Жанр: Любовные романы
Рандеву с мечтой
... меня времени в обрез, — проговорил Эдвард, но тут понял,
что загоняет сам себя в ловушку, и поспешил исправить ошибку. —
Впрочем,
читаю и высказываю мнение
слишком громко сказано. Я пробегаю ее
статьи глазами — за завтраком или ланчем, а потом всего в нескольких
предложениях выражаю общее впечатление. Вот и все. — Он замолчал,
почувствовав, что упорно ускользавшая от него мысль вот-вот сдастся и примет
отчетливую форму. — Кстати... Откуда ты узнала про статью? Вчера, когда
пришла Шэрон, тебя старательно развлекал Уэстборн... то есть... Ральф. Мне
казалось, ничего и никого вокруг ты не замечала?
На губах Авроры все еще светилась улыбка. — Ральф рассказывал о своем
отце, которого он в глаза не видел. Точнее, о его картинах; у Пэрис,
его несчастной матери, до сих пор хранятся фотографии этих творений.
Странные фигуры на пестром фоне. Я совсем не понимаю, что они означают.
Может, конечно, потому, что не видела оригиналы. Историю о старшем
Уэстборне, исчезнувшем из Нью-Йорка сразу после Ральфова появления на свет,
я знаю наизусть. Поэтому слушала вчера Ральфа не слишком внимательно и
против воли замечала, что творится вокруг.
У Эдварда все напряглось в груди. Аврора знает мать Уэстборна, не раз
слышала семейную историю... Когда они успели?
— У него никогда не было отца? — спросил он больше для поддержания
разговора и чтобы замаскировать свое беспричинное раздражение.
— У Ральфа? — спокойно спросила Аврора. — Да, никогда. Он всю
жизнь из-за этого страдал. Может, потому и вырос таким... — Она резко
замолчала и покачала головой. — В общем, это не важно. А Пэрис женщина
редкой доброты. Ужасно баловала единственного сыночка.
Эдвард смотрел на нее, сбитый с толку. Она говорила об Уэстборне так, будто
изучила в подробностях, как он взрослел и от чего страдал.
— Пэрис была уверена, что Ральф, когда вырастет, непременно станет
известным артистом, все время ему об этом твердила. Поэтому-то его так
тяготит сейчас роль продавца надгробий.
— Продавца надгробий? — Новость показалась Эдварду настолько
неожиданной, что он не сдержался и покатился со смеху.
— Что тут смешного? — Аврора пожала плечами. — Работа как
работа. Конечно, далеко не предел мечтаний, но стабильная и для Ральфа в
самый раз. Он ведь ленился учиться, все думал, что пробьет себе дорогу одной
только красотой и умением определять, когда и с кем выгоднее водить дружбу.
Эдвард покачал головой.
— Никогда в жизни не подумал бы, что он торгует надгробиями.
— Его родной дядя владелец целой сети похоронных бюро, — объяснила
Аврора. — Вот и взял племянника к себе. — Она снова наклонила
набок голову и внимательнее всмотрелась в гостя. — Почему я так
запросто обо всем этом тебе рассказываю? Ты определенно необыкновенный.
Очень располагаешь к себе. Поэтому вокруг тебя всегда столько людей. Твой
дом притягивает их как гигантский магнит, — задумчиво заключила она.
— Перестань! — Эдвард махнул рукой. — Это у меня тоже
семейное. У нас всегда бывали гости — и пока отец жил с нами, и после его
ухода.
Лицо Авроры напряглось. Между бровей снова мелькнула складочка.
— Твои родители в разводе?
— Да, — сказал Эдвард, пожимая плечами.
— Для тебя их расставание, наверное, было серьезным ударом?
Эдвард кивнул.
— Да, я тяжело пережил их разрыв. Отец увлекся молоденькой женщиной и
будто немного тронулся умом. Попросил у мамы развод, та не стала устраивать
сцены и чинить козни. Постаралась понять... — Он на мгновение
задумался, вспомнив, каким мрачным и подавленным был отец во время их
последней встречи.
— Давно это случилось? — осторожно полюбопытствовала Аврора.
— Уже двадцать с лишним лет назад, — ответил Эдвард. — Но
меня все это время не покидает ощущение, что отец страшно жалеет о том, что
оставил маму. И мечтает к ней вернуться.
— Она не вышла замуж второй раз? — тише обычного, будто боясь
ранить гостя лишним словом, спросила Аврора.
— Поклонников у нее хоть отбавляй, — ответил Эдвард. — Она
ведь у нас умница и красавица. Но того, с кем бы ей захотелось делить будни,
все не находится.
Аврора приподняла руки, будто собравшись сложить их перед грудью и о чем-то
попросить Бога, но тут же медленно опустила их.
— А может... — нерешительно начала она. — Может, ей лучше
одной? Или еще найдется достойный человек. Или же... — Ее изогнутая
бровь чуть приподнялась, и Эдвард ясно почувствовал, что в эту минуту
горячее сердце, скрывающееся под аристократически сдержанной наружностью,
желает одного: чтобы жизнь его родителей, которых она даже представить себе
не могла, сложилась наилучшим образом. — Или же твой отец вернется к
ней и она все простит?
3
Аврора понятия не имела, что страстно мечтает увидеть у себя в гостях
Эдварда Флэндерса, до той самой секунды, пока не услышала из трубки его
голос. Точнее, не желала об этом знать и всячески гнала прочь раздумья о нем
и фантазии. Быть может потому, что тайно чего-то боялась. Что он не захочет
приехать. Или что, наоборот, приедет и тогда она снова угодит в капкан
собственных чувств.
Полуторачасовая тренировка помогла отключить мысли. Но, когда на экранчике
сотового высветился незнакомый номер, сердце замерло в тревожно-радостном
предчувствии.
В Эдварде Флэндерсе удивительным образом сочетались умение свободно
держаться и скромность, непринужденность и сдержанность. Говорил он просто,
без речевых завитушек и не стараясь произвести впечатление. Хотелось слушать
его и слушать, продолжать разговор без конца.
— Ой, я не предложила чай, — спохватилась Аврора. — Будешь?
— С удовольствием, — не ломаясь ответил Эдвард.
— Есть жасминный и мятный. Ты какой предпочитаешь?
— Жасминный. — Эдвард улыбнулся, и его мужественно-доброе с
широкими скулами лицо стало вдвойне более притягательным.
В груди Авроры будто развязался узелок давнишней горечи и загорелся бледный
луч надежды. Испугавшись, она велела себе не слушать своего сердца.
— Моя мама ужасно любит жасминный чай, — пояснил Эдвард. —
Когда я к ней приезжаю, мы всегда его пьем на пару.
С улыбкой кивнув, Аврора поспешила на кухню. Что происходит? Почему ей так
настойчиво кажется, что и знакомство это, и сегодняшний визит Эдварда отнюдь
не случайны?
Поднос с чашками и печеньем она опустила на столик с трапециевидным
основанием, заканчивавшимся изогнутыми ножками, подкатила его к дивану и
села на прежнее место.
— Прошу.
Эдвард не присоединился к ней на диване, а поднес стул и сел по другую
сторону стола. Ральф непременно пристроился бы рядом, как можно ближе.
— Угощайся. — Аврора поднесла к губам фарфоровую чашечку и сделала
глоток чая. Эдвард протянул руку за печеньем, и внимание Авроры привлекли
заигравшие под тонкой материей его рубашки мышцы. — Спортивность в тебе
тоже от родителей? — поинтересовалась она. — Кто-то из них
чемпион?
Эдвард засмеялся.
— Вовсе нет. — Он откусил кусочек печенья и отпил из чашки. —
Спортом я как раз, наоборот, увлекся в знак протеста, что ли. Отец всегда
был довольно худым, к тому же слегка сутулится, а бейсболом или хоккеем в
жизни не интересовался. Помню, я с убийственной завистью слушал приятелей-
мальчишек, которые рассказывали о том, как ездили с отцами на футбольные
матчи или болели за любимую команду перед телевизором. В восемь лет я принял
твердое решение: надо во что бы то ни стало стать сильным и выносливым. А
для этого полюбить спорт. — Он сделал еще глоток чая. — А ты?
— Я? — Аврора пожала плечами. — Я никогда не занималась всерьез никаким видом спорта.
— А тренировки? Не в счет? — улыбаясь голубыми глазами, спросил
Эдвард.
— Тренировки — это так, чтобы быть в форме. В противном случае не
заметишь, как станешь рыхлой и больной. — Аврора улыбнулась. —
Одну из комнат я оборудовала под спортзал. Там у меня и шведская стенка, и
тренажеры, и гантели, и гимнастические мячи. Очень удобно, когда можно
заниматься физкультурой, не выходя из дома.
— Хорошо, если для этого есть подходящая комната, — сказал Эдвард.
— Комнат здесь больше чем достаточно. Бабуля обожала большие
помещения. — Аврора вспомнила, как укрылась в этих стенах после
пережитой катастрофы и опустила глаза. — Родители хотели продать этот
дом, но я попросила их повременить. Будто почувствовала, что он мне
пригодится.
Последовало неловкое молчание. Аврору вдруг охватило желание рассказать
Эдварду историю своей жизни, со счастливого далекого детства и до вчерашнего
дня. Но, побоявшись, что он не поймет ее порыв, отмахнулась от безумной
затеи.
— Ты у родителей одна? — так же осторожно, как она, когда
спрашивала про его семейные дела, полюбопытствовал Эдвард.
Аврора посмотрела на него с благодарностью. Перевести разговор на ее
родителей было сейчас уместнее всего.
— Да, одна. Они мечтали, что у них будет много детей, но из-за
некоторых проблем с маминым здоровьем не получилось. — Перед ее глазами
замелькали картинки давно минувших дней: дни рождения с обилием сюрпризов и
сладостей, нарядные куклы на полках в детской комнате, поездки в Шотландию и
Францию. — С родителями мне очень повезло, — пробормотала
она. — Во-первых, они ценят и любят друг друга, поэтому я понятия не
имела ни о громких ссорах, ни о каких-либо скандальных выяснениях. Во-
вторых, профессии обоих тоже связаны с искусством, поэтому тем для
обсуждения в нашем доме всегда было видимо-невидимо. В-третьих, что мама,
что отец, сколько себя помню, старались прислушиваться к моему мнению и
уважать его, даже когда я была совсем крохой. Мы до сих пор прекрасно друг
друга понимаем. Можно сказать, детство и юность у меня были безоблачными.
Эдвард слушал ее с таким вниманием, что, казалось, слова, слетавшие с ее
уст, были не совсем английские, а с некими космическими призвуками. Взгляд
его ласковых глаз немного смущал ее, окутывал магическим теплом и с каждой
минутой все больше захватывал в странный плен.
— Если хочешь, можем прямо сейчас перейти к экскурсии, —
проговорила Аврора, твердя себе, что быть пленницей кого бы то или чего бы
то ни было она больше не желает и не допустит ничего подобного.
— Конечно, хочу. — Эдвард отправил в рот последний кусочек
печенья, запил его чаем и сложил на мощной груди руки, приготовившись
слушать.
— Этот столик был изготовлен примерно в тысяча восемьсот десятом году,
когда в Польше родился еще никому не известный мальчик, Фридерик Францишек
Шопен. Впрочем, историки до сих пор не могут сказать с уверенностью — в
десятом это случилось году или в девятом.
В глазах Эдварда замигали озорные искорки.
— Что случилось? Изготовили стол?
— Да нет же. Родился Шопен, — с шутливой строгостью сказала
Аврора. — До этого стола историкам нет особого дела. А нам есть! —
Она ласково провела рукой по деревянной поверхности. — Бабушка купила
его на Челсийской ярмарке старинных вещей, которую устраивают рядом с
антикварными галереями на Кингз-роуд.
Эдвард оживленно кивнул.
— Прекрасно знаю. Эту ярмарку проводят дважды в год, в марте и
сентябре.
— Совершенно верно. Бабуля запомнила этот день на всю жизнь — у нее
вообще была поразительная память. Стояло солнечное бабье лето, а у нее в
душе — тогда еще совсем молоденькой — буйствовала юная весна. Они только-
только познакомились с дедом. Эдвард присвистнул.
— Получается, этот столик в вашей семье что-то около полувека, а то и
больше.
— Если точно: шестьдесят три года, — сказала Аврора, невольно
отмечая, что даже свистит он по-особенному. Ему бы сниматься в детских
сказках: в нем есть все, чему в самый раз учить малышей. Сила, добродушие. К
тому же он на редкость обаятелен.
— Плюс почти полтора века со дня создания, — произнес Эдвард,
удивленно разглядывая столик. — А выглядит почти как новый.
Аврора кивнула, довольно улыбаясь.
— Бабушка знала тысячу хитростей по уходу за антиквариатом. Сейчас ее
дело продолжаю я.
— Хорошо, когда есть продолжатели, — задумчиво произнес Эдвард, и их взгляды встретились.
Прочтя в его глазах немой вопрос и вспомнив о том, что у нее продолжателей —
от кого бы то ни было — может никогда не быть, Аврора проглотила
подступивший к горлу ком и поспешила продолжить, чтобы не потерять над собой
власть:
— Многие из здешних вещей сделаны в девятнадцатом веке. Бабушка не
жалела на них никаких денег. Бывало, в чем-то себе отказывала, экономила...
Приступ душевной боли послушно отступил, и речь полилась из Авроры неспешной
рекой, благо слушатель знал в интерьерах толк и разглядывал каждую вещицу с
неподдельным интересом. Когда обошли гостиную, направились в кабинет-
библиотеку — царство вращающихся полок для книг, кресел для чтения, конторки
и большого письменного стола красного дерева. Аврора поведала, что знала,
обо всем по порядку и остановилась возле неглубокой ниши в единственной
стене, не увешанной книжными полками.
— Кто они? — спросил Эдвард, окидывая беглым взглядом изображения
мужских и женских лиц в небольших овальных рамках. — Твои предки?
Родственники?
Аврора засмеялась.
— Посмотри внимательнее. Разве могут всех этих людей, и меня в том
числе, объединять родственные узы?
Эдвард наклонил вперед голову и стал всматриваться в фотографии и
репродукции более пристально.
— Настасья Кински? Бартоли? А это кто? Он прищурился и потер лоб,
напрягая память. — Случайно не американский легкоатлет Льюис?
Аврора улыбнулась.
— Он самый.
Свою секретную галерею она показывала лишь ближайшим друзьям и
родственникам. Ральфа к библиотеке не подпускала, зная наверняка, что он не
поймет, ни для чего хранить в доме столько книг, ни тем более как можно до
такой степени восхищаться чужими заслугами. А Эдварда привела сюда на второй
день знакомства, почувствовав, что он если и удивится, то лишь восхищенно.
Во всяком случае, не осудит ее и не посчитает ненормальной.
— Истории некоторых людей — их мастерство, упорство, таланты —
настолько меня потрясают, что хочется вновь и вновь всматриваться в их
лица, — медленно объяснила она. — О спортсменах, например,
говорят: не блещут умом. Но перед их нечеловеческой волей, трудоспособностью
и выносливостью так и подмывает преклонить колени. Карл Льюис —
девятикратный олимпийский чемпион. Только задумайся!
Эдвард смотрел то на изображения в нише, то на Аврору, о чем-то напряженно
размышляя. В его глазах не отражалось и тени насмешки — он принимал причуды
своей новой приятельницы и понимал их. Аврора говорила все охотнее:
— А Чечилия Бартоли! Ты когда-нибудь видел ее на сцене?
Эдвард смущенно пожал плечами.
— В театре? Нет.
— В театре я тоже не видела, — поспешила сказать Аврора. — А
по телевизору?
Эдвард кашлянул.
— По телевизору, конечно, видел. Но мимоходом... Признаться, я не
любитель оперы.
— И мне опера казалась ужасно скучной. Но благодаря Бартоли, ее
уникальной вокальной технике и мастерству исполнения я взглянула на оперу
другими глазами. Обязательно посмотри
Так поступают все женщины
Моцарта в
постановке Цюрихского оперного театра. Бартоли там поет вместе с мужем
Оливером Видмером. Это настоящий праздник!
Эдвард взглянул на нее так, словно она раскрыла перед ним двери в созданный
ею же новый сказочный мир. И торопливо закивал.
— Обязательно посмотрю. Как ты говоришь?
Женщины...
— Так поступают все женщины
, — повторила Аврора, чувствуя, что
он не просто бросает слова на ветер, а действительно найдет запись и
просмотрит оперу от начала до конца. Может, даже не без удовольствия... Она
на это надеялась.
Лицо Эдварда сделалось лукавым.
— Интересно, как же поступают все женщины?
— Посмотри, тогда узнаешь, — с улыбкой ответила Аврора. —
Впрочем, это всего лишь придуманная история, хоть, говорят, в ее основу
положено то, что произошло в действительности, вроде бы при австрийском
дворе. Моцарт написал эту оперу по заказу императора. Насколько я знаю, в те
времена не все шло гладко в личной жизни самого композитора. Словом, не
слишком верь названию-утверждению.
Эдвард взглянул на нее с шутливой строгостью, так, будто она была его
женщиной и будто тоже могла поступить, как все красавицы.
— Посмотрим, посмотрим. — Он снова перевел взгляд на нишу и,
указав на портретик мужчины в старомодном сюртуке, с любопытством спросил: —
А это кто?
— Генри Тейт, — ответила Аврора.
Лицо Эдварда снова напряглось. Какое-то время он рассматривал изображение
Тейта, потирая лоб.
— Это тот, что основал галерею?
— Да, — сказала Аврора.
Он взглянул на нее, прищурившись, явно в ожидании пояснений.
— Только вообрази: человек — сахарный магнат. Казалось бы, на
беззаветную любовь к искусству у таких, как он, не должно доставать ни души,
ни времени, — произнесла Аврора. — Тейту же хватило и того и
другого. Если бы не он, у нас не было бы этой потрясающей галереи.
Наверное, последние слова она произнесла чересчур восторженно. Эдвард
взглянул на нее, сильно хмурясь.
— Ты часто там бываешь? — спросил он.
— Хотелось бы чаще.
— По работе?
— Не только. Картины хранят в себе нечто такое, что способно
успокаивать нервы, даже убаюкивать душевные волнения. В прямом смысле.
Эдвард лукаво улыбнулся.
— Ты всегда держишься так, словно твои нервы какие-то особенные. Будто
ничто на свете не может их взвинтить.
Аврора моргнула.
— Нет. Я обычный человек, — возразила она. — С такими же, как
у всех, нервами.
Улыбка сбежала с его губ, он снова нахмурился.
— Да-да, конечно... Я обидел тебя? Аврора постаралась улыбнуться как
можно более весело.
— Нет, ну что ты.
— Если обидел, пожалуйста, прости... — пробормотал Эдвард со столь
искренним раскаянием, что даже если бы он правда совершил некий проступок,
не извинить его было бы невозможно. — Конечно, у тебя такие же, как у
всех, нервы, но ты умеешь держать себя в руках, чем может похвастать далеко
не каждый.
— Перестань. — Аврора коснулась пальцами его мускулистого плеча и,
почувствовав исполинскую мощь, смутилась. — Тебе не за что
извиняться. — Она опустила руку, стараясь сохранять внешнее
спокойствие, и перевела взгляд на снимки и репродукции. — Словом, в
картинной галерее отдыхаешь душой.
— А у меня на это все не хватает времени. Слишком много работы... И
других дел.
Аврора повернула голову.
— По-твоему, я работаю мало? — спросила она очень спокойно и
дружелюбно, ничуть не желая задеть гостя.
Эдвард пожал плечами.
— Или не встречаюсь с друзьями? — произнесла Аврора.
— Думаю, встречаешься, — более сдержанно, чем обычно, ответил он.
Быть может, все же обидевшись. Или подумав, что самый большой ее друг Ральф
Уэстборн.
— Нет, конечно такие, как у тебя, вечеринки, я устраиваю куда
реже, — поспешила сказать она. — Но речь не об этом. По-моему, при
желании можно распределить время так, что будешь успевать все. По крайней
мере то, чего больше всего хочешь. — Она вопросительно взглянула ему в
глаза. — Может, ты просто иного склада? И находишь утешение в чем-то
другом? Не исключено, что одна и та же картина, пусть даже общепризнанный
шедевр, действует на разных людей по-разному?
Эдвард задумался.
— Не знаю... Признаться честно, я не был в галереях лет пять-шесть. Мне
казалось... туда ходят в основном туристы. Современный человек живет быстро,
торопливо... Большинство нынешних студентов, если, конечно, их будущая
профессия не связана с искусством, наверняка и дороги не знают в музеи или
театры.
— Ошибаешься! — воскликнула Аврора. — Еще как знают!
Последний раз я была в галерее Тейта весной. У гардероба пришлось потомиться
в очереди. Прямо передо мной стояли очень современного вида парень и
девушка. По разговору я поняла, что оба они студенты и регулярно бывают в
музеях. Красивые, стройные. Разговаривают увлеченно, грамотно. И это обычное
явление, уж поверь.
С губ Эдварда слетел вздох.
— Надо бы и мне кое-что изменить в жизни... Аврора пристально
посмотрела в его излучающие доброту глаза.
— Надо ли? — спросила она, сама задаваясь тем же вопросом. —
Ты нужен друзьям, помогаешь им и наверняка увлечен работой. У нас с тобой
разные интересы, разные жизни, но ведь это вовсе не означает, что, едва
познакомившись, мы должны стать друг на друга похожи... — Она резко
замолчала, поймав себя на том, что против воли говорит о них двоих, будто о
влюбленных, и снова отвернулась.
— Конечно, не означает, — протяжно, исполненным некоего странного
чувства голосом произнес Эдвард. — Я совсем не поэтому хотел бы кое-что
изменить в своей жизни. А просто потому, что вдруг понял: это важно.
Для той же работы, даже для друзей. Быть более развитым, не стоять на месте.
Понял благодаря тебе, — более тихо прибавил он и, чему-то безрадостно
усмехнувшись, произнес: — А ты говоришь, что ты обычный человек. Ты — все,
что можно противопоставить обыденности и ординарности.
— Спасибо, конечно, — пробормотала Аврора. — Но, думаю, ты
преувеличиваешь.
— Ничуть. — Напевая себе под нос, Эдвард продолжил рассматривать
картинки в нише.
Аврора почувствовала, что, несмотря на внешнюю беззаботность, его что-то
расстраивает — быть может, какие-то мысли или умозаключения. Либо
воспоминание о неких личных неприятностях. От желания обхватить его за
могучие плечи своими тонкими руками и утешить у нее закололо в кончиках
пальцев. Чтобы не выкинуть столь неожиданный и смешной номер, она осторожно
отошла на шаг в сторону.
Эдвард поднял указательный палец.
— Шопен! — Он повернул голову и посмотрел на Аврору, прищурив один
глаз. — Сегодня ты о нем упоминала. По-видимому, неспроста.
Аврора кивнула.
— Конечно.
— Любишь классическую музыку?
— Шопена — обожаю. Это у меня тоже от бабушки.
Эдвард улыбнулся.
— Знаешь, я так ясно ее себе представляю, будто был с ней знаком.
— Хоть ее уже нет, она повсюду в этом доме, — с грустной улыбкой
сказала Аврора. — Может, в этом секрет.
— Может. — Эдвард снова посмотрел на миниатюрную репродукцию
работы Шеффера, рассеянно взглянул на соседний портретик и вдруг принялся
изучать его с большим интересом. — А это случайно не твоя тезка?
— Да, она, — ответила Аврора, радуясь, что в ее библиотеке столь
любознательный, хоть и принижающий свои достоинства гость. Пусть он пока не
мог сказать, любит ли оперу, но Бартоли узнал тотчас же. И догадался, что с
Шопеном должна соседствовать непременно Аврора Дюпен, в замужестве баронесса
Дюдеван, известная большинству читателей во всем мире в основном как Жорж
Санд.
— Ты не случайно повесила их рядом, — уверенно произнес Эдвард,
подтверждая мысли Авроры. — Сказать по правде, я не знал, как она
выглядит, но понял, что на таком малом расстоянии от твоего любимого Шопена
имеет право висеть единственная женщина.
Аврора с улыбкой следила за его со
...Закладка в соц.сетях
