Жанр: Любовные романы
Дверь в никуда
...отом сила их любви уничтожала все следы ссоры. Волна
сожаления нахлынула на нее.
— Послушай, может ты больна? Может, тебе нужна помощь? Я имею ввиду
психиатра. А, Энни?
— Нет, — ответила она, — я не сумасшедшая. И не была ею ни до
того, ни после, ни сейчас. Нет нужды обследовать мою голову...
Мартин тяжело, измученно вздохнул:
— Ну тогда, может, все дело в том парне, в Стиве? — Энни
похолодела. Он думал об этом, о них со Стивом, поняла она. Она никогда не
упоминала имени Стива, но, если бы это было только предположением Мартина,
не могли он как-нибудь найти ему подтверждение? Он мог бы спросить: Может
быть это связано с тем человеком, который был с тобой под развалинами? Стив?
Это из-за него? Но вместо этого муж спросил ее так, как будто давно о чем-то
догадывался, но никак не решался заговорить.
Тик-тик-тик... Энни слушала шепот секунд, раздававшийся вокруг них в
металлической оболочке автомобиля...
— Нет... — до тех пор, пока это слово не было произнесено, она не
знала и сама, что скажет.
— Это не имеет к нему никакого отношения.
И сразу печаль и тоска обрушились на нее, холодным обручем схватили сердце
так сильно, что у нее чуть не остановилось дыхание. Ей захотелось согнуться
к коленям, сжаться в комочек или хотя бы откинуть голову и глубоко
вздохнуть, чтобы не разрыдаться. Но она не позволила себе ни одного движения
и, вся словно оцепенев, продолжала сидеть прямо, глядя в темное окно сухими
глазами.
Ну вот, я и сделала это, — стучало в мозгу — я начала лгать
.
Энни видела, как сплетается вокруг нее паутина лжи, затягивая ее в липкую
сеть. Сможет ли она разорвать эту сеть и сказать мужу всю правду, как хотела
это сделать там, в супермаркете, когда ее захватила вспышка гнева?
Оставить Мартина и уйти к Стиву?
Внезапно Мартин решительно включил зажигание, и мотор заработал. Вывернув
руль в сторону, Мартин осторожно вывел автомобиль со стоянки и, выезжая на
дорогу, снова посмотрел на Энни. Увидев ее лицо, он легонько похлопал жену
по коленке.
— Прости меня, я погорячился, — произнес он. — Но мне тоже
нелегко, понимаешь? Я думал, что ты погибла, потом боялся, что ты умрешь, и
вот, когда казалось бы закончилось, ты словно ушла куда-то, оставив меня
одного.
Автомобиль медленно двигался по двухрядной полосе движения. Мартин управлял
машиной одной рукой, а в другой держал ладонь жены. Потом он тихо добавил:
— Я не хочу тебя потерять...
Энни открыла рот, боясь, что ее голос прервется, все-таки нашла в себе силы
как-то прошептать:
— Я это знаю...
Мартин продолжал следить за дорогой.
Я также не хочу, чтобы ты мне лгала!
— мог бы он добавить, но промолчал. Он ясно видел, что Энни сказала ему
неправду, но странным образом от этого почувствовала облегчение, потому что
понял, что жена старается не причинить ему боль. Эта ее попытка растрогала
Мартина, ему стало даже жарко от жалости к ней. Или это было какое-то другое
чувство, но, в любом случае, оно не имело ничего общего с гневом или
раздражением.
И ничего еще не произошло, — сказал себе Мартин. —
А может, даже и не произойдет.
Они ехали по знакомым улицам, и холодные пальцы Энни по-прежнему лежали в
теплой ладони мужа.
Они вернулись домой, прошли в кухню и вместе распаковали покупки.
Позже, когда они уже были в постели, Мартин некоторое время тихо лежал в
темноте, а потом потянулся к Энни, как всегда это делал, если им случалось
поссориться. Его рука коснулась ее плеча, а потом скользнула вниз по спине к
пояснице.
— Не сердись...
— Я и не сержусь.
Энни снова вспомнила прежние времена. Они с мужем всегда решали возникавшие
проблемы до конца, и от этого только становились ближе. Не то, что
сейчас, — подумала Энни, — когда мы оба начали лгать друг другу.
Рука Мартина соскользнула с поясницы ей на бедро, и она почувствовала тепло
его ладони. Мужские пальцы коснулись теплой женской кожи, нащупали твердые
выступы тазовых костей... Мартин шепнул:
— Бедная моя... Иди ко мне.
Его руки стали медленно ласкать ее. Энни подумала:
Он добрый и
великодушный, он гораздо честнее меня
.
Было огромным облегчением обрести покой, прижавшись к его крепкому
мускулистому телу. Мартин прильнул к губам Энни, и она почувствовала, как
возбуждение охватывает мужа. И тогда она положила голову ему на плечо и
уткнулась лицом в теплый сумрак ложбинки между его горлом и ключицей. А его
руки терпеливо и нежно продолжали ласкать все ее тело. Энни затихла в его
объятиях, чувствуя, как внутри нее гаснут все обиды, печали и волнения этого
трудного дня.
Мартин очень хорошо знал ее тело, медленно, не торопясь, но настойчиво он
гладил и ласкал женщину, пока та не перестала бояться, что он будет
навязчивым и бесцеремонным, а, наоборот, испугалась, что вот сейчас он
откинется назад и оставит ее в покое. По всему ее телу разлилось тепло, губы
Энни раскрылись, и она осторожно, словно робея, прикоснулась к его коже и
провела губами по линии его подбородка. Легонько прикасаясь языком, она
нашла у мужа на шее крохотную точку пульса... и острое полузабытое чувство
желания охватило ее.
— Мартин.
— Подожди, — прошептал он, — не сейчас...
— Ну, пожалуйста...
Ее голос, ее мольба, казалось, прорвали плотину его сдержанности. Он сжал ее
руки, завел их ей за голову, а потом обнял так, что Энни была даже не в
силах пошевелиться. На мгновение Мартин задержался над ней, заглядывая ей в
лицо, а потом неприметным легким движением проник в нее, быстро и уверенно
он слился с лежащей перед ним женщиной, потому что они так давно и хорошо
изучили друг друга. И Энни приподнялась ему навстречу, прогнулась, помогая
мужу, и отвечая его движениям, совсем забыла обо всех трудных вопросах и не
нужных ответах. Наслаждение нарастало ритмичными толчками, и в нем
растворялась вся печаль и сама Энни казалось, распадалась на атомы и вновь
возрождалась... С того дня, когда она вернулась домой, она не чувствовала
ничего, кроме усталости и холода, и вот сейчас это все, наконец, ушло. Энни
закрыла глаза, а ее тело, все плыло и плыло в водах бесконечного блаженства,
покачиваясь в такт движениям Мартина. Вершина наслаждения, к которой
стремилась Энни, долго росла, ускользая от нее, и вдруг неожиданно она
достигла ее. Наслаждение охватило женщину остро пронзило все тело, а потом
стало угасать и спадать, переходя в ровное чувство удовлетворения...
Энни почувствована на глазах слезы. Они текли у нее по лицу и, скатываясь в
волосы, увлажняли щеки Мартина, а он вытирал ее слезы пальцами, целовал ее
мокрые ресницы. Потом он взял лицо жены в ладони, и с нежностью прошептал:
— У нас, Энни, все будет хорошо. Вот увидишь, все будет хорошо...
И снова он двигался в ней, а она крепко сжимала мужа в своих объятиях и
обвивала его тело своими ногами.
Это длилось, пока Энни не услышала мужской стон, и потом они лежали в
тишине, тесно прижавшись друг к другу, связанные своими объятиями,
прислушиваясь к спокойствию комнаты.
Энни услышала, как Бенджи зашевелился в своей кроватке и вскрикнул во сне.
Она очень устала и знала по дыханию Мартина, что муж тоже еще не спит,
прислушиваясь к ней...
Ее мысли вновь начали свой однообразный механический бег, пока не сложились
в слово
Стив
, и вновь она, уже сквозь сон, увидела, как он лежит в
больничной палате и смотрит в потолок.
Я должна решить, — сказала себе Энни. — Мне нужно все хорошенько
обдумать и сделать так, чтобы всем было хорошо.
Ее мысли путались, обрывались от усталости и желания спать.
Только не сейчас... Потом... Скоро... Я должна... Я решу...
.
Впервые после своего возвращения из больницы, Энни заснула раньше Мартина. А
он долго держал ее в объятиях, боясь пошевелиться, чтобы не побеспокоить.
День, когда он старался добраться до нее сквозь обломки штукатурки, —
тот день разлучил их, и только сейчас, в момент близости, Мартин осознал,
как далеко она от него. Больше всего он хотел вернуть ее.
...Ничего не изменилось. Энни поняла это уже на следующий день. Разве только
атмосфера в доме стала не такая гнетущая. Они оба старательно, но
ненавязчиво пытались продемонстрировать, что наступило перемирие.
Для Энни это заключалось в том, что она готовила мужу его любимые блюда или
покупала в винном погребке на углу бутылку какого-нибудь особого вина. Она
старалась казаться оживленной, когда они вместе сидели за столом, даже если
в эту минуту у нее на душе скребли кошки.
Мартин в свою очередь, возвращался домой в букетом бледно-желтых нарциссов,
который они ставили на посудный шкаф в стеклянном кувшине, или приносил
последний номер журнала, слишком дорогого, по мнению Энни, чтобы ей самой
тратить на него деньги из семейного бюджета.
Они кратко, почти робко, благодарили друг друга, но дальше этого не шли,
словно боясь переступить невидимую грань. Все еще бывали между ними минуты
отчужденного молчания, но, однажды решив каждый для себя, что они друг другу
не враги, они уже и не пытались искусственно улучшать отношения. Томас и
Бенджамин с детской непосредственностью сразу заметили эти перемены в их
отношениях.
— Мамочка, мне кажется, тебе сейчас лучше стало, — сказал однажды
Том, и Энни благодарно улыбнулась сыну, тронутая его вниманием.
— Да, мне лучше, — ответила она, думая о том, что и все остальное,
в общем, тоже идет настолько хорошо, насколько это возможно. Пожалуй, в
конце концов она бы совсем уверила себя в том, что все вернется на круги
своя и жизнь пойдет так же, как и до взрыва, если бы не ее визиты в больницу
к Стиву.
Февраль сменился мартом. В середине марта наступил период чистой спокойной
погоды, такой теплой, что голые, черные ветви деревьев смотрелись нелепо и
странно на фоне первозданной синевы небес. В саду Энни могла видеть стайки
первых нарциссов, которые за одну ночь превращались из сочных стебельков,
увенчанных щегольскими зелеными и бледно-желтыми бутонами, в мощные заросли
болотных цветов. От земли поднимался сладковато-серый запах прелых
прошлогодних листьев. По утрам с неожиданной силой светило солнце и, сверкая
на влажной от росы траве, превращало лужайки в сплошной серебристый ковер.
Однажды, в такое мартовское утро, Энни провожала Бена в садик. И хотя
маршрут их прогулки был неизменным каждый день, они шли очень медленно,
потому что Бенджи подвергал исследованию все, мимо чего они проходили. Он
останавливался, чтобы сунуть нос в какую-нибудь садовую калитку и
поприветствовать знакомых кошек, или беседовал с попугаем, флегматично
сидевшим на своей жердочке в окне углового дома. Энни неторопливо шла по
улице, в то время как наслаждающийся своей свободой Бенджи то отставал, то
забегал вперед, яркий, как цветок, в своем алом комбинезончике.
После всех запланированных с сыном задержек и обходных маневров они,
наконец, повернули за последний угол и подошли к зданию церкви, в котором
находился приходской детский сад. У входа стояли мамы с колясками разных
типов и размеров Они смеялись и весело болтали, не заходя внутрь. Бенджи
протиснулся между ними и вбежал в открытые двери. Энни последовала за ним,
кивая и улыбаясь приятельницам, когда проходила мимо них. Она всех здесь
прекрасно знала, встречалась с ними каждое утро, знала их детей, была в
курсе семейной жизни, забот и радостей каждого.
Большинство из этих женщин вели жизнь, похожую на жизнь Энни, но за
последние недели она настолько отделилась от них, что теперь с трудом
подыскивала слова или жесты, чтобы поддерживать живать с ними общение.
— Привет, Энни! — окликнули ее. — Какой сегодня Бенджи
оживленный, правда?
— Думаю, просто он рад весне.
— А мне вот недосуг и порадоваться, — защебетала какая-то
мамаша. — Софи нам обоим всю ночь не дала спать.
— Ты и сама лучше выглядишь, Энни. Наверное, солнце нам всем на пользу,
да?
Когда-то Энни ни раз находила у них дружеское участие и даже поддержку.
Раньше ей казалось, что у них у всех одинаковые проблемы и удачи, эти самые
женщины посылали ей в, больницу цветы и сейчас, чтобы дать ей отдохнуть час-
другой, приглашали по очереди Бенджи поиграть с их детьми у них дома. Но
теперь Энни чувствовала, что не знает, принадлежит ли она к этому кругу и
верит ли им. Какая-то ее часть все еще была здесь, среди ее приятельниц, но
другая, значительно большая, уже принадлежала Стиву. От этого Энни
чувствовала страшное одиночество. Она одновременно была вместе со всеми и
совсем одна...
Энни вошла под своды церковного здания, оставив за дверью солнечный свет. В
холле было темновато, но яркие пятна живописи и цветных аппликаций, которыми
дети и их воспитатели щедро расписали и украсили стены, рассеивали полумрак.
Некоторые малыши лазили по шведской стенке, другие сидели в небольшом
домике, а несколько карапузов собрались у маленьких столиков, чтобы решить,
чем заняться: рисовать картинки, лепить фигурки из пластилина, а, может
быть, склеивать ожерелье из цветной бумаги. Как всегда картина вызвала у
Энни улыбку, забавно было смотреть на детей, таких хрупких, беззащитных на
своих неокрепших ножках и в то же время таких упрямых и сильных порой.
Бенджи слепил длинную колбаску, и сейчас ярко-розовые пластилиновые кольца
спиралями извивались, выползая меж его крепко сжатых пальчиков, он
выдавливал пластилин с удивительной серьезностью и забавной
сосредоточенностью.
Энни подошла к сыну, поцеловала его в макушку:
— До встречи, малыш.
— Угу-м, — произнес Бенджи в ответ, — и она вышла снова на
солнечный свет.
По дороге домой Энни сменила маршрут и пошла мимо маленького муниципального
парка, где нарциссы должны были скоро смениться рядами алых тюльпанов,
которые как раз высаживали в грунт. Рабочие уже устанавливали здесь качели,
карусели и другие аттракционы. Томас особенно любил карусели, которые ему
нравились, и которые можно было раскручивать самостоятельно. Ему нравилось
все быстрее и быстрее вращать карусели до тех пор, пока Бенджи не начинал
визжать от страха.
Энни вспомнила часы, которые проводила в этом парке с тех пор, как Томас,
впервые выбрался из своей коляски. Мартин иногда привозил их сюда на уикэнд
и играл с детьми з прятки на крохотной поляне среди деревьев и кустов. Энни
пошла по траве, оставляя на ней сверкающие от серебристой росы следы. За
парком находился длинный ряд магазинчиков, куда она собиралась зайти. Томас
пригласил на чай к себе домой одного из своих друзей, и Энни подумала, что
ей следовало бы приготовить шоколадный торт для ребят.
Она сделала необходимые покупки, в универмаге обменялась несколькими
любезными репликами со знакомой семьей индейских эмигрантов, и неторопливо
по знакомым улицам, наслаждаясь теплом и покоем солнечного утра и,
беззаботно помахивая полиэтиленовым пакетом с покупками, она вернулась
домой. Садовая калитка, скрипнув на петлях, закрылась у нее за спиной,
оставляя пыльный запах улицы за оградой. Энни вошла в дом, подняла с коврика
у двери несколько лежавших там коричневых конвертов. В прихожей стоял
устойчивый аромат кофе и полу засохших цветов, что стояли в вазе на
тумбочке. Не думая не о чем, с головой, приятно легкой от отсутствия мыслей,
Энни прошла в кухню и наполнила чайник. Мартин, уходя на работу, оставил
включенным радио, и Энни тихонько насвистывала под музыку, когда зазвонил
дверной звонок.
Когда она проходила через холл, за цветным стеклом двери, увидела незнакомый
силуэт. Энни открыла дверь. У порога стоял Стив.
В ту же секунду ей показалось, что померкли все краски мира, и в нем
остались только они вдвоем, лицом к лицу среди черно-белого пейзажа
городской улицы. Дыхание двух людей, и больше ни звука. Стив нарушил
молчание первым:
— Мне можно войти? — улыбнулся он.
Энни в смятении посмотрела на пустую улицу и окна в домах напротив, на
переднюю калитку, которую Стив закрыл за собой, крокусы вдоль садовой
дорожки и негнущейся рукой приоткрыл дверь пошире.
Когда Стив шагнул через порог и вошел в дом, Энни увидела, что его костылей
с ним нет. Теперь он тяжело опирался на трость.
Закрыв дверь от любопытных глаз улицы, они стояли, глядя друг на друга в
полутемной прихожей. У их ног валялся брошенный трехколесный велосипед
Бенджамина.
— Как ты нашел меня? — наконец, изумленно спросила Энни.
— Ты собиралась скрываться?
— Но я никак не ожидала увидеть тебя здесь в своем доме.
Стив улыбнулся, но Энни прочитала на его лице беспокойство. Он, конечно,
рисковал, придя сюда, но, видимо, слишком велико было его желание увидеть
ее.
— Видишь ли, — напомнил он ей, — существуют телефонные
справочники... Я отыскал твой адрес там. Ну, так можно мне пройти?
— О, Боже, да, да... Конечно, проходи. Вот сюда, пожалуйста. Посиди, а
я пока приготовлю тебе чашечку кофе.
Так нельзя, — подумала Энни, — я разговариваю с ним, как со
страховым агентом или с одним из клиентов Мартина
. Она подняла велосипед
Бена и отставила в сторону, чтобы дать Стиву дорогу. Потом они вместе пошли
в кухню. Свою неловкость и чувство растерянности Энни постаралась скрыть,
сразу занявшись приготовлением кофе. Она принялась расставлять на подносе
посуду. Руки у нее дрожали: ей было страшно, что близость Стива нарушит
размеренный порядок ее ежедневных дел и еще ей очень хотелось, чтобы он
прикоснулся к ней, и в то же время она ужасно боялась этого.
— Когда тебя выписали? Ты мне не говорил, что покидаешь
больницу, — голос ее прерывался от еле сдерживаемого волнения.
— Я сам себя выписал. Прыг, и я свободен! — Наконец, они
улыбнулись друг другу, и Энни быстро отвернулась к кофейнику.
— Налить молока?
— Да, пожалуйста...
— Хочешь чего-нибудь сладкого?
— Нет, спасибо...
Стив, не отрываясь, смотрел как она неторопливо, без суеты двигается по
кухне от мойки к буфету и потом к плите. Именно такой он часто себе и
представлял ее раньше, а сейчас, когда был здесь, с нею, уже ничего не
видел, кроме нее самой. Волосы у нее вновь отросли и теперь обрамляли ее
голову пышным светлым облаком. В своих джинсах и блузке, с распущенными
волосами и таким мягким, изумительным выражением лица она казалась совсем
юной девушкой. Стив внезапно поймал себя на мысли, что он так долго ждал
этой встречи, так много сил потратил, чтобы найти возможность увидеться с
нею, что с той минуты, когда Энни открыла ему дверь, почти утратил
способность соображать. Он подумал, что сам сейчас похож на юношу, который
явился на первое свидание с любимой, и рассмеялся при этой мысли. Энни резко
обернулась, посмотрела на Стива, и краска залила ее лицо. Она опустила
кофейник на стол.
— Энни...
Он шагнул к ней, и его трость стукнула по паркету.
— Да...
— Я не могу начать снова жить... без тебя.
— ...Я знаю.
Нам нет нужды говорить про то, что сказали доктора, о погоде, саде или о
том, сколько сахару он возьмет,
— подумала Энни. Она подняла на него глаза,
и Стив бережно взял ее лицо в свои ладони, медленно наклонился к ней и
осторожно прикоснулся к ее губам своими, а потом поцеловал ее шею, уголки
глаз... Энни отвечала на его поцелуи, безропотно отдавая себя ему, и Стив
крепко прижал ее к себе, почти приподняв над полом. То, что они оказались
вдвоем тут, в этом пустом доме, было так неожиданно, что Энни стала вновь
той, прежней, юной девчонкой. И не было долгих лет ее семейной жизни, не
было этого дома, кухни, обстановки, картин, которые они покупали с
Мартином... не было ничего, кроме рук и губ любимого...
Рука Стива была у нее на плече, а затем коснулась ее груди, и губы женщины,
отзываясь на его ласки, приоткрылись навстречу мужчине.
Энни забыла обо воем, кроме того, что он ей нужен. Боль недельных разлук с
ним мучила ее и сейчас, но вот он рядом, так близко, что мог владеть ею
беспрепятственно. Отныне они со Стивом могли быть везде и нигде, потому что
теперь имело значение только то, что они вместе.
Стив шептал нежно, легко касаясь ее губ своими:
— Любимая моя...
И Энни эхом вторила ему:
— Я люблю тебя.
Они чувствовали, как соприкасаются их улыбающиеся губы, и снова улыбались от
радости, что все это наяву, все это — правда, а что значит эта правда,
вспоминать не было нужды. Энни понятия не имела, сколько времени они вот так
стояли обнимаясь, а, когда, наконец, они разомкнули свои объятия, у нее
кружилась голова, и горели распухшие от поцелуев губы.
Внезапно ощущение реальности вернулось к Энни. Еще пальцы Стива нежно
ласкали ее, еще сама она легко прикасалась к его губам, щекам, лбу, словно
изучая каждый изгиб любимого лица. Она уже увидела знакомые вещи, свою кухню
и сразу вспомнила об нерешенных вопросах, стоящих перед ней. Ее взгляд
изменился, но Стив, сразу заметивший ее состояние, легонько сжал ее ладонь,
в своей и прошептал:
— Не надо, Энни... Останься со мной.
— Я хочу этого, но... что я могу поделать?
Он снова обнял ее, и Энни положила свою голову ему на плечо. Касаясь своей
щекой женских волос, Стив молча смотрел на комнату, в которой они
находились.
Столик из хвойного дерева и изящные стулья с ажурными спинками, старомодный
шкаф для посуды, на полках фарфоровые безделушки и фотографии ее мужа и
детей. За окном были видны соседние дома. Энни и Мартин знали людей, живущих
там. Их дети, наверняка, играли вместе и ходили в одну школу.
Стив внезапно осознал, какой большой жертвы он требует от Энни. Он хотел,
чтобы она бросила все это ради него. Но как предложить ей порвать все
семейные связи и уйти с ним? Он желал ее... Это стало его единственной
всепоглощающей страстью, и Стив совершенно отчетливо понимал, что никого
раньше он не любил так сильно, как Энни. И та близость, которая возникла
между ними, когда они лежали под развалинами, сейчас оставалась с ним и была
самым драгоценным и реальным чувством во всей его жизни.
Он взял ее за руку, подвел к столу. Потом отодвинул стул и усадил Энни.
Забытые чашки кофе остывали на подносе.
— Я хочу, чтобы ты переехала жить ко мне, — сказал Стив.
Энни сделала движение, чтобы прервать его, но он легонько сжал ее руку и
продолжал.
— Не сегодня, и не на следующей неделе, и даже не в следующем месяце,
если ты, действительно, пока не можешь, Энни, пусть это случится, когда ты
будешь готова прийти ко мне... Если ты хочешь этого...
Энни чуть не сказала:
Я хочу!
, но весь ужас этих слов, словно приливная
волна, затопил ее. Она посмотрела на лицо Стива: уголки его рта вздрагивали
от волнения.
Я должна сказать, что я не могу этого сделать. Я же не могу оставить мужа и
сыновей. Не могу же я привести к тебе своих детей... Но я не могу жить без
тебя! Теперь я это знаю
.
— Я не хочу, чтобы между нами была недосказанность, Энни.
Ты не хочешь, чтобы я придумывала, как бы улизнуть на свидание о тобой,
если удастся выкроить время в заботах о Мартине и сыновьях. Нет, мне тоже
невыносима эта мысль. Тут уже или черное, или белое, и, конечно, никаких
полутонов
. Энни вспомнила вечер в супермаркете и то, как ею овладела
вспышка гнева. Она подумала о перемирии, которое они с мужем заключили в тот
день, но сейчас ей казалось, что это все неважно.
Она, наконец, подняла голову:
— Я тоже не хочу недомолвок и полумер. Но то, что должно быть сделано,
нужно сделать осторожно, так, чтобы Мартин...Надо постараться принести ему
как можно меньше боли.
И только теперь, увидя как облегченно разжались мускулы на лице Стива, Энни
осознала, как он боялся решившись спросить ее обо всем и не зная, что она
ему ответит, и даже не надеясь услышать от нее ответ.
Энни была тронута его честностью и любовью по отношению к ней.
— Итак? — прошептал он. — Ты пойдешь со мной?
Энни медлила с ответом, вслушиваясь в тихие звуки дома, словно надеясь
услышать что-то такое, что могло бы остановить ее. Но не было слышно ничего,
и тогда она сказала:
— Да...
Стив с такой неожиданной быстротой и силой встал со стула, что тот
опрокинулся с грохотом, но они даже не посмотрели в его сторону.
И снова Стив и Энни сплелись в объятиях. С какой неутолимой жаждой
стремились они друг к другу. Энни чувствовала, что ее влечет к Стиву так,
как не влекло ни к кому на свете за годы и годы со времен Мэттью.
Она счастливо улыбнулась:
&
...Закладка в соц.сетях
