Жанр: Любовные романы
Дверь в никуда
...ругие люди, но нам двоим повезло — мы пока живы. Энни, где ты?
Но радости от того, что выжил, он не испытывал. Воспоминания о том, как
лежали они там, вдвоем, в полной темноте, вызывали тоску. А больше думать ни
о чем не хотелось.
Детективы поблагодарили его, захлопнули свои блокноты, и вскоре их шаги
затихли вдали.
Следующим, кто пришел навестить Стива, был Боб Джеффери.
Еще в самом начале когда только привезли в больницу, его просили назвать кого-
нибудь из ближайших родственников.
— КЭСС? — подумал он, — НЕТ, НЕ КЭСС. А если таких у меня
нет?
— Тогда, скажите просто, кому мы могли бы сообщить, где вы
находитесь, — сказали ему.
В конце концов он дал им телефон Боба Джеффери. Больше потому, что тот был
его деловым партнером, чем по причине их особенной близости. Боб был ему не
ближе, чем десятки других его знакомых.
И вот сейчас Боб вошел в палату, грузный, в своем дорогом пальто, держа в
руке один из принадлежавших Стиву итальянских чемоданов.
Он остановился у кровати Стива, посмотрел на гору одеял, подложенных ему под
ногу, на одежду, в которую облекли его компаньона, а потом на искусанные
губы.
— Иисус, Стив? — наконец, сказал он, — неужели перспектива
вместе повеселиться на Рождество хуже, чем пребывание на больничной койке?
Стив уронил голову на подушки и от души засмеялся. Но от сотрясения во всем
теле вспыхнула боль, и его смех быстро угас. Боб взглянул на серое лицо
друга.
— Плохо? — сочувственно спросил он. Стив, немного помедлив сказал:
— Нет, не очень.
Ему уже сказал заходивший проведать его хирург, что они наложили гипс на его
сломанные кости. Скоро его бедро начнет срастаться, и он опять будет
нормально двигаться.
— Мне сказали, что я примерно месяц не смогу ходить.
Боб поднял тяжелый чемодан и поставил его на кровать.
— М-м-м, как насчет того, чтобы распотрошить все это?
На этот раз Стив не рискнул засмеяться.
— Я же не просил приносить бездну вещей.
— Ну, ну, парень, ты ничего не понимаешь в этих делах.
Им обоим было неловко от того, что один неуклюже старался продемонстрировать
свою заботливость и симпатию, а другой упорно пытался показать, что совсем в
этом не нуждается.
Боб стал вынимать из чемодана вещи Стива Было забавно видеть, как он
доставал оттуда купальный халат, пижаму, бритвенный прибор.
— Извини, что заставил беспокоиться, — улыбнулся Стив.
— Жаль, что мало захватил, — Боб стеснялся смотреть на
него. — Ты знаешь, я не отыскал твою электробритву.
— Тоже мне
ближайший родственник!
— хмыкнул Стив. — Ты что, не
знаешь, что я бреюсь лезвием?
— Ха! Кто бы мог подумать, что ты намыливаешь челюсть тем ободранным
пучком кошачьей шерсти, что лежит у тебя в ванной! Ладно, не волнуйся.
Уверен, что тут найдется какая-нибудь хорошенькая медсестра, которая тебя
побреет.
Внезапно Стиву захотелось закрыть глаза. Он устал от попыток выглядеть тем и
своим парнем, которого Боб хорошо знал. Его друг заметил это и поторопился
развернуть последний сверток. Там оказались книги и бутылка
Джонни Уокер
.
— А можно ли мне? — засомневался Стив.
Вместо ответа Боб вылил воду из стакана, стоявшего на столике у кровати, и
плеснул на дно немного виски. Стив пригубил, и знакомый вкус приятно обжег
язык и прояснил сознание.
— А-а, вот так куда лучше, спасибо, — искренне поблагодарил он.
Боб стоял у кровати, немного отклонившись назад, держа в руках пустой
чемодан.
— Ты знаешь, — сказал он, — сюда не пустили никого, кроме
меня, да и мне разрешили побыть только несколько минут. Но все передают тебе
самый горячий привет, все-все!
Стив знал, что его компаньон имел в виду тех, с кем они работали — коллег,
бизнесменов. Известно, как распространяются такого рода новости.
— Марианна тоже передавала тебе привет. Стив, старина, если мы что-
нибудь можем сделать...
Марианна была женой Боба. Стив кивнул.
— Хочешь, я позвоню кому-нибудь?
— Ну, — пожалуй, позвони Кэсс или Викки Шоу. Номера в книжке на
моем столе. Дженни знает где. Скажи им, что у меня все в порядке.
— Ладно, обязательно разыщу их. Слушай, может мы тебе подыщем отдельную
палату? Что-нибудь с телевизором и телефоном?
Стив оглядел свою комнату с полузакрытыми шторами и ширмами. Он еще не
разговаривал ни с одним из своих соседей по больничным, койкам, но все равно
благоприятно чувствовать рядом их присутствие. И то, что в центре, на столе
лежала эта груда цветов, почему-то стало особенно приятно и важно.
— Мне и тут отлично. Кстати, Боб, я вчера собирался встретиться с
Аароном Джекобсом по поводу рекламы фруктового сока...
— Да, не думай ты об этом чертовом бизнесе, Стив! — перебил его
Боб. — Не беспокойся ни о чем.
Все-таки он отличный парень! Они проработали вместе много лет, провели
немало рекламных компаний, побывали на сотнях презентаций, но эта мысль
никогда раньше не приходила Стиву в голову. И сейчас он как будто впервые
видел этого немного суетливого от смущения человека, который уже собирался
уходить и все не уходил, пытался сказать что-нибудь приятное или сделать что-
то полезное.
— Есть одна вещь, о которой я бы хотел тебя попросить, — внезапно
произнес Стив. Боб тут же с готовностью наклонился к нему, довольный тем,
что может быть еще чем-нибудь полезен.
— Со мной была одна женщина, ее зовут Энни, там, под обломками, мы
оказались вместе и все время лежали, едва касаясь друг друга. Без нее это
было бы... ужасно.
— Да, в новостях что-то было об этом, но не очень много.
— Она где-то здесь. Ее привезли сюда передо мной. Я спрашивал о ней, но
мне ничего определенного не сказали. Не мог бы ты узнать, как она сейчас?
Только всю правду.
— О'кей, я все сделаю.
Боб исполнит свое обещание, Стив был в этом уверен. Теперь оставалось только
ждать его возвращения с известиями об Энни. Они простились, и Стив вновь
остался наедине со своими мыслями.
Энни была совсем плоха.
После срочной операции у нее началась пневмония. Докторам пришлось вынуть
дыхательный шланг у нее изо рта и ввести его ей прямо в горло. Аппарат
искусственного дыхания ровно задышал вместо нее. Ее почки почти совершенно
отказали, но искусственная почка все так же очищала кровь. Прошел еще один
день. Энни лежала, ничего не чувствуя, не осознавая ничего из того, что
происходило вокруг. К концу дня, словно подтверждая, что в ее теле уже не
осталось сил для борьбы за жизнь, у Энни началось обильное кровотечение.
Кровь текла из послеоперационных швов, из порезов, из ссадин. На ее коже
кровоточили те места, куда были вставлены катетеры и шланги от всех этих
аппаратов.
Мартин сидел рядом с женой и смотрел на ее лицо. Он не мог даже взять Энни
за руку — малейшее прикосновение вызывало у нее появление огромных
фиолетовых синяков под кожей. Лицо теперь превратилось в один сплошной
кровоподтек, как будто ее избивали несколько часов подряд. Он просто сидел
рядом и ждал в полном отчаянии. Заведующий отделением сказал ему, что кровь
его жены потеряла способность свертываться и поэтому раны не затягиваются.
Из всей этой батареи шлангов и пластиковых пакетов ей вводили все вещества,
которые перестала вырабатывать ее собственная кровь. И Мартин в течение
долгих часов смотрел на большие емкости, медленно изливавшие свое содержимое
в израненное тело. Даже волосы Энни, казалось, потеряли естественный цвет,
разметавшись серыми прядями по ровной поверхности больничной подушки.
Обесцветились губы, и багрово-синие пятна, словно огромные монеты, спрятали
глаза.
Стив тоже ждал. Боб, пообещавший навести справки, познакомился с врачом,
лечившим Энни, и тот сам спустился поговорить со Стивом.
— Как она? — спросил Стив.
Хирург внимательно посмотрел на него, как бы оценивая, насколько можно
посвящать его в обстоятельства болезни Энни.
— Я держал ее за руку в течение шести часов, — настаивал
Стив. — Я имею право знать, что с ней.
— У нее пневмония и острая почечная недостаточность. Кроме того, у
больной множественная закупорка сосудов, а ко всему этому еще обычные
послеоперационные осложнения и разные более мелкие ранения.
— Она будет жить? — Стив внимательно всматривался в лицо хирурга,
но не заметил, чтобы тот пытался что-то скрыть от него. Секунду помедлив,
врач ответил:
— Я думаю, что ее шансы — пятьдесят на пятьдесят. Следующие два-три дня
покажут.
— Спасибо, — Стив откинулся на подушки.
Прошло два дня.
Третий день был кануном Рождества. Все обитатели госпиталя вели себя с
напускной, неестественной веселостью. Сиделка приколола блестящее колечко
мишуры на свою форменную шапочку, бумажные ленты серпантина протянулись
через всю комнату. Стив со своей кровати видел нарядную рождественскую елку,
установленную в большой светлой комнате, разделявшей их палату и женскую,
находившуюся напротив.
Двойной ряд кроватей, разделенных ширмами, узкое пространство за дверью
стали для Стива его миром, родным и близким. Ему пришло в голову, что он
знает всех своих соседей по палате так же хорошо, как Боба Джеффери или
других своих прежних друзей.
В день взрыва эти две палаты, восьмиместная мужская и женская напротив, были
освобождены для приема пострадавших. Их привозили сюда одного за другим, и
вскоре они обнаружили, что-то, что они все пережили в тот день, объединило
их крепче, чем годы знакомства.
По молчаливому соглашению они почти никогда не заговаривали о взрыве, словно
надеясь, что так будет легче преодолеть все его последствия. И этот немного
раздражающий сговор объединил продавца газет, стоявшего на улице и
засыпанного падавшими обломками и стеклом, и мальчугана — рассыльного, и
пятерых покупателей, и самого Стива.
За те дни, которые им уже пришлось провести вместе в одной палате, Стив
против своей воли стал чем-то вроде местной знаменитости. И дело здесь было
даже не в том, что он больше других провел времени под развалинами или
пострадал серьезнее их. Действительной причиной известности был тот ливень
подарков, который обрушился на него, когда его знакомые узнали о
случившемся. Цветы, открытки, сладости приходили каждому из них и каждый
день. Это было Рождество, и мир чувствовал к ним симпатию, смешанную с
чувством вины перед ними. Заваленный подарками стол в центре палаты не
оставлял на этот счет никаких сомнений.
Но презенты на имя Стива от его коллег по рекламному бизнесу, от его друзей
и партнеров были совершенно выдающимися по своей щедрости. Здесь были
копченые лососи, коробки с шампанским и виски, шоколадные трюфели и целые
фруктово-цветочные композиции в огромных, перевязанных плетеных корзинах.
Стив сначала даже растерялся от всей этой лавины даров. Ему ничего не было
нужно из всей этой роскоши, может быть, за исключением цветов, чтобы
любоваться ими. Все остальное он просто раздавал санитаркам, сиделкам или
другим больным. А когда он заметил, с каким удовольствием они встречали
каждый новый подарок, то ему и самому это стало нравиться.
В самый канун Рождества Боб Джеффери и некоторые друзья по кинобизнесу
прислали ему телевизор и видеомагнитофон. Вместе с аппаратурой была коробка
с видеокассетами, а на них две дюжины новейших художественных фильмов.
Некоторые из них еще даже не были в прокате.
Мальчуган-рассыльный перебрался к Стиву на кровать и залез в коробку.
— Ух ты, ни одного из этих фильмов я даже и не видел раньше! — восторженно воскликнул он.
— Ну, теперь у тебя, Митги, уйма времени, чтобы пересмотреть их все.
Это был допустимый уровень намека на то, что произошло со всеми ими.
Стив думал об Энни, лежавшей где-то наверху. Он представлял, что бы они
могли сказать друг другу, если бы ей случилось оказаться в этой палате
вместо его теперешних случайных знакомых, которые волей судьбы оказались
ввергнутыми в это принудительное соседство. В шесть часов одна из санитарок
неумело откупорила бутылку шампанского. Пробка хлопнула и поскакала по
гладкому блестящему линолеуму, а сверкающая, игристая влага запенилась в
больничных стаканах. Сиделки поднесли каждому стакан, и старый торговец
газетами, лежавший рядом со Стивом, пригубил вино и с довольным видом
почмокал губами.
— Ну да, — произнес он, — знавал я Рождество и похуже.
Он оценивающе глянул на молоденькую сиделку с блестящей короной вокруг
шапочки.
— А хотел бы я снова оказаться в твоем возрасте, Стиви.
То, как он назвал его —
Стиви
, сама манера старика говорить, —
напомнили Стиву его бабушку, его Нэн. Мысли о ней и эти украшения из цветной
бумаги, мерцание чудесных огней и стариковское бормотание наполнили печалью
его сердце.
— Хотел бы я быть в твоем возрасте, — сказал старик, а для
чего? — подумал Стив с отчаянием.
Он никогда не плакал с самого детства, но сейчас его глаза наполнились
слезами. Он бы хотел стать и выйти из комнаты, чтобы найти утешение в
одиночестве, как он делал всегда, когда ему было трудно. Но сломанная нога и
боль во всем теле пригвоздили его к кровати. Стив понял, что все заметили
его слабость, и в мыслях ругал себя за то, что выдал свои чувства, но
окружающие тактично сделали вид, что ничего не произошло, а он сам поставил
на низенький столик рядом с кроватью свое шампанское и спрятал мокрое лицо в
подушки.
Он лежал и ждал, пока слезы перестанут бежать из глаз, и думал об Энни.
Теперь она была для него ближе, чем кто бы то ни было в мире, и он так
боялся, что она может умереть.
— ТЫ ДОЛЖНА ЖИТЬ! — шептал Стив, как будто они с Энни вновь были
заживо похоронены под руинами, и она могла слышать его. — ТЫ НЕ УМРЕШЬ,
ДА?
Страх за нее осушил его слезы слабости и тогда Стив повернулся к тем, кто
находился в палате рядом с ним, украдкой взглянул на них всех и протянул
руку за шампанским.
Позже их навестили студенты медицинского колледжа, проходившие в госпитале
практику и приготовившие для больных Рождественский концерт. У них была
очень милая программа, и Стив почувствовал, как на его лице сама собой
появляется улыбка.
Затем все успокоилось. Притушили верхние огни, и осталось только дежурное
освещение. Было слышно, как молоденькие санитарки возятся и хихикают в
дальнем конце палаты. Внезапно Стив открыл глаза и увидел возле своей
кровати незнакомого мужчину.
Его удлиненное приятное лицо от самых глаз до уголков рта пересекали усталые
морщины. Он был высокий, немного сутулый и смотрел с высоты своего роста на
Стива с некоторым сомнением, словно раздумывая: не лучше ли ему уйти.
— Все в порядке, — отчетливо произнес Стив. — Я не спал.
Незнакомец потер ладонью лицо.
— Сиделка мне сказала, что я могу на минутку зайти, чтобы повидать вас.
Стив протянул руку и включил ночник. Свет окутал их, отделяя от остальной
палаты, сразу потонувшей в темноте.
— Я муж Энни, — сказал мужчина.
— ОНА УМЕРЛА! ТЫ ПРИШЕЛ СКАЗАТЬ, ЧТО ЕЕ БОЛЬШЕ НЕТ!
Стив резко выпрямился на кровати, попытался приподняться на своих подушках.
Ему показалось невозможным лежа встретить эту весть, которую принес ему
Мартин.
— Как она? — с замиранием сердца спросил Стив и вдруг заметил, что
на лице Мартина ясно видны измученность и облегчение, а совсем не
смертельное горе.
— Она поправляется, — сказал муж Энни. — Мне только что об
этом сказали.
Стив на мгновение закрыл глаза. Перед ним была Энни такая, какой он увидел
ее, когда лампы спасателей светили прямо в ее лицо. Потом наслаиваясь на это
видение, явился отчетливый образ — как будто он видит ее еще до взрыва. Она
смеется, у нее разрумянились щеки, волосы рассыпались по плечам и окружили
сияющим ореолом милую головку. Стив снова взглянул на Мартина.
— Слава Богу, — сказал он.
Теперь, когда страх за нее отступил, ему стало отчетливо видно, как устал
стоящий перед ним мужчина. Он показал на стул рядом е кроватью, и когда
Мартин тяжело опустился на него, мягко предложил:
— Хотите выпить? В тумбочке есть шотландское виски.
Мартин кивнул.
Стив взял бутылку, налил полный стакан и подал его Мартину. Тот залпом выпил
половину.
— Спасибо...
Стив подождал, пока муж Энни опять поднял глаза и тихо спросил:
— Что про нее говорят врачи?
Мартин передернул плечами, будто от озноба, хотя и был в пальто, еще сам до
конца не веря в то, что она будет жить, не взирая на длинный список
навалившихся на нее болезней.
— У нее началась пневмония, но доктора вылечили ее антибиотиками. А еще
подключили к аппарату искусственного дыхания. И так она дышала, а сейчас мне
сказали, что через пару дней его отключат, потому что она сможет дышать
самостоятельно. И почки снова начали функционировать. Они мне показали, это
видно на мониторах и отражается на графиках. Знаете, у нее перестала
свертываться кровь, она ее так много потеряла, что врачи даже и не знали что
же еще предпринять. Ей переливали плазму и все такое, и сейчас ее кровь в
порядке, послеоперационные швы заживают. Врачи полагают, что теперь она
будет быстро поправляться.
Мартин положил на одеяло Стива руки в которых продолжал держать забытый
стакан.
— Это было ужасно, видеть ее в окружении всех этих мониторов,
аппаратов, как будто она принадлежит им, а не мне и детям. Я даже не мог
взять ее за руку: у нее на коже сразу появлялись синяки.
Мартин опустил голову, помолчал. Стив ждал. Он видел Энни; образ был таким
четким; ему было так жалко ее. Когда муж Энни поднял голову, Стив увидел,
что он улыбается.
— А сейчас ей лучше. Она просыпалась сегодня вечером, и хотя еще не
может разговаривать из-за всех этих трубок, но уже улыбнулась мне.
Стиву пришлось отвести взгляд, чтобы скрыть укол ревности. Он говорил себе —
это ее муж. Он ждал, тогда у развалин весь день, и потом здесь в больнице
почти всю ночь. Он сидел у ее постели все эти дни. Но понимание этого и
симпатия, которую вызывал у него муж Энни, не могли уменьшить ревности.
Незаметно для себя Мартин допил остатки виски.
Его охватила огромное, легкое и пьянящее чувство радости. Оно было таким же
большим, так переполняло его, что ему хотелось встать, сказать об этом всем:
и затемненной палате, и молоденьким санитаркам, затеявшим веселую возню в
кабинете старшей сестры. На его лицо, до этого бывшее напряженной, застывшей
маской, прорвалась широкая, глуповатая улыбка, и он не мог ее удержать.
Виски ударило ему в голову, разлилось теплом по всему телу.
— Вы знаете, она, должно быть, очень хотела жить, — воскликнул
он. — Она, наверняка, очень этого хотела.
Стив кивнул.
— Да, — подтвердил он. — Да, очень.
Рука Мартина вздрогнула. Он собирался положить ее на плечо Стиву, но
почувствовал, что почему-то не может этого сделать.
— Я, хотел вам сказать, что ей уже лучше, — снова улыбка, — и
еще я хотел сказать... Спасибо вам! За то, что помогли ей.
Радужное сияние счастья, казалось, наполнило коридоры госпиталя, когда он
шел к Стиву. А сейчас, когда Мартин смотрел на лежащего перед ним мужчину,
он вдруг вспомнил то узкое пространство, в котором этот человек и его жена
провели полные ужаса и боли часы.
— Совсем, как могила. Тесно и мрачно, — подумал он, и ему на
память пришло, как однажды они с Энни видели в каком-то соборе средневековую
гробницу. Это было давно, еще до рождения мальчиков. Они тогда
путешествовали по стране и зашли в этот старинный храм.
Каменный вельможа и его жена лежали плечо к плечу на своем каменном ложе.
Рядом с ними было такое же каменное изваяние их любимого пса, уснувшего у
них в ногах. Энни и Мартин с трудом разобрали полустершийся готический шрифт
на могильной плите:
И в смерти они не разлучились
.
Энни, вздохнув, сказала, что это очень романтично, а Мартин поразился тому,
как темно должно быть этому вельможе и его жене лежать вдвоем под могильной
плитой в таком узком пространстве. Мартин и Энни вдруг оба вздрогнули, а
потом рассмеялись и пошли рука об руку в боковой предел собора любоваться
мозаичными витражами на окнах.
Эта страшная могильная близость сейчас припомнилась Мартину и его словно
обдало холодом от этого воспоминания.
— Я очень рад, что ей стало лучше, — произнес Стив. Слова
прозвучали как-то официально, но они не выдали его чувства, и это было
хорошо.
— Я много думал о ней и очень беспокоился. Право, меня не за что
благодарить, мы просто помогали друг другу. Когда один уже совсем цепенел от
страха, другой старался убедить его, что все будет хорошо. Я знаю, что не
смог... не смог бы так долго продержаться, если бы не Энни.
Стив заметил, что в палате стало очень тихо. Муж Энни продолжал смотреть на
него. В другое время можно было бы заметить, какое у него забавное,
расслабленное выражение лица, какой у него дружелюбный взгляд. Хороший
человек, наверняка, отличный парень.
Стив торопливо спросил:
Как ваши дети Бенджи и Том? Они должно быть...
совсем измучились без матери?
— Да, — сказал Мартин. — Они так скучают. — Стив
произнес спокойнее:
— Знаете, там, под развалинами мы разговаривали... все эти долгие часы,
пока не обвалилась стена. Мы говорили обо всем на свете. Она рассказала мне
о вас, о детях, о вашем доме. Она говорила о том, что не хочет умирать и
оставлять всех вас.
Мартин поднес ладони к лицу, потер глаза, сильно нажимая на веки пальцами.
Ему пришло на ум, что он глупо выглядит в этой палате со всей своей
усталостью и внезапным облегчением.
— Я знаю, она должна была говорить об этом, — подтвердил
он. — Энни не могла сдаться ни — тогда, ни здесь, наверху, среди всех
этих аппаратов.
— Я рад, — снова сказал Стив нейтральным тоном. Мартин встал.
— Мальчишки в порядке, хотя, конечно, Тому тяжелее, потому что он
знает, что произошло с мамой, и не может пока с нею увидеться. Врачи никого
к ней не пускают, кроме меня.
Стив снова почувствовал, как в груди шевельнулась ревность. Теперь он хотел,
чтобы Мартин скорее ушел, но тот продолжал нависать над его кроватью.
— А у вас как дела?
Стив пожал плечами:
Сломанная нога, порезы, ушибы. Не страшно...
Мартин осмотрелся, взглянул на тускло освещенную палату.
— Для вас это тоже неудачное Рождество, правда? А как ваша семья?
— Я не женат. А на счет Рождества... это вообще не самое любимое мое
время года.
Мартин кивнул понимающе. И вдруг сказал, задумчиво улыбаясь:
— А Энни любит Рождество.
Наконец он протянул руку, Стив пожал ее, и Мартин улыбнулся на прощание.
— Пожалуй, я пойду. Дети проснутся часов в пять утра.
— Идите и постарайтесь заснуть.
— Да, — ответил Мартин.
— Теперь мне это удастся.
После его ухода Стив долго лежал с открытыми глазами. Известие о том, что
Энни выздоровеет, стало для него таким же важным, как какой-нибудь
драгоценный талисман. У них все будет хорошо. И больше ни о чем другом он не
мог думать.
Когда Мартин вернулся домой, там было очень тихо. Его родители, жившие у
них, пока Энни находилась в больнице, уже легли спать. Мартин прошел в кухню
и еще выпил виски. Он вспомнил прошлые рождественские праздники, которые они
проводили вместе с Энни, улыбался, думая о том, с каким удовольствием она
соблюдала все ритуалы этого семейного торжества. Энни сама сшила мальчикам
большие красные чулки для подарков. Мартин знал, что и сейчас, когда он
поднимется в детскую, чулки эти уже будут висеть у сыновей на кроватях.
ЕСЛИ ОНА УМРЕТ...
При мысли об этом его снова охватил ужас, и он судорожно сжал стакан. Но
Энни не умрет! Ее раны пока еще очень серьезны, но все-таки теперь была
уверенность в том, что она будет жить. Наступили мгновения простого
человеческого счастья. Сейчас Рождество, их дети спят наверху, и все будет
прекрасно.
Мартин поставил пустой стакан и пошел наверх в комнату мальчиков. Взял
красные чулки, которые они повесили у себя в ногах на спинки кроватей, потом
поправил одеяла, и, несколько минут смотрел на спящих детей. В своей
спальной Мартин достал из-за шкафа подарки, которые Энни заботливо
припрятала там.
Он доставал их один за
...Закладка в соц.сетях
