Жанр: Любовные романы
Дверь в никуда
... и дети завизжали от восторга, где-то впереди, ее
настроение стало подниматься, совсем как те флажки, которые полоскались над
красочными палатками. В их семье всегда любили ярмарки и карнавалы.
Энни подошла к сыновьям, которые затаив дыхание, восторженно смотрели на
разноцветные шатры, качели, карусели, машины с пестрыми плакатами.
— На чем мы будем кататься, мам?
Она взяла их за руки и повернула кругом.
— На всем!
Они легко смешались с шумной толпой. Музыка и голоса уличных торговцев,
запах сахарной ваты и жареного лука, водоворот красок поглотил их. Среди
этого ярмарочного веселья Энни внезапно почувствовала себя не старше Томаса
и Бенджи. Удовольствие от того, что она имеет возможность побаловать детей и
разделить с ними наслаждение этим праздничным весельем, наполнили ее такой
непосредственной радостью, какой она уже давно не испытывала.
С Томом во главе они протискивались к огромной карусели в центре
карнавальной площадки. Грохотание вагончиков, кружащихся на деревянных
подмостках, заглушало, даже музыку. А те, кто в них ехал, громко визжали от
восторга и наслаждения.
Энни пыталась отговорить Тома, напоминая ему об осторожности, даже
прикрикнула на него.
— Бенджи еще мал для такой забавы!
Том обернулся к ней — руки на поясе, на секунду напомнив ей живую копию
Мартина.
— Не мал! Мы посмотрим за ним. Посадим его в середину.
— Я уже большой, — капризно заявил Бенджи.
— Ну, ладно, уговорили.
Большой вагончик опускался, замедляя свой бег. Как только возле них
оказалась кабина с пустыми местами, Томас полез в нее, отбиваясь от других,
желавших залезть туда тоже.
— Нет! Это наша! Мама, Бенджи, скорее сюда! — Они взбежали вслед
за ним по крутым ступеням и впрыгнули в обитую войлоком кабину. Энни
привязала Бенджи между собой и Томасом и вытянула хромированное кольцо,
чтобы они втроем могли за него держаться.
— Поехали! — взвизгнул Том, наклонившись вместе с кабиной, когда
та начала поворачиваться и вращаться все быстрее и и быстрее. Энни крепче
обняла детей, чувствуя их острые плечики, съежившихся от сладкого ужаса.
Глаза и рот Бена превратились в три широких удивленных круга, а улыбка
Томаса казалась приклеенной к его напряженному лицу. Вращение становилось
все быстрее и быстрее, и мир начал сливаться перед ними в огромную пеструю
стену. Паренек, собиравший в у них деньги, улыбнулся Энни, а потом весело
присвистнул, когда ее юбку задрало порывом ветра.
— Ой-е-е-ой! — вопил от радости Томас, а Бен вторил ему тоненьким
голоском.
—
Держи их покрепче, — подумала Энни, — Держи! Всегда! Вот
так
.
Наконец, карусель стала постепенно замедлять ход. Энни и дети еще сидели на
своих местах, вздыхая и смеясь, от удивления, что мир вновь приобретает
привычные очертания, распадаясь на отдельные фрагменты.
— А правда я смелый? Ну, мам, правда?
— О, да! — кивнула Энни. — И ты тоже. Вы оба такие смелые. Я
бы без вас ни за что не смогла бы все это выдержать.
Они спустились вниз на ватных ногах, с удивлением чувствуя странную
неподвижность земли под ними.
— А что теперь? — спросил Томас. Посмотрев на его лицо, Энни
положила руку ему на плечо и на мгновение привлекала сына к себе.
— Теперь давайте что-нибудь спокойное — взмолилась она.
— Я знаю, что тебе подойдет — с торжественным видом сказал он, взяв
мать за руку, а другую протянул Бену.
— Пойдемте, только не торопитесь, — Том потянул их сквозь толпу к
большой, увешанной зеркалами, карусели, рядом с которой Орган хрипло
наигрывал старомодный вальс. Энни посмотрела на ярко раскрашенный навес и
тент, поворачивающийся вокруг своей оси.
— Карусельные лошадки, — восторженно прошептала Энни. — Я
действительно так мечтала прокатиться на лошадках!
— Правда, они крутятся совсем медленно, — снисходительно заявил
Томас, впрочем, это не помешало ему получить от катания на скользкой спине
лошадки удовольствие не меньшее, чем матери с Беном.
После этого, они катались на всем на чем только было можно, даже на самых
крохотных каруселях для начинающих ходить малышей. Бенджи забрался в
пожарную машину и бешено трезвонил, проезжая мимо Энни, а Томас уселся
сначала в гоночный автомобиль, потом, в вертолет и хмурился, глядя на мать,
когда проезжал мимо нее.
Наконец, накатавшись вволю, они нырнули в павильоны с попискивающими
компьютерными играми, которые безумно нравились всем троим. Потом в дырявых
стареньких палатках Энни и Том сражались друг с другом в дарме на шатающихся
мишенях и стреляли из духовых ружей по воздушным шарикам. Бенджи отчаянно
болел по очереди то за брата, то за мать. И, дергая Энни за руку кричал:
— Ну, мама, же! Почему ты не выигрываешь? — Энни смеялась и
положила свое ружье.
— Ничего не выйдет, Бен. Мне далеко до Томаса.
— На, детка, — фыркнул Том, сунув Бену в руки оранжевого мехового
медвежонка, которого он выиграл для брата. — Ну, ты его хотел?
— Я просто хотел, чтобы мама выиграла — повторил Бен, — не хочу, чтобы она была грустной.
— Я не буду грустить, — пообещала ему Энни.
— А теперь пошли в комнату смеха.
Они ходили в узком балаганчике перед кривыми зеркалами, а их отражения
скакали перед ними вперед, назад, то увеличиваясь, и становясь похожими на
длинных веретенообразных змей, то уменьшаясь до коротеньких пузатых бочонков
с ухмыляющимися тыквообразными лицами.
Мальчики покатывались от хохота, хлопали друг друга по плечам.
— Глянь, глянь на маму! Какие ноги.
— А зубы у тебя! Как у старой лошади!
Энни тоже смеялась, больше над их весельем, чем над своей искаженной
фигурой.
Наконец-таки ей удалось вытащить их из комнаты. Они вышли на солнечный свет,
щурясь и все еще фыркая от смеха.
— Есть хотите?
— Да! Я так голоден!
— И я!
Они закусили сосисками в тесте с жареным луком и кетчупом, а потом Энни
купила им огромные похожие на облака, клубы сахарной ваты...
— Ма, ты нам даешь исключительно вредные вещи.
— Ну, это только сегодня — сурово насупилась она. — А не пора нам
на колесо обозрения?
По молчаливому согласию Энни и мальчики оставили это удовольствие на самый
конец программы развлечений. По вытоптанной траве они прошли и киоску с
билетами и стали в очередь в тени огромного колеса.
— В последний раз, когда мы здесь были, я был еще очень маленьким —
сказал Бенджи, запрокинув голову и заглядываясь на то, как высоко над ними
проплывали гондолы.
Энни наклонилась к ребенку и одернула его курточку, просто для того, чтобы хоть прикоснуться к нему.
— Ну, сейчас ты уже совсем взрослый. — Наконец, наступила их
очередь. Распорядитель пропустил их в маленькую металлическую калитку и они
взобрались в качающуюся лодочку. Сыновья уселись по обе стороны от Энни,
закрылась страховочная перекладина, и гондола поплыла вверх, покачивая своих
пассажиров.
Они поднимались, чувствуя на своих лицах дуновение ветра, приносившего даже
сюда, на эту высоту запахи скошенной травы и дыма от костров возле палаток,
в которых продавались сосиски.
На самой высокой точке гондола замерла, и Энни с детьми повисли в тишине в
ветреном пустом пространстве.
Бен тихо пискнул от страха и зарылся головой в колени матери, а Энни
положила ему ладонь на глаза, закрывая их. Том подался вперед, его лицо
потемнело от волнения...
Внизу под ними бурлила и шумело яркое карнавальное море ярмарки. Там
волновались зеленые верхушки деревьев, окаймлявших холм и дома на окраине
пустоши. А еще дальше величаво раскинулся бледно-голубой, серый и золотисто-
коричневый Лондон.
— Как красиво! — воскликнул Том.
У Энни на глазах выступали слезы, поэтому она просто кивнула, обняла сына
свободной рукой и привлекла его к себе.
— Да, — прошептала она, — город просто прекрасен.
Так они сидели в качающейся лодочке и смотрели на Лондон. В эту секунду
покоя Энни вдруг поняла, что любит своих детей больше, чем когда-либо. А
потом колесо вздрогнуло и начало двигаться вновь, опуская их на землю.
И вот уже они стоят в тени колеса.
— Ну, куда теперь, мама?
Энни достала свой кошелек, открыла его и показала им все, что в нем
осталось.
— Вот смотрите, мы истратили все деньги. На последние деньги я куплю
вам по воздушному шарику, хотите?
Сыновья по очереди залезли в кошелек, желая лично убедиться в горькой правде
слов матери. Да, наступало время для того, чтобы потратить последний пенни,
а потом отправляться домой. Том и Бенджи вздохнули разом огорченные и
удовлетворенные проведенным днем. По дороге назад мать купила им по
воздушному шарику серебристо-красного цвета с портретами героев
мультсериалов. Тому достался супермен, а Бен выбрал утенка Дональда. А потом
они спустились вниз с холма, оставляя позади себя ярмарочные краски и
карнавальное веселье. В машине Том повернулся к матери:
— Здорово было, — сказал он, — думаю, что ни у кого нет мамы,
которая, как бы, выдержала бы все это. Ну, не знаю, может и есть. Только они
не смогут так... так... радоваться, как ты!
— О, да! День прошел чудесно! — улыбнулась Энни. — Спасибо
вам, мои хорошие.
А Бенджи в порыве любви и благодарности просто уткнулся своим
раскрасневшимся личиком в материнскую шею.
Энни включила зажигание и направила автомобиль на дорогу к дому. Там их ждал
Мартин, а ее домашние заботы и боль... от того, что рядом нет Стива.
Вскоре после этой прогулки с детьми доктор, лечивший Тибби, отозвал Энни в
сторону.
— Если вы собирались вызывать вашего брата, чтобы он приехал повидаться
с матерью, то полагаю, что это надо сделать по возможности скорее.
Брат Энни, Филипп, работал инженером на Ближнем Востоке. Энни с отцом тут же
позвонили ему.
— Я приеду через пару дней, — ответил он. Тибби лежала в окружении
цветов, которые ей принесла из сада Энни.
— Должно быть в этом году будет красиво, — сказала она, когда дочь
ставила розы на стол и подливала воды в кувшины.
Энни села у кровати, глядя на прозрачное лицо матери. Тибби теперь обычно
бодрствовала, но разговаривала редко. А когда говорила, то в основном о
мелочах: о докторах, пациентах, о еде, которую ей приносили, и которую она
не могла съесть. Она даже о внуках больше не заговаривала. Энни понимала,
что мир матери сжался до размеров ее больничной палаты. Старой женщине
немалого труда стоило сохранять достоинство и спокойствие в таком положении.
Разговоры о болезни Тибби упорно обходила, а персонал хопсиса делал все
возможное, чтобы уменьшить ее боли. Тибби больше не говорила о
выздоровлении, но и никогда не позволяла себе думать о скорой смерти...
Энни потянулась к руке матери и взяла ее в свои ладони. Рука была сухой и
легкой, как мертвый листок. Сидя в этой украшенной цветами комнате, Энни
осознала, что не хочет, чтобы мать умерла так и не узнав правду. Может,
узнав обо всем, она скажет своей дочери:
Все в порядке, я знаю, что со мной, и смогу это вытерпеть. Сможешь и ты.
Я совсем, как Том и Бенджи, — думала Энни. — Хочу, чтобы мать
меня подбадривала даже сейчас, когда, она умирает
.
Любовь, обязанности... все переплетается снова и снова.
Энни подняла глаза и увидела, что Тибби смотрит на нее. Ее взгляд был
чистым, требовательным, исполненным материнской доброты и понимания. И Энни
решилась:
Сейчас!
Но в этот момент Тибби откинулась на подушки.
— Я устала, — сказала она, — я, пожалуй, посплю, дочка.
Энни встала, склонилась над ней, поцеловала мать в щеку.
— Завтра утром я приду в это же время, — пообещала она, как
всегда.
Филипп прилетел через тридцать шесть часов. Энни встретила брата в Хитроу и повезла прямо в хоспис.
— Никто не знает, сколько ей осталось, — сказала она. — Я рада, что ты приехал, Фил.
Управляя машиной, она посмотрела украдкой на брата. Филипп был, как и она
светловолосым, но уже начал лысеть, а его кожа покраснела под лучами солнца.
Выглядел он так, как и должен был выглядеть преуспевающий инженер, который
только что вернулся из далекой страны. Энни с братом никогда не были
особенно близки, даже в детстве. Филипп всегда был энергичным, деятельным
малым с реальным, практичным подходом к жизни, одним словом, — сын
своего отца. Энни, мечтательная и спокойная, больше тянулась к матери, с
которой она была так похожа, что они на всю жизнь стали настоящими друзьями.
Но сейчас Энни была рада, что брат приехал, и она с ним увидалась. Ей
казалось, что часть ее волнений и тревог теперь переляжет на его плечи,
семья все-таки всегда объединяет.
Когда машина остановилась у светофора, Фил положил руку на плечо сестры.
— Извини, что не приезжал. У тебя все в порядке, Энни? Я бы не сказал,
что ты сама выглядишь абсолютно здоровой.
— Спасибо, у меня все в порядке.
Автомобиль снова тронулся с места.
— А как бы ты смог приехать? Да и чем бы тут помог?
— Тебе в этом году крепко досталось? — Энни, не отрываясь,
смотрела на дорогу.
— Да, по-всякому бывало... То лучше, то хуже. — Больше говорить
было не о чем, хотя он и смотрел вопросительно и сочувствием. Но что она
могла сказать этому упитанному краснолицему мужчине, так внезапно
появившемуся из неизвестного ей мира, пусть даже он и ее родной брат.
Они подъехали к хоспису и поднялись прямо в комнату Тибби. Джим, сидевший у
ее кровати, встал и обнял сына. Тибби открыла глаза.
— Привет, мама, — сказал Филипп, — вот, дали отпуск. Так, что
я приехал.
Тибби все так же лежала, не двигаясь, глядя на них. Потом она слабо
улыбнулась и подняла свою морщинистую руку.
— Здравствуй, дорогой. Подойди, сядь рядом. — Энни смотрела, как
Филипп сел и взял Тибби за руку. Она увидела внимательные понимающие глаза
матери. Конечно, мать знала, что умирает. Но то, как она принимала свою
болезнь, восхищало Энни.
— Я заеду попозже, — сказала она шепотом и ушла, оставив мать с
мужем и сыном.
Вечер еще только начинался, когда Энни приехала назад в хоспис. Дома,
магазины, парки, были залиты лучами заходящего солнца. Она поставила машину
на стоянку, и поднялась по ступеням мимо матового бархата голубых и белых
петуний.
В комнате Тибби был полумрак от задернутых штор, Энни даже показалось, что
мать спит, но когда дверной замок щелкнул, та повернула голову и взглянула
на дочь.
— Я тебя разбудила? — тихо спросила Энни.
Тибби отрицательно покачала головой.
— Нет, я просто думала, вспоминала разное. Я сейчас очень много
вспоминаю. Все, все... даже то, что, казалось, забыла давным-давно. —
Энни улыбнулась ей. Она знала, как это бывает, когда воспоминания становятся
фрагментами одной драгоценной мозаики.
— Приоткрыть шторы? — спросила она. — На улице так хорошо!
Тибби опять покачала головой.
— Не надо, так тоже хорошо.
Энни поняла, что матери больше не хочется видеть яркий свет. Ее мир
сократился до кровати и окружающих лиц. Энни кивнула, на глазах у нее
выступили слезы, и некоторое время они просто сидели в тишине, пустынной
грустной комнаты.
Потом Тибби произнесла:
— Спасибо тебе за то, что ты вызвала Филиппа домой.
Мать широко открыла глаза, пристально глядя на дочь, словно говоря:
Я
понимаю, что это значит!
. Потом она улыбнулась, и Энни опять показалось,
будто Тибби сказала:
Все правильно
...
Эта смесь боли, облегчения и любви, наполнившая Энни, казалась слишком
тяжелой для нее. Они сидели молча, и дочь держала руку матери между своих
ладоней. Энни думала, что мать продолжает распутывать нить своих
воспоминаний, как делали это они со Стивом, пытаясь связать воедино пестрые
картины прошлого. Но Тибби внезапно сказала ясным чистым голосом:
— У вас с Мартином проблемы? Поэтому ты такая грустная?
В голове Энни вихрем пронеслись слова отрицания, успокоения, признания, она
уже было открыла рот, чтобы сказать:
Ну, конечно, нет! Мы счастливы
. Но,
подняв голову, натолкнулась на внимательный взгляд материнских глаз.
Ты
сама хотела сказать ей правду
, — подумала Энни.
— Когда?
— После взрыва. Мы оказались с ним в развалинах вместе.
Тибби кивнула.
— Я так и думала... — Интуиция матери снова заставила Энни
почувствовать себя совсем юной девушкой, почти ребенком.
Не уходи, Тибби!
Это будет для меня слишком большой утратой!
— Ну и что ты собираешься делать? — Энни безнадежно посмотрела на
мать.
— Ничего. Что тут можно сделать?
Внезапно она увидела, как блестят в сумраке комнаты материнские глаза. Тибби
слегка скривила губы. Это был жест нетерпения и разочарования, единственное
экономное движение, на которое у матери хватило сил.
Энни знала, что ответила не правильно. Прошло несколько долгих минут, прежде
чем Тибби вновь заговорила.
— Я в свое время тоже ничего не делала, — сказала она. — Не
повторяй моих ошибок... Не повторяй...
Последние слова уже больше напоминали легкий выдох. Признание причинило ей
боль и мать закрыла глаза обессилев. Энни потрясло это открытие, она сразу
все поняла. Значит, и ее родители когда-то так же, как они с Мартином,
потеряли друг друга! Возможно, дело тогда было в другом мужчине или в чем-то
еще, но что бы там у них не случилось, родители остались вместе. Может быть
ради нее и Филиппа. Тибби ушла в домашние заботы, занялась садом, а Джим
взял на себя другую часть повседневных материальных забот. Энни
почувствовала всю печаль такого существования, бесконечную и безмолвную, как
пыль, покрывавшая теперь материнскую мебель.
Не повторяй моих ошибок
.
Но не бывает одинаковых ошибок. Они все разные, и это выясняется только
потом, когда уже известные их последствия.
Энни поднесла к губам материнскую ладонь, чувствуя легкие кости под высохшей
старческой кожей. Что-то в словах матери было верным, было в них и
понимание, и сострадание, и поддержка.
— Ты нас понимаешь, — прошептала она, — я люблю тебя, мама!
Тибби улыбнулась, не открывая глаз. Ее голова утонула в подушках.
— Я знаю... — сказала она дочери.
Энни оставалась у нее, пока не убедилась, что мать уснула. Тогда она
осторожно положила материнскую руку на покрывало и вышла на свет вечернего
солнца. После полумрака комнаты его яркость ослепила женщину, и она
некоторое время постояла на ступеньках, ожидая, пока привыкнут глаза, потом
села в машину и поехала назад к Мартину и детям, ожидающим ее в уютном доме,
казавшимся таким надежным укрытием от всех жизненных передряг.
А Тибби умерла этой же ночью незаметно, во сне.
Завещания она не оставила, кроме того, которое они с мужем оставили много
лет назад в пользу своих детей. Не оставила она и никаких указаний о своих
похоронах. Энни была уверена, что мать хотела бы быть похороненной на
кладбище, но ничего не сказала, когда брат с отцом решились на кремацию.
— Это разумно, — энергично доказывал Филипп, и Энни мрачно
отвернулась, отказываясь понимать, как что-либо, связанное со смертью
матери, может называться разумным.
Были сделаны все необходимые приготовления, и Тибби была кремирована посте
коротенькой торопливой службы, проведенной в уродливой современной
часовенке. Занавеси, которые раздвинулись, пропуская скользящий гроб,
напомнили Энни такие же бархатные шторы в театре. Ей хотелось биться в
истерике и рыдать, но она, окаменев, стояла рядом с Мартином и орган играл
траурную музыку над их головами.
После окончания церемонии все вышли на улицу, залитую солнечным светом.
Энни, отец и брат решили, что они и их друзья соберутся в родительском доме
после похорон, и сейчас она, оглянувшись назад, увидела, как за машиной
Мартина следует небольшая кавалькада других автомобилей. Отец сел на
переднее сиденье, Филипп устроился рядом с Энни, которая никого не замечала,
поглощенная своим горем. Одиночество и пустота после смерти матери были так
сильны, что она чуть не закричала:
Подождите! Мы оставили ее одну! Вернемся
назад!
Мартин остановился поодаль от дома, чтобы оставить место другим машинам.
Затем печально вереницей они вчетвером подошли к воротам, и отец Энни,
взглянув на фронтон здания сказал:
— Я собираюсь выставить его на продажу. — Зеленые створки ворот
распахнулись, скрипнув при этом, как когда-то приветствовали Энни,
возвращавшуюся из школы.
— Может быть, это и правильно, — сказал Филипп. — Дом стал
слишком большим.
Они вошли, а Энни задержалась у входа. За своей спиной она слышала, как
подъезжают другие автомобили, раздавались приглушенные, тихие голоса. Энни
посмотрела надверной молоточек из латуни, который Тибби обычно тщательно
начищала, на окна, слегка запыленные, и от того тусклые.
Это же только дом
— пыталась утешить себя она. И все же он был чем-то
больше. Для Тибби это была тщательно обустроенная респектабельная святыня,
место поклонения той семейной жизни, которая уже давным-давно пришла в
упадок. В конечном итоге, это было смыслом существования ее матери, и вот
теперь дом должны будут продать, а новые владельцы будут смеяться над его
старомодным убранством.
Мартин подождав ее у дверей, подошел к ней и взял под руку.
— Без Тибби это уже совсем другой дом, — сказал он, стараясь
утешить жену.
— Знаю, — ответила она и спустя мгновение прошептала: — Как жаль!
Для меня это такая потеря!
Они вошли в дом.
Энни делала то, что от нее ожидалось, то же, что в свое время делала ее
мать. Она приветствовала старых друзей и обменивалась с ними печальными
вежливыми улыбками, предлагала гостям холодные закуски, разливала по бокалам
белое вино и передавала его желающим. А потом, когда наступило небольшое
затишье, поднялась наверх в спальню матери.
Энни присела на краешек кровати, и ровная светлая поверхность покрывала
сразу же захрустела под ней своей накрахмаленной тканью. Потом она встала,
подошла к встроенному стенному шкафу, немного подождав, открыла зеркальные
дверцы, посмотрела на одежду матери, аккуратно развешанную на вешалках, еле
сдерживая слезы, глянула на туалетный столик, на старомодные стеклянные
флакончики с любимыми духами Тибби, осторожно взяла в руки один из них...
И вот, пока Энни стояла и смотрела на материнскую комнату в ее голове все
громче и громче, все настойчивей зазвучал голос. Сердце гулко забилось в
груди.
СТИВ! СТИВ!
Она поставила флакон с духами на столик и решительно подошла к телефону,
стоявшему на тумбочке рядом с кроватью Тибби. Энни набрала номер Стива,
опять выслушала объявление автоответчика, и тепло от звуков голоса любимого
снова разлилось по ее телу...
В этот раз она назвала свое имя и, подумав, добавила несколько слов.
Стив вернулся домой раньше, чем обычно. Он провел ленч с одним парнем из
рекламной компании, которого он терпеть не мог, и теперь у него было
отвратительное настроение. Поэтому, а также для того, чтобы как-то убить
время он напился, и вот теперь он сидел в комнате, наблюдая, как от солнца
остается один краешек, и день угасает, оставляя ему головную боль и мерзкий,
металлический привкус во рту.
Квартира, где он сидел, выглядела голой и заброшенной. Он зашвырнул куртку
на спинку дивана, встал и пошел в кухню, чтобы приготовить себе еще выпить.
Затем, с полным стаканом виски в руке он вернулся, подошел к столу и нажал
кнопку автоответчика.
И вдруг, в первую секунду, когда Стив услышал ее голос, он еще не был уверен
в том, что это голос ему не послышался. Так уже ни раз случалось с ним в то
время, когда он еще надеялся, что Энни ему позвонит, Но сейчас он уже не
ждал от нее звонка. Энни, конечно, ушла навсегда. И вот, наконец!
Стив нажал на кнопку и перемотал пленку, чтобы прослушать еще раз. Голос
Энни не исчез. Она была здесь, говорила с ним, ее голос звучал так
невыносимо близко.
— Это Энни, — сказала она. Затем была пауза, и Стив увидел Энни
совершенно отчетливо, вплоть до малейших черточек ее лица. Она торопливо
заговорила.
— Я хочу увидеть тебя... Ещ
...Закладка в соц.сетях
