизни не хватает чего-то более важного, чем еда или лекарство.
Томаш называл это
свободой
, свободой путешествовать, делать и говорить то,
что тебе нравится, печатать правду в газетах, снимать фильмы, отражая в них
реальную действительность. Свобода, безусловно, была ценна, но это слово не
отражало всего того, что имела в виду Катринка. В Чехословакии ей не хватало
возможности жить в полную силу, удовлетворять свою любознательность,
совершать прекрасные и удивительные открытия. Люди вели скучную,
ограниченную жизнь не потому, что они были слишком осторожны по природе, а
потому, что государство лишило их возможности жить другой жизнью. Только
некоторым из них, таким, как Катринка, были доступны приключения, риск,
волнение, восторг — те чувства, которые она переживала, мчась со склона
горы. Эти чувства были рождены ее мастерством и трезвым расчетом, здравым
смыслом и смелостью. Она могла плыть по течению, а могла быть первой. Лишь
немногие в этой жизни могли делать ставку на мастерство и смелость.
Остальные брели по жизни к могилам, не замечая, что они еще живы.
— Ты действительно должна уехать. Ты уже все обдумала, — сказал
Томаш, пораженный уверенностью в голосе Катринки, жаждой риска в ее светло-
голубых глазах.
— Нет, — быстро ответила Катринка. — Еще не все. Я сама
удивляюсь тому, что говорю. — Ее захлестнуло волнение, и она тревожно
оглянулась вокруг. — Как ты думаешь, это правда, что в стенах могут
быть подслушивающие устройства?
Томаш засмеялся:
— Наверное. Но не в этих стенах.
— Все-таки... Томаш кивнул:
— Ты права. Лучше поостеречься.
И, пока не вернулась Жужка, они говорили о фильме, который собирался снять
Томаш, — фильм о Яне Гусе, реформаторе-еретике, казалось бы, не имеет
актуального политического звучания в наши дни, но это только так казалось. В
этом была вся суть.
Позже в комнате госпожи Колчик, где Катринка продолжала жить, несмотря на
воспоминания, она вновь и вновь возвращалась к разговору с Томашем,
удивляясь, почему именно сегодня вечером она утвердилась в мысли, что нужно
покинуть Чехословакию.
Конечно, ее отъезд был невозможен, пока были живы бабушка и дедушка, которые
нуждались в ней. Но теперь, Томаш прав, ничто не удерживает ее здесь, у нее
нет родственников, кроме тети Зденки и двоюродных братьев, которым не нужно
ее присутствие; нет любовника, а связь с Владиславом Элиасом она не
принимала всерьез, по крайней мере для себя. Никого, кроме Томаша и Жужки,
ее лучших друзей, по которым она будет очень скучать, если не сможет видеть
их.
Мысль о Томаше и Жужке натолкнула ее на воспоминания о Мартине, которого она
держала в руках. Ее глаза опять наполнились слезами, но на этот раз она не
пыталась их сдерживать. Она осознала, что мысль об отъезде возникла не от
неудовлетворенности жизнью в Чехословакии, а оттого, что она взяла на руки
Мартина, который напомнил ей сына. Как его зовут, думала она, ее сына,
которого она называет
мой мальчик
. Где он? Годами она старалась если уж не
забыть его, то хоть примириться с потерей. Теперь она была уверена, что
этого никогда не произойдет. Крошечный Мартин дал ей понять, как она тоскует
по сыну, что она живет с постоянной тупой болью, а воспоминания делают эту
боль такой невыносимой, что хочется плакать. Если она вернется в Мюнхен, то
сможет найти его, через столько лет? Но она знала, что, по крайней мере,
должна попытаться.
Глава 18
Но как? Этот вопрос мучил Катринку на протяжении следующих нескольких
недель. Она знала, что если приедет в Мюнхен, то Эрика Браун и Франта
Дохнал, с которыми она поддерживала связь, помогут ей. Но как туда попасть?
Получить визу для поездки на Запад было теперь не так просто, но не ей,
члену национальной лыжной команды. Правда, когда она бывала с командой за
рубежом, за ними так внимательно следили, что скрыться было сложно, почти
невозможно.
Мысль спрятаться под вагоном поезда или пересечь границы ночью, как Франта,
пугала ее. Она не была столь смелой, во всяком случае, в этом смысле. Она
слышала о женщинах, которые выходили замуж за иностранцев, чтобы получить
немецкий, французский или английский паспорт, а потому уезжали легально. Но
как найти такого человека? Даже если Эрика или Франта помогут ей в этом, кто
знает, как долго придется этому человеку жить здесь, чтобы уладить все
формальности. Поскольку она решила уехать и немедленно начать поиски сына,
мысль об отсрочке отъезда была невыносима. Даже Олимпийские игры отошли на
задний план.
И она неизменно возвращалась к одной и той же проблеме. Вопрос был не в том,
когда, а как уехать.
Катринка ни о чем больше не могла думать. В конце июля, закончив
запланированную работу на лето, она поехала в Свитов, до начала летних
тренировок. Положив на черный мрамор могилы родителей букет из маргариток и
колокольчиков, она опустилась на колени на мягкий ковер из сосновых
иголочек, положила голову на мраморную плиту и вновь задумалась над тем, как
подготовить свой отъезд. Солнечные лучики пробивались сквозь густые ветки,
чирикали птицы. Из Свитова она поехала на ферму, но пребывание там не
принесло ей отдыха, как бывало обычно. Она ходила на рыбалку и плавала,
вечерами сидела с тетей Зденкой и братьями и пела старинные народные песни,
но вид беременной жены Франтишека постоянно напоминал ей о ее решении.
Когда Катринка приехала на сборы, выяснилось, что она потеряла в весе, не
много, но достаточно, чтобы вызвать неудовольствие Оты Черни. Она уверяла
его, что вела спокойную сельскую жизнь. Все свое внимание она переключила
теперь на тренировки. Через несколько месяцев должен был утверждаться состав
олимпийской команды.
Волосы Оты совсем поседели, лицо избороздили морщины, печаль в глазах не
исчезала, даже тогда, когда он смеялся, а смеялся он все реже. Смерть Иржки
Коваша означала для него не только потерю лучшего друга, но и привела его к
мысли, сколь многого в своей жизни он не успеет довести до конца. Он потерял
все надежды, как и Ольга, которая теперь носила в сумочке бутылку водки и
пила в школе в перерывах между занятиями.
У Оты в жизни осталось мало радости. Половые сношения с Ольгой или другими
женщинами вызывали в нем такое опустошение, что он почти прекратил их. Он
любил пиво и хорошие сигареты, которые теперь имел возможность покупать за
рубежом, и это было единственной его радостью. Исключая тренерскую работу.
Он находил по-прежнему в ней удовольствие. Тренируя команду, он старался из
группы легкомысленных девушек сделать дисциплинированных чемпионок.
В этом году у него было две претендентки на золотую медаль: Катринка и Илона
Лукански. В команде были еще спортсменки, которые могли добиться успеха в
следующих Олимпийских играх, но никого, кто мог бы победить в Саппоро в
феврале. Он хотел, чтобы Илона стала его любимицей, хотел радоваться ее
успехам, но было в ней что-то такое, что мешало этому. Дело было не столько
в кислом выражении ее лица, хитрости и скрытности, сколько в ее
мстительности и безжалостности. При случае она могла и была готова
смошенничать, лишь бы победить.
Нелюбовь к Илоне Лукански сделала Оту осторожным. Наблюдая ее, отмечая ее
злобность, он старался сделать все, чтобы погасить ее обиду, если ей
причиняли какую-то боль, не дать ей вспыхнуть мщением и совершить что-то
такое, о чем она (или он) пожалеют потом.
В то время как других Ота тренировал в своей обычной манере, критикуя и
поддразнивая, Илоне он уделял особое внимание, убеждая ее в том, что ждет от
нее победы в Саппоро. Поэтому Илона прямо-таки цвела. С ее лица исчезло
напряженное выражение, а из разговоров — язвительный тон. Она начала
кокетничать с Владиславом Элиасом, в которого всегда была немножко влюблена.
А он, желая досадить Катринке, отвечал ей взаимностью.
Катринка отказывалась замечать это. Она ни на минуту не сомневалась, что Ота
полностью уверен в ней. Она привыкла к его замечаниям, его постоянным
требованиям и просто улыбалась в ответ, делая все так, как он просил. Она
хотела завоевать эту медаль не только для себя, но и для него. Это он когда-
то разглядел ее, все годы поддерживал, помогал преодолеть все трудности. Ей
хотелось наградить его за веру в нее.
Что касается Владислава, то Катринка видела, что он по-прежнему влюблен в
нее, и не воспринимала всерьез его попытки убедить ее в обратном. Перед
отъездом из Чехословакии нужно будет порвать с ним. Насколько это было бы
проще для нее, да и для Владислава, если бы это произошло по его инициативе.
Но Катринка не могла, как ни старалась, не думать о будущем и
сосредоточиться исключительно на том, что надо попасть в олимпийскую сборную
команду и выиграть золотую медаль. По ночам ей снился сын. В одном сне она
искала его в комнатах большого, пустынного дома, в другом — везла в коляске
по солнечной Праге. Сны были разные, но у всех был один и тот же конец:
охваченная ужасом, она хватала ребенка и бежала с ним куда-то, а какой-то
человек преследовал ее, пока она не просыпалась. Днем, на досуге, она
взвешивала шансы на побег. Они не обнадеживали. Утром прямо из отеля
спортсменов забирал автобус, а после тренировок привозил обратно. В
автобусе, на склонах, даже в магазинах их всегда сопровождали агенты тайной
полиции. Они достаточно хорошо катались на лыжах, чтобы сойти за помощников
тренеров. Они всегда были на посту — надзирая за спортсменами в отеле,
контролируя вечеринки, романы, запрещая покидать помещение, каким бы
невинным ни был мотив. Скрыться было очень трудно, причем побег должен
удаться с первой попытки, второй никогда не будет.
После многих дней бесплодных размышлений Катринка, стоя однажды утром на
вершине горы, поняла, как она может это сделать. Мысль поразила ее столь
внезапно, что она даже не слышала приказа Оты Черни стартовать. Он отругал
ее за невнимание, она оттолкнулась и понеслась с горы. Было позднее утро,
снег начинал подтаивать, спуск требовал предельного внимания. Но мысли
Катринки были заняты другим. Ее план был абсурдным. Ужасным. Безрассудным.
Но он был выполним. Это действительно возможно, думала она, и в это время
лыжи выскользнули из-под нее, она упала и не больно ударилась головой.
Ее мнение об этой идее — было рано называть ее планом — не изменилось на
протяжении следующих дней. Под каким бы углом она ее ни рассматривала, идея
оставалась выполнимой.
Идея нравилась ей быстротой исполнения. Не нужно было ждать часы, дни или
недели. Все станет ясно через несколько минут. Для таких нетерпеливых людей,
как Катринка, эта сторона дела была чрезвычайно важна.
Единственной проблемой стало то же самое нетерпение. Катринке хотелось
немедленно действовать. Хотя здравый смысл подсказывал ей, что нужно
подождать до Олимпийских игр и окончания университета. Но она уже ничего не
могла с собой поделать. Ни диплом, ни золотая медаль уже не казались ей
столь важными по сравнению с возможностью уехать, найти сына, начать новую
жизнь. Кто знает, будет ли у нее еще один шанс. Просто сказать, что надо
подождать год, но никто не знает, что произойдет за это время. А если она
сломает ноги и не будет больше выезжать за рубеж? А что, если она попадет в
автомобильную катастрофу? Она постучала три раза по столу. После смерти
родителей она всегда немного нервничала, когда вела машину. Их смерть
доказала ей, что в будущем нет ничего определенного.
Только реакция Оты заставляла ее колебаться. Как он рассердится! Как
разочаруется! После всего, что он для нее сделал, она должна завоевать
золотую медаль для него!
А что, если она прождет и не выиграет? Впервые она позволила этой мысли
прийти в голову. Что, если победит Илона? А если ни одна из них? Она знала о
шансах на победу, но не позволяла себе предположить такое.
Неделя прошла для Катринки в обдумывании сложившегося положения. Она
разрывалась между нетерпением и чувством вины. Наблюдая за Отой, она впервые
заметила, как внимателен он был к Илоне. Хотя до некоторой степени она
понимала его, тем не менее не хотела верить тому, что Ота считает Илону
лыжницей, имеющей больше шансов на победу в Саппоро. В другое время она
постаралась бы доказать ему, что он неправ, но сейчас ее это устраивало,
потому что в этом случае ее отъезд не был бы большой потерей для команды.
Илона заметила, что Катринка наблюдает за ними, и усмехнулась довольная. Ота
всегда отдавал предпочтение Катринке, как лучшей спортсменке. Но теперь
Илона упивалась вниманием к себе, на которое и не надеялась.
Не удовлетворенная этой победой, Илона за ужином села рядом с Владиславом.
Привлеченный ее неприкрытым наступлением, он не сопротивлялся, оставив
Катринку беседовать с другими. В иных обстоятельствах она не возражала бы,
но только не в этот вечер. Когда ужин закончился и они возвращались в свои
комнаты, она сказала об этом Владиславу.
— А ты ревнива, — сказал он с удовольствием.
— Нет, но это было невежливо по отношению ко мне и ко всем сидящим за
столом. Этого можно было ожидать от Илоны, но не от тебя.
— Мы просто разговаривали.
— И разговор был столь интересен, что ты не мог больше никому уделить
ни слова, ни взгляда?
— Я смотрел. Мне показалось, что ты счастлива.
— Нет. Я чувствовала себя униженной.
— Это смешно. Ты знаешь, в чем твоя проблема? — спросил Владислав,
которому надоело чувствовать себя виноватым, и он решил перейти в
наступление.
— Моя проблема? — До сих пор Катринка не сердилась по-настоящему,
она просто старалась объяснить ему, что его манеры оставляют желать лучшего.
— Да. Твоя проблема. Ты не сможешь выиграть соревнования.
— И кто тебе сказал это? Илона?
— Ты не любишь ее, потому что она может оказаться лучшей лыжницей, чем
ты.
— Ты действительно в это веришь?
— А почему бы и нет?
...Закладка в соц.сетях
