Жанр: Любовные романы
Поединок страстей
...ть склоняет набок голову, явно польщенный, но до сих пор
растерянный, а я устыжаюсь своей открытости и густо краснею.
— Правда? — спрашивает он куда менее мрачно, даже с долей
нежности.
Киваю.
— Тогда что же тебе помешало?
— Я же говорю, — бормочу я, сознавая, что мои правдивые объяснения
кажутся не вполне убедительными. — Мне было неловко. И я была уверена,
что курортные романы не имеет смысла затягивать.
Джошуа о чем-то размышляет, потирая переносицу, потом тяжело вздыхает и на
миг поджимает губы.
— Может, и я поступил не совсем правильно. Наверное, стоило яснее
выразить свои чувства, сказать на прощание иные слова.
Слово
чувства
эхом отдается в моем сознании, и на душе теплеет, будто ее
окунули в прогретый солнцем и ароматом любви испанский воздух. Меня
охватывает пьяняще острое желание вернуться в ту нашу ночь и внимательнее
заглянуть в глаза Джошуа, чтобы понять, каково его отношение ко мне и ко
всему случившемуся.
— Знаешь... — проникновенно тихим голосом говорит он, но его прерывает звонок моей трубки.
Нехотя достаю ее, чуя нутром, кто желает со мной пообщаться, и жму на
зеленую кнопку.
— Алло?
— Шейла, милая, — звучит необыкновенно ласковый голос
Гарольда. — Я заказал билеты. Рейса на четыре, к сожалению, нет.
Вылетим на полтора часа позже.
Смотрю на Джошуа, гадая, слышны ли ему речи Гарольда или хотя бы знает ли
он, кто мне звонит. Судя по вновь помрачневшему выражению его лица — знает
либо догадывается. Гарольд, как назло, будто почувствовал, что именно сейчас
я с Джошуа, и лезет из кожи вон, пытаясь быть самой нежностью и
услужливостью.
— Я заеду за тобой около четырех, — говорит он, ничуть не
смущаясь, что я ничего не отвечаю и не восхищена мягкостью его тона. —
У тебя много вещей?
— Нет, — кратко говорю я, раздумывая, не нажать ли на кнопку
прерывания связи и не выключить ли телефон до конца нашей с Джошуа беседы.
Потом можно сказать, что я как раз вошла в метро или что разрядился
аккумулятор. Нет, насчет аккумулятора Гарольд вряд ли поверит. Он знает как
никто другой, что подзаряжаю телефон я всегда вовремя. Черт!
Джошуа пристально следит за моим лицом, будто задумал по отражающимся на нем
чувствам доподлинно узнать, как я отношусь к Гарольду. Стараюсь выглядеть
бесстрастной и делать вид, что звонок бойфренда меня ничуть не смущает.
— ...Чтобы было, чем себя занять, — договаривает он, и я ловлю
себя на том, что, занятая своими мыслями, почти его не слышу.
— Чем себя занять? — повторяю последние его слова, прикидывая, что
им могло предшествовать. — Я не расслышала, прости... Связь плохая.
Гарольд несколько секунд молчит и с подозрением произносит:
— А я прекрасно тебя слышу. По-моему, тут не может быть проблем со
связью.
— Проблемы бывают во всем и везде, — как можно более спокойно
говорю я, уже не зная, куда деваться от пронизывающего взгляда Джошуа.
Забавно! Сутки назад я ощущала себя не нужной никому, а теперь окружена
вниманием двоих мужчин и настолько запуталась в собственных чувствах к
одному и другому, что в эту минуту, наверное, предпочла бы побыть вообще
одна. — Так о чем ты говорил?
— Я сказал, надо бы купить газет или журналов, чтобы полет прошел
незаметно, — повторяет Гарольд.
— Свежие газеты всегда предлагают в самолете.
— Там они вечно не те, какие читаю я, ты же знаешь. Меня не интересуют
сжатые до нескольких строк новости, тем более сплетни про знаменитостей.
Поскольку Гарольд выговаривает каждое слово неспешно, у меня возникает
подозрение, что он специально тянет время, чтобы подольше отвлекать меня от
разговора с Джошуа. Случись подобное вчера в полдень, я, скорее всего,
ликовала бы, а теперь мне лишь неприятно и тягостно.
— Поэтому-то я и хочу купить все заранее, — добавляет он.
— Ага, — говорю я, уже не слишком стараясь скрыть нетерпение.
— А тебе? — спрашивает Гарольд.
— Что мне?
— Может, поискать какую-нибудь книгу? — угодливо предлагает он,
хоть и всегда не одобрял мою страсть к художественной литературе. — Что-
нибудь из классики?
Даже так! Криво улыбаюсь, раздумывая о том, в чем причина столь разительных
перемен. Неужели он ревнует, неужели настолько боится меня потерять?
Спрашиваю себя, льстит ли мне это, и прихожу к выводу, что больше
раздражает. Дело в том, что поразительная заботливость Гарольда
противоестественна. Я знаю наверняка, что, как только мы вернемся домой и
Джошуа для меня навсегда останется в прошлом, Гарольд снова превратится в
себя прежнего. Впрочем, может, я не вполне объективна и под сильным
впечатлением случившегося. Время покажет...
— У меня всегда есть что почитать, спасибо, — устало говорю
я. — Если я куда-нибудь еду, то непременно беру с собой книгу.
— Да-да, конечно! Кому, как не мне, об этом знать. — Гарольд
смеется тихим ласковым смехом. — Шейла, Шейла! Разбуди меня среди ночи
и попроси перечислить твои привычки, я сделаю это, еще толком не
проснувшись. Мне известно о тебе практически все, — прибавляет он
многозначительным, с грустинкой шепотом.
Смотрю на замершего в напряженном ожидании Джошуа, вспоминаю наши пламенные
поцелуи и объятия, и мне в голову приходит неожиданная мысль: Гарольду лишь
кажется, что он знает меня как свои пять пальцев, на самом же деле я совсем
другая.
— Но, может, ты устала перечитывать то, что уже не раз читала? —
спрашивает он. — Может, не прочь переключиться на что-нибудь еще?
Меня берет злость. Такое чувство, что Гарольд окольными путями узнал, когда
у Джошуа заканчивается перерыв, и задался целью занимать меня пустой
болтовней все это время. Перечитывать то, что уже не раз читала! Он не
случайно говорит столь обобщенно — имена моих любимых писателей не
помещаются в его набитой коммерческими знаниями голове, хоть я сотню раз
пыталась ввести его в миры Ремарка, Цвейга, Драйзера.
— Так посмотреть что-нибудь для тебя? — спрашивает Гарольд столь
невинным тоном, будто не помнит, что у меня встреча, и не подозревает, что
его навязчивость выводит меня из себя.
— Нет, — твердо, даже жестковато отвечаю я.
— А... — начинает он, но я резко его прерываю:
— Гарольд! Прости, но я не могу сейчас так долго с тобой разговаривать.
Мне ничего не нужно, обо всем остальном побеседуем позже.
— Ты на переговорах? — спрашивает он.
— Нет.
— Чем же тогда столь важным ты занята, что не можешь оторваться даже на
несколько минут?
— Я тебе говорила. — С трудом сдерживаюсь, чтобы не перейти на
более грубый тон.
Джошуа, очевидно догадываясь, что происходит, смотрит на трубку в моей руке
с некоторым пренебрежением, что меня злит и вместе с тем почему-то немного
радует. Я уже совсем не понимаю, что мне нужно, за что стоит держаться в
жизни и к чему стремиться.
— Ах да! — притворяясь забывчивым, восклицает Гарольд. — У
тебя встреча с этим твоим... ну, вчерашним.
Бросаю беглый взгляд на Джошуа, опять прикидывая, не слышны ли ему слова
Гарольда, и молюсь, чтобы Гарольд не пустился его обзывать.
— Точно-точно! — продолжает тот. — А я за делами как-то
подзабыл. Что ж, простите меня, дурака! Лезу, предлагаю свои услуги, когда
вам совсем не до меня!
— Гарольд, поговорим потом, — произношу я, как могу спокойно,
раздумывая, почему ревность бойфренда ни капельки меня не радует.
— Конечно-конечно! — с наигранной готовностью отвечает он.
— Гарольд! — более громко повторяю я, удивляясь, что в состоянии
столь категорично разговаривать с ним.
Он чувствует угрозу и меняет тактику.
— Да, прости. Прости, я не имею права. Ты ведь просто сидишь с ним в
кафе, беседуешь, может даже о работе. Между вами ничего такого, ты
объясняла. — Он как будто занимается вслух самовнушением. —
Прости, милая, я дурак.
В эту минуту я с великим удовольствием бы ему поддакнула, хоть никогда
прежде не позволяла себе обзывать его даже в мыслях.
— Увидимся после, — говорю я, уже готовясь нажать на красную
кнопочку.
— Я заеду за тобой около четырех, — торопливо, чтобы успеть,
произносит Гарольд.
— Угу.
— Будь готова!
У меня возникает чувство, что, если я сейчас же не прекращу эту тягомотину,
Гарольд до бесконечности будет продлевать болтовню.
— Хорошо, пока. — Прерываю связь и шумно вздыхаю.
10
Джошуа смотрит на меня изучающе и явно желает выразить всем своим видом то
ли неодобрение, то ли упрек, то ли удивление.
— Волнуется? — спрашивает он, кивая на трубку, которую я положила
на стол.
— Да, — отвечаю я, напуская на себя беспечный вид. — Заказал
билеты, боится, как бы я не замешкалась.
— Я не о том, — говорит Джошуа, не сводя с меня внимательно-
грустного взгляда. — И ты прекрасно это понимаешь.
— О чем же? — спрашиваю я, чувствуя, что пытаться изображать не
то, что ощущаешь, перед Джошуа — мучительный и напрасный труд.
— О том, что твоего Гарольда тревожит наша встреча, — спокойно
поясняет он. — О том, что отнюдь не без причины твой любезный друг
столь старательно тянул резину.
Пожимаю плечами.
— Что ты выдумываешь? — Не понимаю, зачем я снова играю роль
счастливой невесты, которая отобрала у разлучницы жениха и полагает, будто
мечтать больше не о чем. Почему не попыталась вернуться к тому, на чем нас
прервал Гарольдов звонок. Джошуа хотел в чем-то признаться — теперь я
никогда не узнаю в чем. Впрочем, та пора, когда мы могли стать самыми
близкими в мире людьми, о которой он вспоминает с такой обидой, давно в
прошлом. Времени не повернуть вспять, сделай хоть тысячу запоздалых
признаний. А с Гарольдом, как бы ни было тошно и трудно теперь, надо так или
иначе налаживать отношения и идти в будущее. Кэт права: ни один в мире роман
не обходится без сложностей и разочарований. Если не умеешь прощать, надо
этому научиться, не то в какой-то момент оступишься сама и тоже не получишь
прощения. Смотрю на часы, придумывая, под каким бы предлогом теперь же уйти.
— Ничего я не выдумываю, — негромко, но уверенно говорит
Джошуа. — Твой Гарольд не на шутку обеспокоен, и не напрасно.
Его слова меня заинтриговывают.
— Почему же не напрасно?
— Потому что почувствовал, что, хоть между нами правда ничего нет, во
всяком случае теперь, но связь все же есть, она видна даже со стороны.
У меня вспыхивают щеки. Если честно, я прекрасно знаю, что он прав, но не
желаю задумываться об этом, чтобы не очутиться в совершенном тупике.
— Ты что, все слышал?
— Твой Гарольд не пытался говорить тише, — замечает Джошуа. —
Скорее наоборот.
Мне действует на нервы то, как он все время говорит
твой Гарольд
, но если
я возмущусь, примет это за намек. В какое-то мгновение меня охватывает
неукротимое и неожиданное желание заявить прямо: вовсе он не мой, но я,
пугаясь, прогоняю бунтарский порыв и уверяю себя в том, что эти странности
временны.
— Мы можем прикинуться, что нас никогда ничего не объединяло и не
связывает теперь, — говорит Джошуа. — Не одним нам приходится
поступать именно так. Но не станем ли потом себя корить?
У меня внутри что-то замирает, и я отчетливо представляю себе, как буду
терзаться, когда приеду с Гарольдом домой и стану пытаться жить, как жила
прежде. Хотя терзаний не избежать в любом случае, ведь к прошлому больше не
вернешься, а из настоящего и будущего не выбросишь разочарование и боль.
Джошуа долго молчит. Может, ждет ответа? А я и не собираюсь отвечать — в
голове полный хаос.
— Хочешь, я честно скажу, какое у меня сложилось мнение о твоем
Гарольде? — вдруг спрашивает он.
Криво улыбаюсь, не совсем понимая, нужно мне это или нет.
— Ты его совсем не знаешь, чтобы судить. К тому же видел его лишь во
взвинченном состоянии, а в подобные минуты человек сам на себя не похож.
— А по-моему, лишь в такие минуты проявляется истинная суть, —
возражает Джошуа. — Когда все мирно и тихо идет своим чередом, люди
могут взвешивать любой свой шаг и притворяются более добродушными и
порядочными. В гневе же, в потрясении или в ярости только поистине сильные
духом умеют сдерживать себя и поступать достойно.
Задумываюсь над его высказыванием. Возможно, он прав, но громкие слова
хороши для описания книжных героев, в жизни же все куда менее
привлекательно.
— Постараюсь быть объективным, — произносит Джошуа. —
Взглянуть на Гарольда не глазами обиженного соперника, а бесстрастного
стороннего наблюдателя.
Всматриваюсь в его голубые выразительные глаза, тоже стараясь быть
бесстрастной и не замечать, насколько меня волнует их взгляд.
— А зачем тебе это?
Джошуа отодвигает в сторону чашку с остатками кофе и тарелку с наполовину
съеденной сырной булочкой, кладет руки на стол и наклоняется вперед.
— Хочу попытаться раскрыть тебе глаза. На мой взгляд, ты достойна
лучшей участи. Как бы там ни сложилось, — с грустью прибавляет он.
Во мне что-то отчаянно борется, сердце стучит так, что, кажется, в каждом
участочке моего тела трепещет по крошечному сердечку. Я ничего не говорю, но
смотрю на Джошуа доверчиво, что он расценивает как одобрение.
— Начну с хорошего. Судя по твоим рассказам, по лицу Гарольда и по
взгляду, человек он смышленый, умеет жить по четко расписанным правилам и
стремится во что бы то ни стало осуществить задуманное.
Киваю. За это я и ценю Гарольда: за целеустремленность и рассудительность.
Точнее, ценила...
— С другой же стороны, его умственные способности развиты
однобоко, — продолжает Джошуа. — Он знает толк в коммерции, но не
имеет представления о том, как определить, что творится в душах близких ему
людей. Потому что презирает художественную литературу, которая учит думать и
быть чутким. По-моему, этот изъян пострашнее не слишком далекого ума.
У меня с глаз будто падает пелена, которую я сама старательно удерживала все
эти годы. Да-да, я добровольно пребывала в заблуждении и не решалась
осуждать Гарольдово бездушие, находя ему сотню объяснений. Хотя... Можно ли
доверять мнению Джошуа? И не совершу ли я очередную ошибку, если надумаю
резко изменить жизнь?
— Более того, складывается впечатление, что, несмотря на всю его
правильность, Гарольд толком не знает, чего хочет от жизни, поэтому
периодически срывается, но благодаря изворотливости утаивает эти срывы от
близких, — задумчиво говорит Джошуа. — На сей раз ты сумела его
раскусить, а в прошлом — я почему-то не сомневаюсь — не раз позволяла себя
одурачить.
Хмурю брови и готова бурно возразить, но в памяти вдруг оживают воспоминания
о странных корпоративных вечеринках в отнюдь не праздничные дни, на которых
Гарольд пару раз задерживался допоздна, и о том, как, бывало, он звонил мне
вечером и сообщал, что заехал к родителям и что останется у них ночевать.
Поскольку все остальное время мой бойфренд был образцом сдержанности и
собранности, я предпочитала не допытываться, правду ли он говорил, и уверяла
себя, что должна верить ему. У меня прекрасно получалось не сомневаться.
Задумываюсь о том, сколь мрачная вырисовывается картина, и не желаю
признаваться в том, что я была такой дурой. Приоткрываю рот с намерением
возмутиться, но Джошуа опережает меня.
— И еще, — говорит он с сосредоточенно-серьезным видом, — у
меня такое чувство, что твой Гарольд из породы редких подлецов. Такие, как
он, творят разного рода низости нечасто и опять-таки тайно. В этом самое
страшное...
— Да как ты смеешь?! — выпаливаю я. — Чернить человека,
которого почти не знаешь!
— Я знаю его достаточно, чтобы сделать такие выводы, — твердо
произносит Джошуа.
— Конечно, Гарольд не без недостатков! А у кого их нет? Хочешь сказать,
что ты святой?! — Не понимаю, почему я так расходилась. Какого черта
кинулась защищать Гарольда, если чувствую, как это ни печально, что Джошуа
полностью прав. Наверное, все дело в дикой усталости. И в том, что я не
успела прийти в себя после вчерашнего и после сегодняшнего разбирательства с
Гарольдом. Но более всего на меня повлияла, пожалуй, эта удивительная
встреча. Из-за нее я сама не своя. Надо бы разобраться в перепутавшихся
чувствах, но пока все не выдавалось возможности.
Джошуа качает головой.
— Нет, я совсем не святой. Недостатков хватает и у меня. Но в одном я
твердо уверен: я не подлец. Жизнь неоднократно меня испытывала. Случалось, я
был растерян, даже испуган, но всякий раз находил выход, не прибегая к
низости. — Какое-то время он молчит, но я чувствую, что он не все
сказал, и, затаив дыхание, жду продолжения. — Если у тебя к Гарольду
настолько сильные чувства, если ты правда не представляешь себе жизни без
него, — приглушенно и медленно говорит он, — тогда ничьи суждения
тут не помогут. Но мой тебе совет: еще раз обдумай, до такой ли степени ты к
нему привязана. — Вздыхает. — Насколько я понял, ты большая
почитательница Ремарка?
Округляю глаза. Разве я говорила ему об этом прямо?
— Гм... верно.
— И читала
Триумфальную арку
, возможно, не раз. Помнишь, что подумал
Равик о любви, когда пришел навестить пациентку и увидел ее болвана-женишка?
Она не только озаряет радугой мечты серое небо повседневности, она может
окружить романтическим ореолом и кучку дерьма
.
Оттого, как уместно он ввернул цитату из моей любимой книги, и оттого,
насколько я не желаю думать, что все это время восторгалась
кучкой дерьма
,
на миг лишаюсь дара речи.
Джошуа смотрит на часы и вдруг становится строгим и чужим, и у меня
обрывается сердце.
— Мне пора. Безумно не хочется терять тебя второй раз, но... — он
разводит руками и поднимается из-за стола, — такова суровая
действительность. Надеюсь, что все сложится в твоей жизни наилучшим образом.
Наверное, мне следует что-то предпринять. Сказать, что теперь нам не стоит
расставаться, что надо поддерживать отношения и, может... Сердце колотится
взволнованно и испуганно, до ужаса жаль, что час так быстро истек, и дорого
каждое мгновение, но я не пользуюсь этими последними секундами — сижу и
молчу.
Джошуа какое-то время всматривается в меня, заклиная взглядом что-нибудь
сказать, после чего, прежде чем я успеваю заставить себя встряхнуться, резко
поворачивается, стремительно подходит к стойке, расплачивается и, больше не
глядя в мою сторону, торопливо уходит прочь.
Меня охватывает такой ужас, какого я не испытывала даже вчера, когда сидела
в вестибюле гостиницы-дворца и наблюдала за Гарольдом и Беттиной. От меня
будто оторвали кусок плоти, и, хоть не хлещет кровь и на вид я прежняя, я
чувствую себя ущербной, не пригодной для нормальной жизни. Что со мной?
Сижу на месте, совершенно потерянная, и не имею представления ни о том,
сколько прошло времени, ни о том, как теперь быть. Из этого состояния меня
выводит телефонный звонок. Подношу трубку к уху, не задумываясь, кто это
может быть. В голове стучит единственное: это не он, у него нет моего
номера. Как тогда...
— Алло?
— Милая, что с тобой?! — восклицает Гарольд.
— Ничего, — отвечаю я. Удивительно, но мне совершенно все равно,
почему он встревожился, как понял, что у меня из-под ног уплыла земля.
— У тебя престранный голос. Ты все еще... с ним?
— Нет, — отвечаю я, с тоской глядя на дверь, за которой исчез
Джошуа.
— Он тебя оскорбил? — с бесстрашием бойца, готового тотчас
вступить в битву, спрашивает Гарольд.
Если бы я сказала, что до сих пор не одна, наверняка он не проявил бы такой
храбрости, мелькает в моих мыслях.
— Обидел?
— Нет.
— В чем же дело?
— Не знаю, — бормочу я, ощущая себя выброшенным на мороз
беспомощным слепым щенком.
— Что значит
не знаю
?! — почти кричит Гарольд, изображая крайнюю
тревогу. Или, может, не изображая. Сложно сказать.
— Я просто устала. — Заставляю себя говорить бодро, но голос все
равно звучит безжизненно. — Хочу как следует отдохнуть.
— Скорее бы добраться до дому, — говорит Гарольд. — Я уложу
тебя в кроватку, принесу чаю со сливками, включу твой любимый ночник.
Мое воображение рисует картину: я в своей спальне, держу кружку с теплым
чаем. На душе, увы, не проясняется, а свет от светло-персикового шарика-
ночника представляется зловещим и тусклым.
— Где ты? — спрашивает Гарольд. — В гостинице?
— Нет, — убито отвечаю я.
— Где же тогда? — Гарольд явно всерьез обеспокоен, но меня это
нисколько не пугает. — Нам скоро в аэропорт!
— В кафе, — говорю я, не спеша назвать адрес, вообще об этом не
думая.
— В каком? — спрашивает Гарольд. — Скажи, я сейчас же за
тобой приеду.
Качаю головой, чувствуя, что видеть его не желаю вовсе. Как странно!
— Не надо.
— Надо, — настойчиво возражает он. — В конце концов, я за
тебя в ответе. А ты настолько рассеянная, что, не дай бог, попадешь под
машину.
Зачем он мне звонил? — задумываюсь я, с грехом пополам объяснив, где
находится кафе, и убрав от уха сотовый. Чтобы проверить, рассталась ли я с
Джошуа? Мрачно усмехаюсь, стараясь не обращать внимания на небывало мерзкую
боль в груди. Рассталась. Еще как рассталась! Теперь Гарольду бояться
нечего. А мне придется всю жизнь кусать локти.
— Вот ты где! — Гарольд поспешно подходит к столику и садится на
место Джошуа. Меня передергивает — до того делается неприятно и досадно.
Подсознательно отмечаю все, чем один не похож на другого: карие глаза,
редкие светлые волосы, заостренный нос, узкий подбородок... У Джошуа глаза
голубые, как весеннее небо, коротко стриженные темные волосы блестят
естественным блеском и, кажется, не нуждаются в обилии пенок и воска, нос
прямой, а подбородок мужественный и крепкий...
Зачем я так? — спрашиваю себя, не понимая, почему казавшийся мне весьма
и весьма привлекательным Гарольд вдруг стал для меня едва ли не уродом. Люди
не руководствуются при выборе партнера формой носа или подбородка.
Довольствуются тем, что им подарила природа. Встаю со стула, желая уйти
отсюда, чтобы поскорее забыть Джошуа и не сравнивать с ним Гарольда. Ни к
чему это — они несравнимы.
— Ты бледная, выглядишь странно, — говорит Гарольд, тоже
поднимаясь.
Идем к выходу. Я специально скрещиваю руки на груди, чтобы он не прикасался
к ним.
— Точно не случилось ничего страшного, Шейла?
Качаю головой и иду все быстрее и быстрее, еще немножко — и побегу. Такое
чувство, что в этом кафе все пропитано духом Джошуа, что в воздухе еще висят
его последние слова и что находиться здесь вместе с Гарольдом —
преступление.
— Да что с тобой такое? — спрашивает он, спешно выходя вслед за
мной на улицу.
Останавливаюсь, на мгновение зажмуриваюсь и поворачиваюсь к нему лицом,
внушая себе, что паника в душе скоро пройдет, как прошла тогда, в Испании.
Джошуа больше нет. Его нет, нет! — повторяю я, точно заклинание. Во
всяком случае, в моей жизни. И хорошо. Любовной неразберихой я сыта по
горло, не хватало только к истории с Гарольдом и Беттиной прибавить
повторное безумное увлечение Джошуа. Слава богу, что он ни на чем не
настаивал, что даже не спросил моего телефона, не изъявил желания мне
позв
...Закладка в соц.сетях
