Жанр: Любовные романы
Дверь в никуда
... ребята из колледжа; они
сидели кружком вокруг стола и были явно голодны. В центре стола среди
разбросанных картофельных очисток, бутылок из-под пива и ситро лежал толстый
ломоть поджаренной свинины, уже наполовину разрезанный. Из розовато-красного
пореза сочилась кровь.
— Мы тут собрались попировать в домашней обстановке, — объяснил
Мартин. — Но мясо, похоже, не удалось. Как ты думаешь?
— Я думаю, что оно еще часа четыре должно быть в духовке, —
заявила Энни. Дальше было совершенно невозможно отождествлять себя с Катрин
Денев, оказавшись перед куском подгоревшей свинины и лицом к лицу с дюжиной
голодных физиономий.
Мартин оживленно потер руки.
— О'кей, сунем его обратно в печь и пойдем в ближайшую пивнушку.
И они отправились туда все вместе, а потом очень поздно вернулись назад. На
квартире они ели свинину, вернее, то, что от нее осталось. И кто-то выпил
вино, которое принесла Энни, потом принесли еще вина. Энни не думала ни о
чем, кроме того, что Мартин тут и она рядом с ним.
Он повел ее наверх, в свою комнату, и там обнял ее, и они взглянули друг
другу в глаза, словно боясь, что все это сон, который вот-вот кончится.
— Почему ты сегодня вечером пришла сюда? — спросил Мартин, и она
удивительно легко и просто ответила:
— Потому что я не могу жить без тебя.
— Ну и не нужно, — сказал он.
После этого эпизода все обрывки воспоминаний, которые Энни пыталась
соединить в единое целое, были связаны с ними обоими.
Медленно, шаг за шагом Мартин и она шли тем же путем, которым в то время
проходили многие их друзья, начинавшие жить вместе. Они познакомились друг с
другом сначала неумело, неуклюже на матрасе в комнате Мартина. Потом пришла
смелость, потом опыт, который сменился нежностью. Так же постепенно, даже
еще медленнее их жизнь стала принадлежать им обоим, стала общей. Они узнали
вкусы друг друга, открыли, что приятно другому, и это объединило их еще
больше. Они проводили время в бесконечных разговорах, которые убеждали их в
том, что у них родственные души и что они созданы друг для друга.
И поняв это, Мартин и Энни сменили индивидуализм юности на трезвое сознание
того, что каждый из них зависит от другого, сознание, свойственное взрослому
человеку.
Они всегда были вместе, все делали сообща, так что постепенно для всех своих
друзей они стали единым целым — Мартин и Энни. Когда он был уже на последнем
курсе, они некоторое время жили вместе в его квартире, где кроме них тогда
обитали еще три других студента. От тех дней у нее остались только пестрые
воспоминания о хаосе и беспорядке, царивших в их жилище. Помнились какие-то
смутные лица за обеденным столом, кто-то, сидящий с ногами в кресле. Куда
делись все эти люди? Где они теперь? Образ Мартина затмил их черты. Он стал
тем связующим, который объединил отрывочные картины прошлого в единое целое.
В то время ей было двадцать, и она горделиво играла роль домашней хозяйки.
Вспомнилось, как она ходила в соседнюю прачечную с двумя большими сумками,
как готовила еду и гладила Мартину рубашки.
— Думала ли я когда-нибудь, что очень похожа на свою мать? —
спрашивал а себя теперь Энни. — Боялась ли я повторить ее судьбу?
Нет, не боялась. Да она просто не задумывалась тогда над этим. Они создали
свой собственный мир, старались жить совсем по другим правилам и были
уверены, что и сами будут другими. А так ли уж эти правила отличались от
жизненных взглядов их родителей? Они начали совместную жизнь задолго до дня
бракосочетания, но и как мать, Энни старательно налаживала быт, невольно
стремилась к порядку и уюту. Им только казалось, что они перевернули весь
мир, потому что Мартин охотно помогал Энни в хлопотах по хозяйству. Как
часто, пока Энни сидела над книгами, он громыхал ведром по всему дому в
безуспешных попытках отодрать полы или принимался готовить ужин, который в
этом случае раньше двенадцати не удавалось дождаться, и после которого
оставались горы неубранной посуды. Сколько было тогда веселья, безобидных
минуток, ласкового подтрунивания. И какие они строили радужные планы, в
которых обязательно присутствовали и увлекательные путешествия, и интересная
работа, и дети, и конечно же уютный дом с садом. А они и не догадывались,
как эти мечты были похожи на давние мечты их родителей.
Они были просто счастливы!
Сейчас, лежа без движения в своей темнице и держась за руку Стива, Энни
снова пыталась вдохнуть жизнь в картины прошлого.
В конце того года Мартин уехал работать в Милан. Она вспомнила, как
провожала его в аэропорт и, когда он обнимал ее, прятала заплаканное лицо в
складках кожаного пальто. Так закончился начальный этап их совместной жизни,
и целых два года они были вдали друг от друга.
Годы разлуки с Мартином Энни провела в странном состоянии полусна-полуяви.
Из его писем из Италии, своих грез и памяти об их любви она соткала
прозрачный кокон, невидимо, но прочно отделивший ее от окружающего мира. Она
заканчивала свою учебу, немного подрабатывала и много мечтала. На узкой
улочке в Вест-Энде, недалеко от большого супермаркета Энни сняла квартиру,
сама покрасила стены в салатный цвет, повесила на стену старенький гобелен,
напоминавший ей детство, и поставила на столик фотографию Мартина,
улыбающегося на фоне Колизея. Здесь она проводила большую часть своего
времени, гуашью и акварелью на небольших листах ватмана писала картины,
которые были своеобразными иллюстрациями к письмам Мартина: горы в дымке
цветущего миндаля, развалины языческих храмов, синее море с белыми парусами
рыбацких лодок, забавные серые ослики, нагруженные корзинами винограда, и
смеющиеся мальчишеские рожицы. Бывало, неожиданно для нее самой, ощущения
другой жизни, бурной, страстной, возникали в глубинах подсознания, и тогда
краски взрывались фантастическими фейерверками, изломанными линиями и
уносящимися в неизвестность спиралями. И словно испугавшись самой себя, она
убегала в дом матери, где так уютно пахло свеженатертыми полами, где так
привычно и мирно текла упорядоченная размеренная жизнь. Энни никому и
никогда не показывала эти свои работы. Впрочем, она догадывалась, что и
занятия живописью придется забросить, когда начнется настоящая семейная
жизнь с Мартином и появятся дети. А в том, что именно так все и произойдет,
Энни никогда и не сомневалась.
Иногда реальная жизнь врывалась в ее маленький мирок. Приходили друзья и
уводили в шумные студенческие кафе, на концерты современной музыки или на
веселые пикники в предместьях Лондона. Энни никогда не отказывалась от
развлечений, но неизменно возвращалась в свою комнату, где ее ждал мольберт
в углу и новые письма Мартина на столе.
Сейчас она словно наяву видела мягкий свет лампы, бахрому на абажуре, —
и легкая судорога исказила ее лицо. Возможно, это была улыбка. Мысленно Энни
снова совершила путь по всем улочкам, которые вели к ее дому, находящемуся
недалеко от супермаркета, превратившегося сегодня в гору каменных обломков,
нависшего над ней и прижавшего ее к земле, как бабочку к стеклу. Словно
наяву увидела она крошечную квартирку, мягкий свет лампы, бахрому на
абажуре, — и легкая судорога исказила ее лицо. Возможно, это была
улыбка...
Через два года Мартин вернулся из Италии, и они с радостью убедились, что им
хорошо и удобно друг с другом, как бывает удобно после наступления холодов
одеть старое зимнее пальто, что все лето провисело на вешалке в шкафу. В
скором времени они обручились. Их родители встретились, обменялись визитами,
побывали друг у друга в гостях, в домах, похожих, как близнецы. Они одобрили
выбор своих детей и были искренне рады, что те, наконец-то, нашли свою
судьбу. А еще через год, когда все ее помыслы были заняты Мэттью, когда
противоречивые чувства боролись в мятущейся душе, Энни вышла замуж за
Мартина.
— Я думала, что доброта и понимание всегда будут с нами в нашем
доме, — задумчиво сказала она. — В общем-то, все так и вышло...
— Ты очень счастливая, — отозвался Стив.
Его слова заставили ее повернуть к нему голову, насколько это было возможно.
— Почему же тогда сейчас мне так горько и стыдно?
Стив помолчал. Он почти не рассмотрел эту женщину сегодня утром у той
злополучной двери за минуту до взрыва. Сколько времени они тут пролежали,
сопротивляясь боли и ужасу смерти, рассказывая о своих судьбах? Теперь он
знал ее лучше, чем когда-то свою жену, лучше, чем сможет кого-нибудь когда-
нибудь узнать. Если только доведется с кем-нибудь встретиться...
— Тебе нечего стыдиться, Энни.
— Нет, я сделала слишком легкий выбор, — снова горестно повторила
она. — А теперь уже поздно что-то изменить. Я чувствую, что все
потеряно... И для меня, и для Мартина.
Энни не могла плакать — она слишком устала. Только уголки глаз жгло от
выплаканных слез. Это был совсем крохотный участок ее тела, который еще
продолжал жить. Да такой же маленький участок мозга упорно боролся за жизнь,
заставляя ее продолжать разговор со Стивом.
— Никогда нельзя терять надежду, — он постарался придать своему
голосу уверенность.
— Может быть... Но нам с мужем слишком поздно начинать все сначала.
— Энни, скажи мне, если бы не произошла эта катастрофа, если бы мы не
оказались здесь, ты бы захотела, ты бы попыталась изменить свою
жизнь? — Подумав буквально секунду, Энни ответила:
— Пожалуй, нет. Я бы... я бы прошлась по магазинам, проведала маму,
вернулась бы с покупками домой. Спрятала бы от мальчишек подарки,
приготовила ужин. Потом мы с Мартином уложили бы детей спать, а сами сели бы
ужинать, как делали это каждый вечер.
Делали... Вот и собраны все кусочки мозаики, все фрагменты их совместной
жизни. Она тщательно соединяла их в целостную картину, преодолевая боль в
израненном теле и кошмары небытия, и вот эта работа завершена. Вот они все
перед ней, словно многоцветный ковер, яркие, полные жизни.
— Тебе нечего стыдиться, — убежденно повторил Стив. — Ты
любишь свою семью, воспитываешь детей, у тебя свой дом, где всем тепло и
светло. Это такие нормальные, естественные и такие восхитительные вещи!
Держись за все это.
— Держись за это, — эхом отозвалась Энни, и вдруг резко,
непримиримо добавила: — Нам всем должно быть стыдно! За неслучившееся, за
потерянное в суете, за трусость, да мало ли за что!
Стив почувствовал, как близка она ему. Даже прикосновение ее холодных
пальцев было для него дороже и важнее, чем многое в той, прошлой жизни.
— Энни, милая, ведь и мне стыдно. И причин тому тысячи. Мне стыдно за
свое отношение к людям, за прагматичность, за некоторые деловые качества.
Господи, а сколько я лгал! Да я же всем лгал: и бабушке, своей доброй старой
Нэн, и Кэсс, и Викки, — всем, кого знал, о ком должен был заботиться.
Энни слышала его прерывистое дыхание, слышала, как он с натугой втягивает в
себя спертый воздух.
— Мне стыдно, что я никого никогда по-настоящему не любил. Если бы
сегодня ничего не произошло, так и прожил бы еще лет сорок, никому не
принося счастья. А ты еще говоришь, что тебе стыдно. Горечь в его голосе
резанула ее, как физическая боль.
— Нет, — громко сказала Энни, — нет, Стив. Я теперь тебя
знаю. То, что ты говоришь, — неправда.
Наверху, над развалинами, ветер снова принес снег. Колючие хлопья почти
горизонтально хлестали лица людей, все еще стоявших маленькими группами
вокруг взорванного здания. Ветер трепал оранжевые ленты заграждений, они
хлопали, обрывались, и полицейским приходилось отчаянно сражаться, чтобы
водворить их на место. Мартин стоял, не двигаясь, глядя на фронтон
универмага. Вместе с другими людьми ему пришлось отойти так далеко назад,
что теперь у него даже заболели глаза от усилий хоть что-нибудь рассмотреть.
Резкие порывы ветра выбивали у всех стоящих слезы.
Стрела крана очень медленно повернулась и снова неподвижно застыла. Принесли
лестницы, и их хрупкие на вид концы опять потянулись к вершине фасада.
Мартину были видны желтые шлемы спасателей, снующих по лестничным пролетам.
Казалось, что они двигаются нестерпимо медленно. Что они там копаются?
ПОЖАЛУЙСТА, ПОТОРОПИТЕСЬ! Эта мольба стучала у него в висках вместе с
ударами крови. Господи, почему так долго! Сквозь слезы, которые высекал
ветер, Мартин смотрел, как с изуродованных останков фасада падают обломки
кирпичей. Ему было слышно взволнованное дыхание людей, вместе с ним
следивших за сыпавшимся вниз дождем мелких фрагментов стены. Работавшие в
развалинах люди останавливались и непроизвольно оборачивались, чтобы
взглянуть на быстро оседающую стену, которую, казалось, уплотнившееся небо
само вдавливало в землю. Затем, когда пыль относило в сторону, спасатели
возвращались к работе. Наиболее крупные обломки арматуры, бетонных блоков,
останки ферм и сломанных конструкций относили в сторону.
К этому времени часть того, что было первым этажом, уже откопали. Показались
ковры, белые от покрывшего их толстого слоя известковой пыли. Невесомые
снежинки, кружась, падали на ковры и тут же исчезали, и снова падали,
становясь невидимыми среди кусков извести.
В большом штабном фургоне, стоявшем среди других автомобилей внутри
оцепления, полицейский комиссар принимал донесения о ходе спасательных
работ.
Было начало четвертого. Быстро темнело. Электрическое освещение было,
конечно, уничтожено взрывом магазина, но уже установили передвижную
электростанцию, так что свет можно было бы включить в любой момент еще на
несколько часов. Работать придется и при электрическом свете.
Пятнадцать минут четвертого. Комиссар резко повернулся к двери и взглянул на то, что натворил взрыв.
Сейчас он мог с большой долей уверенности сказать, где изготовили взрывное
устройство, каким оно было и какой силы взрыв вызвало.
С этой минуты комиссар мог бы даже указать, на кого ложится ответственность
за содеянное. Единственное, чего он не знал и не мог знать, так это — есть
ли еще шанс спасти оставшихся в живых людей. Они были погребены на самом
фундаменте здания и находились под обломками уже более пяти часов.
— Трое..? — громко произнес он, ни к кому не обращаясь и не отводя
глаз от дверного проема.
Инфракрасная видеокамера обнаружила среди развалин три тепловых источника,
соответствующих параметрам человеческого тела. Двое из пострадавших лежали
очень близко друг к другу, а третий находился в нескольких ярдах от них.
Эти трое могли оказаться там в момент взрыва, но могли и упасть туда, на
фундамент, когда здание разрушилось.
Офицер снова дернул себя за усы — единственный признак волнения, который он
допускал. Теперь вопрос спасения людей был только вопросом минут, ну, в
крайнем случае, часа.
Опасность продолжал представлять разрушенный фасад, который по-прежнему
нависал всей своей тяжестью над местом, где проводились спасательные работы.
К сожалению, они не сразу поняли, что его не удастся безопасно столкнуть на
улицу, а теперь уже не было времени на то, чтобы ставить леса и разбирать
фасад сверху. Оставалось только быстрее работать и спасти обнаруженных людей
раньше, чем стена рухнет сама или под напором ветра.
В сотый раз за сегодняшний день полицейский комиссар благодарил судьбу за
то, что бомба взорвалась, когда магазин еще только-только открылся, и вместо
сотен жертв, которыми могли стать ни в чем не повинные люди, пришедшие за
рождественскими подарками, общее число погибших пока составило только восемь
человек. За последний час были найдены еще двое. На этот раз спасенными
оказались швейцар магазина и подросток. Оба лежали у главного входа и были
серьезно ранены. Всего пострадало от взрыва чуть больше тридцати человек.
Практически все они были случайными прохожими, которых ранили осколки
стекол.
И вот теперь осталось спасти последних трех человек, возможно, еще живых. А
потом уже можно будет отвести на безопасное расстояние команды спасателей и
дожидаться, пока фасад обвалится на искореженные остатки фундамента.
— Если только ветер не обрушит его раньше, — добавил про себя
комиссар.
Он спустился из фургона по лестнице, одел защитную каску и почувствовал на
лице сильные порывы ветра.
Высокие желтые шлемы и оранжевые жилеты полицейских и спасателей ярко
выделялись на фоне серых руин, и казалось, что в мире больше не осталось
никаких цветов, кроме серого и оранжевого.
Наклонив голову, комиссар быстро пошел мимо разбитых витрин к месту работ.
Там установили гигантский парусиновый экран для защиты от ветра. Полицейские
расступились, давая своему начальнику возможность подойти поближе. Сейчас в
том месте, где раскачивали основание супермаркета, появилось нечто вроде
укрытия. Края тента загнули, сверху его накрыли такой же парусиной, и
получилось подобие детского домика.
Под этой слабой защитой спасатели продолжали вгрызаться в развалины. Один из
них на секунду поднял лицо, покрытое пылью и грязью.
Комиссар услышал, как позади него обрушились куски каменного лома, и
подумал, что когда достанут пострадавших и все будут в безопасности, надо
будет напомнить криминалистам, чтобы они подвергли тщательной экспертизе все
находки.
Комиссар решил еще немного пройти вперед, и один из пожарных направился к
нему, чтобы помочь забраться в этот импровизированный шатер. Внизу были
видны края цветного ковра, покрывавшего пол первого этажи. Там же двое
рабочих продолжали разбирать обломки. А еще ниже, футах в восьми или десяти,
лежали двое из трех оставшихся под развалинами человек.
Площадь работ постепенно сокращалась. Комиссар похвалил и подбодрил
спасателей и пошел назад к фургону.
С рабочими остался его коллега из пожарного департамента, который продолжал
стоять внутри брезентового укрытия и внимательно наблюдал за разборкой
завалов.
— С божьей помощью мы доберемся до них примерно через час, —
произнес он.
Полицейский кивнул, и они еще постояли, наблюдая за тем, как поднимали и
относили в сторону крупные обломки.
— Смотрю я на весь этот кошмар... — комиссар покачал головой. Оба
они слишком хорошо понимали, что ему хотелось сказать.
Невозможно было поверить, что под этой горой каменных обломков еще могли
остаться живые люди.
Командир спасателей бросил быстрый взгляд на угрожающе наклонившийся фасад.
Он волновался за своих людей, которые могли быть в любую минуту раздавлены и
все же продолжали работать, стараясь докопаться до людей, вполне возможно,
давно уже мертвых.
Но ни один из начальников не сказал ни слова, и медленный процесс
разрезания, разборки и вытаскивания кусков арматуры и бетона продолжался...
Стив услышал их первым. Это длилось всего лишь несколько секунд, но
совершенно точно, что это был звук отбойного молотка. Его стук раздавался
где-то во тьме. А это могло означать только одно, что до них все-таки, наконец-
то, действительно добрались!
— Энни! Я слышу их! Слушай...
И как будто для того, чтобы подтвердить его слова, раздался другой звук:
резкий скрежет металла по камню, а потом снова вой пневматического молотка.
Стив почувствовал огромное облегчение, даже боль в теле стала стихать, как
будто он принял чудесное лекарство.
Когда Энни не ответила, он рассердился на нее:
— Да что же ты молчишь? — требовательно спросил он.
Темнота проглотила его вопрос, и Энни прислушалась в надежде, что появятся
какие-нибудь звуки. Какими они будут, голоса спасателей, после того, как их
так долго ждали?
Потом до них вновь донесся отдаленный металлический скрежет. Тишина. И снова
скрежет — уже громче.
Звучит, как музыка
, — с замиранием сердца подумала она и шепотом
сказала:
— Да... я слышу...
— Теперь можно кричать, — торжествовал Стив, — я считаю до
трех, а потом кричи, как можно громче.
Они стали считать:
Один...два...три!
И вместе закричали. Звук их голосов
оказался таким слабым! Ненавистная тьма сразу поглотила его, и Энни, уронив
голову назад, в отчаянии закрыла глаза. Бессмысленно! Конечно, это все
бесполезно...
Стив представлял, как все это происходит наверху. Конечно, они притащили
силовые установки, кабели, наладили освещение, словом, сделали все
возможное.
Он как будто наяву видел змееподобные кабели, извивающиеся между
развалинами, усталые лица рабочих, на которых свет прожекторов оставляет
черные тени. Их с Энни очень долго окружала тишина. С того момента, когда
Стив услышал первый звук полицейской сирены, прошла целая вечность.
Он уж совсем было отчаялся, и в первый момент ему показалось, что все
остальные звуки ему просто померещились. Он даже боялся, что наверху вообще
уже нет никаких спасателей.
Тогда, в самом начале, ему на какой-то миг показалось, что это был взрыв,
может быть, даже атомной бомбы, и наверху не осталось никого, кто мог бы их
откопать.
Теперь он смело мог посмотреть в лицо своим прежним страхам, зная, что для
них нет оснований.
На мгновение ему опять стало страшно, и ужас холодком пробежал по спине. Но
в следующую секунду звуки спасательных работ возобновились.
— Они прямо над нами, Энни. Ты понимаешь, что это значит? — Она
опять не ответила, и он закричал на нее: — Понимаешь?!
— Нет, объясни мне, пожалуйста, — устало произнесла она. И он,
услышав ее измученный голос, понял, что у нее уже почти не осталось сил, и
она готова потерять надежду сейчас, в последние минуты их заточения, после
стольких часов упорной борьбы за жизнь.
— Энни, — попросил он, — продержись еще, ну хоть чуть-чуть.
Они же прямо над нами. Это значит, что нас уже обнаружили! У них есть
специальные видеокамеры, с помощью которых можно найти человека под снегом
или под обломками по теплу его тела. Я совсем забыл про эти устройства!
Спасатели выйдут прямо на нас!
Стив тряхнул головой, удивляясь собственной забывчивости.
— Нам надо сделать так, чтобы нас услышали. Энни, я опять считаю до
трех. Кричи!
И снова слабый звук крика умер в бесконечной темноте.
— Это бессмысленно, — прошептала она, но пальцы Стива, как когти, опять впились в ее руку.
— Еще! — скомандовал он. — Кричи!
Один из рабочих наклонил голову, прислушался и поднял руку, останавливая
других. Остальные тоже неподвижно замерли перед бесформенной дырой, которая
круто обрывалась перед ними ти из которой, казалось, на них истекало
безмолвие. В следующее мгновение все они услышали... Крик! Очень слабый, но
живой, человеческий крик! Они замерли, вслушиваясь, и снова услышали его.
— Там внизу есть живые! — Эта новость понеслась, как пламя
раздуваемого ветром факела. Она долетела до полицейского тента, и до
медиков, сгрудившихся вокруг карет скорой помощи.
Комиссар быстро прошел вперед к месту работ и взглянул вниз на грязные, зачумленные лица спасателей.
— Пожалуйста, поторопитесь, — попросил он, стараясь сохранять
спокойствие, и рабочие еще энергичнее продолжали свою работу.
Мартин продрог до костей, пока смотрел на застывшую картину в отдалении; его
лицо онемело, хотя он и старался отвернуться от ветра. Тогда он стал спиной
к руинам, вид которых все равно теперь навечно запечатлелся в его мозгу.
Он знал, что ему никогда не забыть этой бесформенной кучи огромных обломков,
выделяющейся на фоне холодного неба.
Мартин пошел назад, его ноги в тонких домашних туфлях ныли от холода и
усталости. Ближайшая к месту взрыва станция метро была закрыта — он заметил
это, когда еще возвращался из полицейского участка после разговора с
полицейскими. Теперь ему пришлось идти до следующей станции, где был
телефон.
Он немного согрелся, пока шел, но его ноги от холода болели все сильнее.
Теперь он все ускорял и ускорял свои шаги и думал о том, что вот сейчас он
поднимет трубку, наберет номер и, возможно, Энни ответит ему. Может быть,
она давно уже дома. И с удобством расположившись в уютной и теплой комнате,
ждет его звонка вместе с Одри и мальчиками!
Господи, какой он болван, что так долго не звонил!
Красно-синяя эмблема станции метро как будто манила его, и последние сто
ярдов он пробежал, спотыкаясь и скользя на грязном тротуаре.
В кассовом зале имелось два телефона-автомата, которые находились в
неопрятных вонючих деревянных кабинках.
Мартин заскочил в одну из них, схватил трубку и, с трудом переводя дыхание,
прислушался. Полная тишина — телефон неисправен. В это время какой-то
толстяк с трудом втиснул себя в соседнюю кабину и стал лениво набирать
номер. Мартин встал так, чтобы
...Закладка в соц.сетях
