Жанр: Любовные романы
Дверь в никуда
...ивнул в сторону телевизора. — Сегодня
идет
Двойная гарантия
.
— Никогда не видела. Мартин, тот бы все знал об этом фильме. И кто
оператор, и кто режиссер. Он отчаянный киноман, не то, что я.
— Ну вот и посмотришь. Передвинуть кресло? — Ее в который раз
поразило, насколько хорошо они со Стивом понимают друг друга. Они не ходили
вместе в театр, он не приглашал ее в ресторан, да они даже ни разу не видели
друг друга в нормальной одежде.
Впрочем, все это и неважно — теперь Энни это понимала. Возможно
в своей
жизни
с Мартином она слишком большое значение придавала таким мелочам. А на
самом деле имело значение только то, что они были со Стивом там, в
развалинах, и вместе прожили тот кошмарный день.
Теперь Энни знала ответ, даже не сомневаясь в нем. Этого достаточно. Они
вдвоем встали, помогая друг другу, передвинули кресла поближе к экрану и
сели позади Фрэнка и других соседей по палате.
Она смотрела на экран телевизора, но совсем не видела, что там происходит.
Неужели этого достаточно, чтобы полюбить.
Энни хотела повернуться к Стиву, чтобы сказать ему:
Подожди, не торопи
меня...
Но что-то остановило ее. А он подождал, пока она устроится
поудобнее, а затем неуклюже опустился в свое кресло рядом с ней. Он был
совсем близко, можно было даже дотронуться до него локтем, но она сидела
неподвижно, словно застыв от холода, который внезапно окутал ее. Спустя
несколько минут Стив повернулся к ней. Казалось, что его огорчение от их
размолвки исчезло, он снова улыбался.
— А вот еще можно вместе смотреть телевизор, что в этом худого, правда?
— Не знаю... — прошептала Энни, и подумала: — Он ясно увидел
разницу между тем, что я сказала и тем, что думаю и чувствую.
Усилием воли она заставила себя сидеть спокойно, и они принялись следить за
происходящим на телеэкране, делая вид, что страшно увлечены сюжетом. А
потом, когда фильм кончился, они встали и разошлись по своим палатам.
Этот день стал прообразом их отношений в стенах больницы.
Энни быстро выздоравливала. Доктора и сиделки стали называть ее чудо-
женщиной и притворщицей, беззлобно подшучивая над скоростью, с которой она
поправлялась. Теперь Энни и сама замечала с каждым днем перемены к лучшему в
своем состоянии.
Однажды она поднялась наверх в реанимацию, чтобы навестить Брендона. Когда
тот увидел ее, то сначала обошел вокруг, поджав губы и изумленно покачивая
головой, а потом даже изумленно присвистнул:
— Вот это да! Совсем неплохо! Ты знаешь, раньше я бы не заключал пари
по поводу твоего исцеления. Побоялся проиграть через день-другой.
Энни засмеялась:
— Можешь смело спорить сейчас. Я себя отлично чувствую.
— Ну да? А как твой очаровательный друг?
— Стив в порядке. Он слишком нетерпелив, правда?
Брендон вздохнул.
— Вот счастливчик! Некоторым, милочка, ужасно везет. Возьмем меня для
примера. Случись мне в тот день оказаться в том супермаркете, меня бы
непременно завалило по соседству с какой-нибудь противной старушонкой.
— Но ведь мы же не специально там оказались, — запротестовала
улыбаясь Энни.
— Так я же говорю, везет!
Энни старательно выполняла все предписания врача и спала, сколько могла,
иногда целыми днями, радуясь, когда удавалось заснуть беспробудно, или
содрогаясь от ужаса, когда и вновь посещали кошмары.
Не встречаясь со Стивом, она ощущала всем сердцем, как нужен ей этот
человек, как он близок ей. Но встретив его, Энни старалась вести себя с ним
холодно и любезно-равнодушно. Эта раздвоенность тяжело ей давалась, тем
более, что оба понимали наигранность такого поведения. Случайно встретившись
в холле, они беседовали о книгах, о том, как идет выздоровление, о
содержании дневных газет, но эта искусственная дистанция, которую с таким
трудом старалась удерживать Энни, ничего не изменяла в ее подлинном
отношении к этому человеку. Иногда Энни казалось, что такие случайные
разговоры являются только началом другого, молчаливого диалога.
Однажды утром Энни сидела в своем кресле рядом с кроватью и читала. По
совету медсестры Мартин привез жене кое-какую одежду и сейчас на ней были ее
домашние юбка и свитер. Своя одежда казалась немного странной, широкой и
неудобной, в особенности в сочетании со шлепанцами на ногах.
Было еще очень рано, и поэтому Энни удивилась, когда подняв от чтения глаза,
увидела, как в палату медленно входит ее мать. Острые углы суставов резко
выделялись под сухой старческой кожей на руках, когда старушка опиралась на
палочку. Энни встала, подошла к матери и обняла ее за плечи.
— Что такое, мама? Что-нибудь случилось? — встревожено спросила
она.
— Ничего особенного, просто твой отец куда-то с утра пораньше поехал по
делам и по пути высадил меня здесь. А ваша заведующая была настолько
любезна, что позволила мне войти к тебе. Вот я и пришла.
Энни увидела, что ее мать гордится собой. Эта небольшая самостоятельная
прогулка от входа в госпиталь до палаты, где лежала дочь, была для нее
настоящей победой. Две женщины пожилая и молодая, улыбнувшись друг другу, и
слабый огонек надежды затеплился в душе Энни. Может быть, в конце концов,
матери тоже станет лучше и она поправится.
— Спасибо, что пришла, — Энни снова обняла ее худые старческие
плечи — Садись в это кресло, Тибби.
Вообще-то настоящее имя матери было Элиция, но с детских лет ее все звали
Тибби. А теперь и внуки, Томас и Бенджи, тоже так и звали.
— Это лучше, чем звать ее бабушкой, — однажды сказал Томас. —
Похоже на что-то маленькое, пушистое.
Тибби с ним согласилась. Она очень любила своих внуков, но, к сожалению, в
последнее время, встретившись с ними, уже через несколько минут чувствовала
усталость. Сейчас она быстро утомлялась, а раньше, до своей болезни, Тибби
часто забирала детей на целый день, и они, обсудив предварительно свой
маршрут и набив провизией корзинки, отправлялись на пикник куда-нибудь за
город.
— Какая ты все-таки молодец, что прорвалась ко мне! — сказала
Энни. — Тут сейчас такие строгие правила.
Тибби устало и с наслаждением опустилась в предложенное ей кресло.
— Попробовали бы они вернуть меня назад. Я тоже решила обосноваться
тут. Давно хотела с тобой повидаться, а тут, кстати, врачи сказали, что мне
необходимо лечь куда-нибудь на обследование.
Отдохнуть
, — так они
назвали.
Слабенький лучик надежды сразу угас в сердце Энни, и впереди опять грозным
призраком возник мрак безысходности. Она почувствовала, как от бессилия что-
либо изменить в ней разгорается гнев.
— Почему никто из вас мне и слова не сказал, что тебя положили в
больницу?
— Нечего тут говорить, дорогая моя! Джим со мной согласен — это просто
отдых.
— Конечно, — потерев онемевшие кисти рук, сказала Энни — тебе это
пойдет на пользу.
Тибби было всего шестьдесят пять лет, но выглядела она значительно старше
своих лет. Ее волосы стали редкими, они выпадали, а ноги были такими
хрупкими на вид, что казалось удивительным, как они могут выдерживать даже
ее небольшой вес.
— Сколько она еще протянет? — с тревогой подумала Энни. Радость
матери по поводу самостоятельного путешествия до дверей палаты представилась
ей в новом, более жутком свете.
Тибби опустилась в кресло, глядя на дочь.
— А ты хорошо выглядишь в своей домашней одежде. Я рада. А как твои
волосы?
Мать входила в роль жизнерадостного больного, которую готовила для них, кто
будет ее навещать.
Энни как-то очень легко приняла ее игру, но теперь она слишком ясно видела,
что скрывается за вынужденной улыбкой Тибби. Ее ответная реплика прозвучала
почти бессердечно:
— Я обрежу волосы, когда вернусь домой. Теперь уже скоро, мне обещали
доктора.
Она вернется домой почти совсем здоровой, и все силы возвратятся к ней. А
Тибби уже никогда не выздоровеет. Энни вспомнила, как они со Стивом говорили
об этом, когда держали друг друга за руки и всматривались в окружающий их
мрак. Она спросила испытывает ли мать чувство гнева перед лицом неизбежной
смерти, сожаление оттого, что приходится все оставлять незавершенным.
— Нет, — говорил Стив. — Твоя мать увидела, как ты стала
взрослой, она увидела своих внучат.
Энни села рядом с матерью и взяла ее сухонькую ручку. Ее переполняло острое
желание быть как можно ближе с Тибби, все это время, что им еще осталось
провести вместе, окружить ее теплом и заботой, любовью...
— Тибби, что говорят доктора? Скажи честно.
— Что ты быстро поправляешься — ее улыбка была яркой и широкой.
— Ты же понимаешь, что я не себя имею в виду. Что за отдых? Сколько
времени ты тут проведешь?
Внезапно Энни уловила в своем голосе требовательные, негодующие нотки, так
знакомые ей у Томаса и Бенджи, словно она собиралась сказать матери:
Ты
моя, ты не имеешь права оставлять меня, ты мне нужна и ты мне принадлежишь
.
Тибби пожала плечами и мягко ответила:
— Видишь, милая, моя болезнь тебе известна, — она не излечивается.
Нельзя предположить, как она будет развиваться. Врачи делают все, что в их
силах, и сказали мне, что знают сами. Они, правда, не хотели, но я их
заставила рассказать. Никому же не хочется, чтобы его обманывали в самом
главном и последнем вопросе, не так ли? Доктора считают, что небольшой курс
лечения принесет пользу. Да и твой отец немного отдыхает, ему, бедному, со
мной теперь нелегко.
— Я должна была бы помогать, — печально произнесла Энни.
Мать удивила ее своим смехом.
— Ну и чтобы ты могла делать?
— Помогла бы папе по дому, следила за порядком или что-нибудь в этом
роде...
— Деточка моя, это тебя-то приглашать прибираться в МОЕМ Доме! —
Теперь настал черед Энни смеяться. Она увидела сверкающую чистотой опрятную
комнату матери, а в контрасте с ней заваленный семейными пожитками и бельем
их собственный дом. Энни, как ни странно, была более чем равнодушна к
домашнему порядку и это уже даже перестало быть поводом для шутки. Она
ответила:
— О! Я уверена, твой дом выглядит безупречно. — Тибби кивнула, ее
улыбка стала не такой широкой.
— И будет выглядеть всегда, пока я за этим слежу.
Энни опять спросила себя, как долго матери придется еще следить за порядком
в своем доме. Она не могла представить, как сейчас Тибби натирает паркет или
чистит столовое серебро. Тогда Энни говорила Стиву, как это, должно быть,
печально, что жизнь ее матери целиком принадлежит дому. Была ли мать
счастлива? Рука Энни задрожала на старческой руке.
— Я думала о тебе и о доме, пока мы... пока я ждала, чтобы нас
откопали. Я все помню до сих пор так отчетливо, как будто еще нахожусь под
развалинами. Ты знаешь, мама, мне казалось, что я снова девочка в зеленом
легком платьице с белым воротником и бантами в волосах.
— Я помню то платье, — сказала Тибби, — и помню день, когда
мы его тебе купили.
Она немного подалась вперед, ближе к Энни, и ее пальцы легонько сжали пальцы
дочери.
— Было очень жарко... Стояла самая середина длинного знойного лета.
Тебе было тогда лет шесть-семь, и ты ушла на целый день играть с Жаннет, ты
помнишь Жаннет? Вы были неразлучны, а потом их семья переехала, и ты плакала
целую неделю, говорила, что у тебя никогда больше не будет такой подруги.
— Да? А я ее, почему-то, совсем не помню, — удивилась Энни.
— Мы с твоим отцом пошли в магазин и купили тебе это зеленое платье, а
когда вернулись за тобой, вы с Жаннет играли в саду, поливая друг друга из
маленькой жестяной лейки...
— Ну, а что было дальше? — спросила Энни, и Тибби улыбнулась и
начала рассказывать. Некоторые воспоминания заставляли их смеяться, над
другими ее мать вздыхала. Она рассказывала о детских годах Энни и о ее
юности такие истории, которых Энни никогда раньше не слышала. Тибби даже
вспомнила день, когда родилась ее дочь...
Энни слушала мать и смотрела на ее лицо. Она чувствовала, что Тибби нужно
восстановить, собрать и соединить в единое целое обрывки прежних
воспоминаний, как это делала она, лежа со Стивом под обломками рухнувшего
здания.
— Ты всегда была милой, хорошей девочкой и такой забавной, —
сказала, наконец, Тибби. — Ну не странная ли штука, память? Я помню,
какой ты была почти тридцать лет назад, и не могу вспомнить лицо Томаса,
которого видела на прошлой неделе. И совсем уже не могу вспомнить, заплатила
ли я молочнику в прошлую субботу, или как зовут девушку из книги, которую
только что прочитала.
— Это мне знакомо, — улыбнулась Энни. — Тибби, с тобой нам о
многом надо поговорить... — И не добавила
Пока еще есть время
.
Но ее мать сделала маленький неуловимый жест и взглянула на часы.
— О-о-о, дорогая... Я обещала Джиму, что встречу его внизу двадцатью
минутами раньше. Он боялся, что медсестра не позволит войти к тебе нам
обоим, ты же его знаешь...
— Я спущусь к нему с тобой.
— А тебе не трудно?
— Да нет, совсем напротив!
— Я сильная, — печально подумала Энни. — Намного сильнее, чем
ты.
Они встали. Тибби, казалось, изменилась в росте, и ее дочь сейчас была
значительно выше. Все также, не отпуская рук Энни, старая женщина вдруг
сказала:
— Я справлюсь с какой угодно болезнью, но я знаю, что не перенесу, если
ты умрешь... если бы ты умерла после того, что произошло. Только не ты,
Энни.
Ее лицо задрожало, покраснело, на глаза навернулись слезы.
Твоя мать видела как ты стала взрослой. Она увидела своих внуков
.
— Тибби, — Энни сжала сухие старческие руки, прислонилась щекой к
материнской голове.
— Я не умру, — шепотом сказала она, да и не собиралась умирать, а
теперь уже точно буду жить.
Они стояли, держась за руки, с любовью глядя в глаза. Наконец Тибби громко
воздохнула.
— Я пришла, чтобы взбодрить тебя. Утешила, нечего сказать, — сказала она дрожащим голосом.
Энни подала матери пальто и сумочку.
— Знаешь, мам, оставим эту роль Барбаре.
— Да уж, придется ей уступить.
Энни почувствовала, как легкая, чуть насмешливая улыбка Тибби скользнула по
ее губам. Они давно уже относились к матери Мартина с иронией, и это было их
маленькой тайной.
— Бедная Барбара, — промолвила Тибби.
— Уже она свое дело знает, — кивнула ее дочь. Ну что, пойдем
потихоньку вниз, а то папуля улетучится один.
Рука об руку мать с дочерью подошли к дверям палаты, вышли в коридор и
направились к лифту.
Энни видела, как отец бережно ухаживает за Тибби. Он ждал в холле, поминутно
посматривая на часы. Когда женщины спустились к нему, он поцеловал дочь, а
потом стал ворчать на Тибби из-за опоздания. Это тоже были роли, принятые
родителями десятилетия назад и с тех пор соблюдавшиеся ими
неукоснительностью электронных часов. Тибби всегда слегка опаздывала. Джим,
совершенно серьезно расстраиваясь, старался убедить жену в необходимости
быть предельно точной. Энни почувствовала раздражение, которое всегда
испытывала при виде этой сцены
супружеской размолвки
, и внезапно поняла,
какая роль отводилась ей в этом давнем спектакле. Она сейчас должна будет
уверять отца в том, что у них еще очень много времени, выскажет догадку, что
им некуда особенно торопиться, а Джим еще больше разволновавшись, станет
настаивать на точном соблюдении режима.
Энни подумала, что вот матери-то действительно полезно немного отдохнуть от
пунктуальности мужа. Они распрощались, и Энни с лестничной площадки могла
наблюдать, как ее родители медленно пошли и машине.
Эта жизнь, семейные традиции возникли очень давно. Энни поймала себя на
мысли, что уже которых раз пытается ответить на вопрос: были ли ее родители
действительно счастливы?
— Ну, а мы с Мартином? Мы-то счастливы? Или мы были другими несколько
лет назад?
Энни тихо шла по коридору, ее ноги отяжелели, и, казалось, прошла целая
вечность, прежде, чем добраться до кровати.
Через два дня, во вторник, ей сказали, что в пятницу она сможет отправиться
домой.
— Вам еще придется несколько раз пройти обследование, так просто вы от
нас не сбежите, — весело сообщил ей лечащий врач. Мы хотим, наконец,
успокоиться насчет ваших почек. Проведем анализ крови и прочего, но думаю,
что к уикэнду все будет закончено, и вы вернетесь к семье.
— Спасибо, — ответила Энни и немедленно позвонила мужу.
— Замечательная новость, — воскликнул Мартин.
— Здорово, правда?
Ей самой показалось, что ее голос звучит слишком спокойно. Они еще
поговорили несколько минут. Мартин строил восторженные планы и, вообще,
находился в состоянии эйфории.
— Мы все будем за тобой ухаживать, все, что от тебя требуется — это
только отдыхать. Одри и Барбара будут присматривать за детьми, а я возьму
отпуск на некоторое время. Энни?
— Да, я слушаю...
— Когда ты станешь покрепче, мы сможем вместе где-нибудь отдохнуть.
Только мы вдвоем. Барбара обещала посидеть с мальчиками, а мы поедем в Париж
или Венецию. Как насчет Венеции?
— Да, — сказала Энни, — это было бы неплохо. — Она
смотрела на красноватый паркет пола, на свои тапки и пыталась представить
себя за пределами больничных стен и больничного времени. Энни искренне
хотела, чтобы ее голос был радостным, как у Мартина звучал убежденностью.
— Через несколько недель все станет как прежде, словно ничего не
произошло.
— Конечно, — подумала Энни, — это как раз то, чего тебе
хотелось бы. Пусть наша жизнь течет по-старому.
То, что однажды случилось, нельзя сделать не существовавшим никогда
— так,
кажется сказал Стив.
— Прости, дорогая, мне нужно срочно идти к шефу. Я приеду вечером, как
обычно. Не могу дождаться, когда, наконец, смогу забрать тебя оттуда. Я
люблю тебя, Энни!
— Да, да... Я тоже тебя люблю.
Она положила трубку и медленно пошла в свою палату. Энни подсчитала, что с
момента катастрофы прошло пять недель и два дня, и все это время госпиталь
оставался ее миром. Сейчас Энни осознала, что ей трудно представить себя вне
больницы, в обычной обстановке. Она страстно желала выздороветь и выписаться
поскорее, но теперь то, к чему она так стремилась, встало перед ней во всей
своей невеселой перспективе.
В палату, сгорая от любопытства, вошла Сильвия.
— Слышала, тебя выписывают на уикэнд? Не терпится, поди?
— О, да! Жду, не дождусь! — Сказав в ответ то, что от нее ожидали,
Энни еще острее почувствовала, как страшно ей на самом деле покидать
больницу. Здесь она, словно щитом, была защищена от всех условностей и
напастей внешнего мира. Там, за стенами палаты, жизнь неизбежно поставит
перед ней труднейшие вопросы, и на них придется отвечать.
Стив, конечно, узнал о том, что сказал врач. Энни горько усмехнулась. Она
там боролась за то, чтобы ей позволили поехать домой, а теперь не хочет
никуда ехать без Стива. Она заставила себя думать, что ей будет спокойнее,
когда рядом будет Мартин. Но теперь Энни обнаружила, что ее несвобода в
стенах больницы и была по-настоящему безопасна, а, когда их со Стивом
выпишут, им придется делать значительно более трудный выбор, чем
необходимость решать, пойти или нет в холл между двух палат.
Энни вздрогнула. У нее снова появилось чувство, что вокруг нее развернулась
бездна и дует враждебный, ледяной ветер.
В тот день и на следующий они виделись со Стивом, но о том, что ее
выписывают, не сказали ни слова. Более отчетливо, чем когда-либо Энни
поняла, что их разговоры идут как бы в двух измерениях: одни, которые
пыталась вести она, необязательные, равнодушные, а главный, самый важный,
безмолвный диалог все яснее звучит в ее сердце, в его голосе была досада и
нетерпение.
— ТЫ ДОЛЖНА РАНЬШЕ ИЛИ ПОЗЖЕ РЕШИТЬ, ЭННИ, — говорил Стив.
И она шептала в ответ:
— ПОДОЖДИ. Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО ДЕЛАТЬ... Я БОЮСЬ... БОЮСЬ ОСТАВАТЬСЯ С ТОБОЙ
И БОЮСЬ УЙТИ ОТ ТЕБЯ.
В четверг Стив был раздражен и беспокоен.
— Ну, как твоя нога, — спросила Энни. — Что говорят
специалисты?
— Знаю только то, что знаю. — В его голосе была досада и
нетерпение. — Ждут, когда рентген покажет, что кости срослись. Недель
шесть еще придется ждать. Терапия, оздоровительная гимнастика. О, господи,
как это нестерпимо долго тянется!
— А меня выписывают, — не глядя на него, сказала она.
Стив резко, неуклюже повернулся и подался поближе к ней.
Энни услышала, как громко стучит его сердце.
— Я знал, что это скоро произойдет. Когда?
— Завтра...
Он молча стоял несколько мгновений. Ей было видно по его лицу, что он не
желает верить этой новости, не согласен с нею. Да и сама Энни не хотела
теперь этого, не хотела уезжать отсюда.
— Почему ты мне раньше не сказала?
— Я полагала... — тихо начала Энни — Я надеялась, что это
произойдет еще нескоро.
Их взгляды скрестились, настойчивые, зовущие.
— Я не хочу, чтобы ты уходила. Энни! Как я смогу жить без тебя еще
шесть недель?
— Я не хочу покидать тебя... — Наконец, эти слова прозвучали:
— Сколько дней мы потеряли из-за моей глупости! — в отчаянии
подумала она.
— Пойдем, — решительно сказал Стив, и Энни шагнула за ним, не
спрашивая ни о чем. Если бы он сейчас раздел ее донага и попросил лечь с ним
прямо тут на полу, то и тогда она сделала бы то, что он скажет, потому что
это было бы его желание.
Стив повел ее в коридор. Всеми своими обостренными чувствами, Энни слышала
легкий металлический стук его костылей. Через несколько шагов они оказались
перед дверью, в которой было только одно круглое окошко. Стив посмотрел в
него и потом стремительно нажал на дверную ручку. Энни знала, что там
внутри, потому что точно такая комната находилась рядом с ее палатой.
— Стив, ты уверен, — прошептала она.
— Ничего не бойся, любимая, — ответил он. Энни вошла, и Стив
закрыл дверь.
В комнате никого не было. Они находились в одноместной угловой палате с
узким высоким окном. В центре комнаты стояла высокая кровать, застеленная
свежими, гладкими, белыми простынями. Тумбочка стояла в стороне от кровати.
Из другой мебели там находились только два стула с прямыми спинками,
складная ширма. Стив и Энни в полной тишине посмотрели друг на друга...
Вдруг за дверью раздались чьи-то шаги.
— Сюда никто не войдет, — сказал Стив.
— Надеюсь...
Он отставил один из костылей, прислонил его к стене, оперся на руку Энни, и
с ее помощью доковылял до кровати, опустился на нее и уронил на пол другой
костыль, а потом взял Энни за руки, потянул ее к себе нежно и требовательно.
И она не сопротивлялась, сделала шаг вперед, а потом еще, еще один шаг а
Стиву, и, наконец, их тела соприкоснулись. Совсем близко от себя она увидела
его профиль, морщинки над верхней губой и подрагивающий уголок
выразительного рта. Ее сердце сжалось от сладостной боли и счастья.
Стив склонился над ее рукой, и его губы коснулись ладони Энни. Она
почувствовала теплое прикосновение языка и холодок его зубов на своих
пальцах. Ее собственные губы приоткрылись, словно Энни хотела дыханием
остудить свое готовое разорваться от наслаждения сердце.
И тогда Стив отпустил ее пальцы мягкими ладонями он осторожно взял любимое
лицо, приблизил к себе, внимательно вглядываясь в глаза и через них в самую
душу Энни. Он потянулся к ней медленно, осторожно, и его губы бережно
прикоснулись к ее теплым, чуть влажным упругим губам. Стив нежно наклонял
голову Энни то в одну сторону, то в другую, целуя уголки губ...
На мгновение Энни забыла обо всем, кроме счастья, переполнявшего ее. Она
улыбалась, подставляя ему губы, а Стив все сильнее и сильнее прижимал к себе
ее тело, что она даже изогнулась в крепких руках, отдаваясь его поцелуям.
Руки мужчины обвили ее кольцом... Энни забыла о своих болезнях, об этой
холодной комнате и обо всем мире, ждущем снаружи. На всей земле не осталось
никого — только Стив и она. Ее губы приоткрылись навстречу ему, отвечая на
его поцелуи. От нежных и настойчивых ласк мужчины на ее коже оставались
розоватые следы. Нас
...Закладка в соц.сетях
