Жанр: Любовные романы
Поединок страстей
...онца, вот и все.
— Так едем в ресторан или нет? — спрашивает он.
Задумываюсь. Перекусить я, конечно, не прочь, но, как только представлю, что
вхожу в очередной набитый людьми зал, сажусь за столик, беру меню, делается
тоскливо.
— По-моему, ресторан — это слишком скучно, — говорю я. —
Очень уж неинтересно. Давай лучше просто погуляем. Расскажи мне что-нибудь о
Берлине.
— Ты уверена, что хочешь именно такой праздник? — недоверчиво
спрашивает Джошуа.
Приподнимаю контейнер с бонсаем и снова подношу его к сердцу.
— Этот праздник самый необычный в моей жизни. Пусть и он закончится не
как всегда.
Джошуа кивает, уверенно берет меня за руку, мы идем по залитому светом
витрин тротуару и, наверное, кажемся со стороны влюбленной парочкой.
Просыпаюсь по будильнику и не спешу открыть глаза, не желая расставаться с
радужными впечатлениями. Мне снилось что-то теплое, ласковое, волнующее. Что-
то вроде моря. И, по-моему, Джошуа. Да, точно. Мы сидели на морском берегу,
почти как тогда, только не ночью, а солнечным утром. И не занимались
любовью, а просто держались за руки, но, мне казалось, близости сильнее, чем
эта, я не знавала никогда прежде. Сны, сны! Почему они настолько похожи на
правду, зачем понапрасну дразнят нас неземными радостями?
Медленно открываю глаза, вижу топ и белую юбку на стуле, вспоминаю
разбирательство в ресторане, остальные события вчерашнего дня и
зажмуриваюсь. В десять нарисуется Гарольд, а мне, хоть я и отчаянно
надеялась, что сегодня взгляну на вещи иначе, до ужаса не хочется ничего
выяснять. Вот бы вернуться в свой сон и сидеть в нем рука об руку с Джошуа
до тех пор, пока здесь, в действительности, не пройдет лет этак десять.
Джошуа... Мысли крутятся лишь вокруг него. Вспоминаются один за другим все
разговоры с ним и все его поступки. Когда очередь доходит до бонсая, я
пугаюсь, что и деревце мне приснилось, и смотрю по сторонам.
Вот она, моя красавица-сосенка. Стоит на столике, гордо расправив
миниатюрные пушистые лапы. От осознания того, что подарок Джошуа будет со
мной всегда, делается отрадно, но щемит в груди и почему-то хочется плакать.
Медленно сажусь в постели, протягиваю руку и провожу пальцем по прохладным
иголочкам.
Думаете, мы с Джошуа расстались навек? Пока нет. Думаю, что нет... Прощаясь,
он попросил меня встретиться с ним еще один раз, сегодня во время ланча, в
том же самом кафе, где вчера я сняла перед ним дурацкий парик и очки. Лететь
домой я планирую часа в четыре.
Не знаю, как все сложится после беседы с Гарольдом, но мне очень хотелось бы
съездить на эту последнюю встречу с Джошуа. Хотя бы в знак благодарности за
вчерашнее и за то, что его стараниями в этом году у меня был премилый день
рождения.
Мы бродили по берлинским улицам до двух ночи, потом Джошуа поймал такси и
привез меня к гостинице. Никаких намеков он не делал, даже не пытался
одурманивать комплиментами. Если бы между нами снова что-нибудь случилось, я
определенно не согласилась бы встретиться с ним сегодня. Почему? Наверное
потому, что в таком случае твердо знала бы, что сблизилась с ним от
безысходности, желая усыпить боль, и только. Сейчас же нас единит дружеское
чувство, а оно в отдельных случаях ценнее страсти, даже влюбленности.
С трудом поднимаюсь с кровати, так, будто гриппую, и шлепаю босыми ногами в
ванную — перед приходом Гарольда не мешает привести себя в порядок, хотя
делать ничего не хочется и я чувствую себя разбитой, подавленной и
растерянной. Утро не принесло долгожданной ясности ума и уверенности. По-
моему, мне хуже, чем накануне вечером, ведь сегодня придется принимать
окончательное решение — откладывать разговоры некуда.
Гарольд приходит без опоздания и — представьте себе! — с букетом
цветов. Слава богу, не столь безвкусным, какой он преподнес вчера
Беттине, — из красных и розовых роз, в прозрачной обертке.
— Это еще зачем? — спрашиваю я, вместо того чтобы восхититься.
Гарольд кладет цветы на тумбочку. Я не спешу позвать горничную, чтобы та
принесла вазу, вообще об этом не думаю. В голове мелькает единственная
мысль: хорошо, что не положил их рядом с сосенкой. Бедные розы! Они-то ни в
чем не повинны.
Только теперь замечаю, что Гарольд странно выглядит. Глаза красные, волосы
лежат так, словно он не только не причесывал и не напомаживал их сегодня
утром, но и вообще не мыл после вчерашнего. Мое сердце сжимается, в голове
мелькает мысль: неужели настолько страдает? Во всем его облике смущение и
готовность покаяться, что совершенно сбивает с толку. Обычно Гарольд
горделив и любит подчинять себе любые обстоятельства.
— К чему цветы? — повторно спрашиваю я.
Гарольд пожимает плечами.
— Во-первых, вчера у тебя был день рождения, а я ничего...
— Как же! — перебиваю я его. — Ты приготовил мне прекрасный
подарок! — Смеюсь злым смехом, от которого становлюсь противна сама
себе.
Гарольд зажмуривает глаза, будто я его больно ударила. У меня снова
съеживается сердце.
— Послушай, не спеши с выводами, — произносит он глухим, не вполне
уверенным тоном. — Дай я все объясню... — Кивает на букет. —
Во-вторых, я вдруг подумал, что, наверное, не очень они правильные, мои
теории о цветах.
Интересно, что тебя в этом убедило? — думаю я. Не гардении ли, которые
мне подарил Джошуа?
— Садись, не стой посреди комнаты, — говорю я грубоватым тоном не
слишком гостеприимной хозяйки.
Гарольд послушно опускается на стул, а я радуюсь, что он сел не со мной
рядом, на кровать.
Повисает тягостное молчание. Гарольд внезапно вскидывает голову и
приковывает ко мне взгляд своих воспаленных глаз.
— Дракоша...
Невольно кривлюсь, словно он обозвал меня.
— Давай без
Дракош
, а?
Гарольд растерянно качает головой.
— Это еще почему? Тебе вроде бы всегда нравилось...
Вспоминаю, как чуть больше суток назад, когда я, глупая, еще тешила себя
немыслимыми надеждами, он запретил мне называть его солнцем, и мрачно
улыбаюсь. Все поменялось местами.
— Когда-то да, нравилось. А теперь, по-моему, эти глупости крайне
неуместны. — Забираюсь на кровать, прислоняюсь к спинке, кладу ногу на
ногу и скрещиваю руки перед грудью.
— Хорошо, без
Дракош
, — соглашается Гарольд.
Его непривычное смирение подкупает и вместе с тем несколько раздражает, но
неприязнь, когда страсти поулягутся, наверняка пройдет.
— Понимаю, это прозвучит нелепо, — негромко говорит он, глядя куда-
то вниз, на колени, — и ты, может, мне не поверишь, но с Беттиной меня
связывают поверхностные, отнюдь не любовные отношения.
Мне любопытно, что за ложь он придумал, поэтому я решаю выслушать его и лишь
потом рассказать, как я явилась в
Шлоссотель
вчера утром.
— Понимаешь, она сестра одного моего старого приятеля, у нее не так
давно умер муж и она настолько тяжело переживала потерю, что первые два
месяца лежала в реабилитационной клинике, а теперь должна всюду ходить с
сопровождающим — так настоятельно советуют врачи. — Сглатывает и
бросает на меня очень быстрый несмелый взгляд. Говорит он очень торопливо —
явно слишком волнуется.
Я пристально смотрю на него и пока молчу.
— Сам... гм... Клаус уехал в Бельгию, другие их друзья тоже заняты
неотложными делами. Вот он и обратился ко мне... — Разводит руками и
снова смотрит на меня, явно проверяя по моему взгляду, попалась ли я на
удочку.
Я упорно молчу и стараюсь казаться бесстрастной, чтобы загнать бессовестного
лгуна в тупик.
— А да, цветы! — спохватывается он. — Спросишь, почему она
была вчера с цветами? Их подарил не я, а поклонники. Беттина пианистка,
играет в одном клубе. Вчера ее выступление закончилось необычно рано и она
приехала в ресторан прямо с букетом.
Трет висок и о чем-то задумывается. Я размышляю о том, часто ли позволяла
ему обводить себя вокруг пальца. Он наигранно смеется.
— А, совсем забыл. Тебя наверняка смутила сцена, которую она мне
устроила. Дело в том, что Беттине вдруг показалось, будто я ею увлекся, а
Карл попросил меня...
— Карл? — Я нахмуриваюсь, притворяясь озадаченной. — Какой
еще Карл?
— Ну... брат Беттины...
— Ты сказал, что его зовут Клаус.
— Э-э... — Гарольд снова неестественно смеется. — Конечно,
Клаус. Но в детстве мы называли его Карл. У него была такая кличка,
понимаешь?
— Не совсем, — говорю я, изгибая бровь. — Я вообще не помню,
чтобы ты когда-либо упоминал о друге-немце.
Гарольд кивает.
— Разумеется, не помнишь. Ведь мы были знакомы много лет назад, в
последние годы не общались, а потом вдруг снова встретились... совсем
недавно. Я все собирался рассказать тебе о нем, но не находил времени.
Да уж, история выходит не слишком гладкая. Подобная ложь заставит усомниться даже такую дуру, как я.
— Так вот, Карл, он же Клаус, попросил меня чуть-чуть Беттине
подыграть, во всяком случае не заявлять ей в лоб: ты, мол, не в моем вкусе,
я люблю другую женщину. Так тоже посоветовали врачи.
Киваю, делая вид, что принимаю этот бред за чистую монету, и Гарольд заметно
смелеет.
— Клаус позвонил мне как раз в тот день, когда я узнал, что должен
ехать в Берлин. Отказать я никак не мог. А тебя даже не счел нужным ставить
об этом в известность, чтобы ты не подумала бог знает что и не стала
волноваться. — Глубоко вздыхает, будто долго не мог взяться за
сложнейшую задачу и вот наконец собрался с силами и справился с ней. —
Помнишь ведь, в каком мрачном расположении духа я улетел из Англии?
Снова киваю, прикидываясь, что сосредоточенно обдумываю услышанное.
— Ну вот, — с повеселевшим видом заключает Гарольд.
Долго молчу, потом сдвигаю брови.
— Надо же, как бывает в жизни.
— Ага! — подхватывает Гарольд. — С чем только не столкнешься!
— Надо заметить, Беттина не похожа на убитую горем вдову. Или ее
громкий голос и завидная бодрость тоже последствия стресса?
— Гм... в некотором смысле.
— И долго ей будет нужна подобная помощь? — спрашиваю я с самым
что ни на есть серьезным видом. — Что по этому поводу говорят врачи?
Гарольд машет рукой.
— Не знаю и не желаю знать! Сегодня приезжает Клаус, пусть сам со своей
сестрицей и возится.
— Как сам? — Я делаю изумленное лицо. — Он же ее родной брат!
— И что с того? — Гарольд явно снова нервничает и мечтает поскорее
закрыть эту тему.
— Не может же и он разыгрывать перед ней влюбленного? — Хлопаю
ресницами — само простодушие.
— Он и не разыгрывает! — Гарольд нетерпеливо пожимает плечами. Мои
расспросы ему досаждают: я вроде бы так просто дала себя обмануть, но
копаюсь в мелочах, на которых он может поскользнуться. — Просто
составляет ей компанию — и все.
— А кто же в таком случае утешает ее по ночам? — интересуюсь я
таким тоном, будто на самом деле озабочена судьбой несчастной
вдовушки
.
Гарольд растерянно моргает.
— По каким еще ночам?
— Обыкновенным, — спокойно говорю я. — Таким, какой была,
например, позапрошлая.
Глаза Гарольда начинают воровато бегать. Взгляд устремляется то на цветы, то
на пол, то на кровать. Он кашляет, прикидываясь, будто поперхнулся, трет лоб
и бормочет:
— Что-то я не пойму...
— Чего тут непонятного? Мне интересно, как умудряется родной брат
Беттины заменять ей по ночам покойного мужа, когда она ездит по ресторанам с
ним, а не с кем-нибудь из его друзей. — Смотрю Гарольду прямо в глаза,
отчего ему делается еще хуже.
Он краснеет, опять кашляет и начинает беспомощно дергать воротник рубашки,
снова позабыв, что дорогие вещи привык беречь.
— Шейла, не пойму, к чему ты клонишь. На что намекаешь.
— Я не намекаю, а говорю прямо, — жестко произношу я, прекращая
изображать из себя идиотку. — Я все видела собственными глазами. Вчера
утром, когда ты провожал ночную гостью, я сидела в вестибюле
Шлоссотеля
.
8
На лице Гарольда застывает маска ужаса. Он сидит не двигаясь не меньше
минуты, очевидно прикидывает, говорю ли я правду или беру его на пушку.
Потом медленно качает головой.
— Не может такого быть... то есть... Никого я не провожал. Я уехал в
семь утра на важную встречу...
— Никуда ты не уехал и не собирался уезжать, — презрительно кривя
губы, возражаю я. — В семь вы были еще в номере, а чуть погодя оба
спустились вниз.
Пересказываю ему в подробностях сцену, которую наблюдала чуть больше суток
назад, описываю, кто во что был одет, кто что говорил. На лице Гарольда
играют страх, безысходность, отчаяние и вина. Он то запускает пальцы в
волосы, будто в наказание себе хочет вырвать их, то прижимает руки к вискам,
словно там стучит сердце столь громко, что можно оглохнуть.
— Осторожнее, — говорю я. — Испортишь прическу и помнешь
лицо! — Снова как дурочка хохочу. Со мною всегда так. Почти всегда...
Гарольд убирает от головы руки, на миг замирает, и вдруг происходит
невероятное. Этот гордец, который все время стремился подчинить меня себе,
внезапно встает со стула, приближается к кровати, опускается передо мной на
колени и утыкается лицом в покрывало, касаясь макушкой моей щиколотки. Секунду-
другую я смотрю на него в полном ошеломлении. Потом резко наклоняюсь вперед
и треплю его по плечу.
— Встань, слышишь? Прекрати ломать комедию...
Гарольд крутит головой, не отрывая лица от кровати, и говорит приглушенным
голосом:
— Это не комедия.
Я медленно поднимаю руку, какое-то время нерешительно смотрю на убитого
горем изменника и опускаю ладонь ему на голову. Плечи Гарольда вздрагивают в
безмолвном рыдании, и лед злости и обиды в моем сердце тотчас тает.
— Гарольд...
Он поднимает голову и с благоговением берет мою руку, будто она сокровище,
за которым ему пришлось полжизни колесить по свету.
— Шейла... Шейла, милая, выслушай меня.
С моих губ чуть не слетает: я вроде бы уже выслушала, но я вовремя говорю
себе, что шуточки сейчас ни к чему, даже такие, которыми просто прикрываешь
боль.
— Я расскажу чистую правду, — горячо шепчет Гарольд, сжимая мою
руку, словно боясь, что она выскользнет из его пальцев, как кусок мокрого
мыла. — Теперь не солгу ни единым словом, любимая.
В моей душе опять все вверх дном. Я уже совсем не понимаю, какие чувства
питаю к своему сбившемуся с пути бойфренду, но твердо знаю одно: не простить
его, оттолкнуть не смогу.
— Видишь ли, в какой-то момент мне вдруг стало очень одиноко, —
начинает Гарольд, перебирая мои пальцы, словно четки. — Показалось, что
никто меня не понимает и что привычная жизнь — на первый взгляд столь
определенная и благополучная — планета чужих людей, которые по-настоящему не
знают меня и не желают знать... — Говорит он, тяжело дыша, видимо
признаваться в подобных вещах ему ой как непросто.
Мне становится стыдно и жутко: человеку, которого я считала самым близким,
было невыносимо тяжко, а я этого даже не замечала.
Гарольд приподнимает голову и смотрит на меня.
— С тобой подобное когда-нибудь случается?
— Гм... Не знаю. — Задумываюсь. Наверное, все зависит от того, в
каком настроении смотришь на мир вокруг. Когда мне бывало плохо, тоже
казалось, что Гарольд не вполне меня понимает, но чаще представлялось, что
мы неделимы, как бы там ни сложилось, с какой бы стороны ни подули ветра.
— Я попытался было поговорить с тобой, но ты опять выкинула какой-то
фокус и расхохоталась, — печально продолжает он. — На том беседа и
закончилась. — Глубоко вздыхает и вновь опускает глаза. — Тут-то я
и повстречал Беттину. Она правда пианистка и приехала в Ноттингем с группой
музыкантов...
— Когда? — спрашиваю я.
— В феврале, — немного поколебавшись, тихо отвечает Гарольд.
В феврале! — эхом отдается у меня в голове. Тогда я и подумать не
могла, что над моим спокойным неколебимым счастьем нависла туча. Какая я
глупая! До сих пор считала, что роман Гарольда начался лишь в мае.
— Наверное, дело было лишь в моей внутренней потребности неких перемен,
хотя бы временных, — так же пыхтя, будто каждое слово причиняет ему
боль, говорит Гарольд. — Только поэтому я обратил на Беттину внимание и
решил, что легкий флирт с ней пойдет мне на пользу...
Вспоминаю, как в конце зимы я мучительно долго выбирала новый халатик.
Хотелось, чтобы и цвет, и фасон, и длина соответствовали вкусу Гарольда. А
он, оказывается, в ту пору мечтал о другой. В груди все больно сжимается, и
я насилу удерживаюсь, чтобы не разразиться неостановимым оглушительно
громким хохотом.
— Я в первую же минуту отметил, что, хоть Беттина и ведет себя весьма
необычно, она куда менее привлекательна, чем ты, но тогда меня интересовала
не привлекательность... а... сам не знаю что... Дурак! Почему я был так глуп
и недальновиден? Почему не сообразил, что если на земле и есть человек, чье
понимание мне важно и нужно, то это ты, ты и только ты?.. — Смотрит на
меня собачьими глазами и выглядит до того жалким, несчастным и обездоленным,
что я, ибо мне раскаиваться не в чем, чувствую себя зажравшимся богачом,
выслушивающим мольбы нищего бросить ему кусок хлеба.
Надо бы что-нибудь сказать, но я не имею понятия, что говорить. Сижу и
против воли вспоминаю события февраля, марта, апреля. Как бессмысленно и
жестоко устроен мир!
— Беттина хитрая каких поискать, — страдальческим голосом
продолжает Гарольд. — Я и не понял, как легкий флирт перешел у нас в
нечто более... — Спотыкается и кривится. — Даже не знаю, как это
назвать.
— Более серьезное? — подсказываю я, стараясь выглядеть спокойной,
хоть на сердце лежит камень.
Гарольд быстро качает головой.
— Нет, что ты! Ни о чем серьезном тут не может быть и речи. В нечто
такое, от чего не очень просто отделаться...
Внимательно всматриваюсь в его столь знакомое и вместе с тем чужое лицо и
криво улыбаюсь.
— По-моему, если люди сами не желают втянуться в такие отношения,
ничего подобного и не происходит.
Гарольд берет и вторую мою руку, сжимает обе и легонько потрясает их.
— Я тоже так думал, милая, пока не ввязался в эту историю. — Он
взволнованно сглатывает. — Понимаешь, Беттина намекнула, что один ее
хороший знакомый мечтает открыть свою фирму, но не нашел подходящего
партнера. Не буду вдаваться в подробности, но мне показалось, что это дело
как раз для меня... Поэтому-то я...
В изумлении приоткрываю рот, но Гарольд не дает мне произнести и слова.
Разжимает пальцы, вскидывает руку и торопливо произносит, будто боится, что
я сейчас растворюсь в воздухе и он не успеет объяснить:
— Да, я знаю, это было низко по отношению к тебе, подло, недопустимо,
но я уже сделал первый шаг. В смысле, сошелся с Беттиной, за что, клянусь,
буду ненавидеть себя всю жизнь. А знакомство с этим типом обещало увенчаться
большим успехом. Ты же знаешь, как давно я хочу создать собственную
компанию...
Мне настолько неприятно и мерзко, что можно и не мечтать о возможности
упорядочить мысли и взглянуть на вещи трезвым взглядом. Меня так и подмывает
рассмеяться, но я, поскольку до сих пор поражена признанием Гарольда, изо
всех сил держу себя в руках. Какое-то время он молча смотрит в пустоту и
покачивает головой, словно видит галлюцинацию и не желает в нее верить.
— И что? — спрашиваю я.
Гарольд вздрагивает.
— Что?
— Познакомила она тебя со своим приятелем?
Он горемычно усмехается.
— Нет. По ее словам, то он неожиданно уезжал, то у него находились
срочные дела. — В отчаянии шлепает по кровати ладонью. — И,
знаешь, у нее так складно получалось врать, что я до сих пор на что-то
надеялся...
Нахмуриваюсь и спрашиваю, произнося слова медленно, будто обессилев после
долгой тяжелой болезни:
— А если бы она вас познакомила, что тогда?
Гарольд качает головой.
— Не познакомила бы! Я понял это только вчера вечером. Весь фокус в
том, что никакого друга-предпринимателя у нее и в помине нет. Она вешала мне
лапшу на уши, вот и все!
У меня такое чувство, будто я лишь сейчас обнаружила, что живу в мире,
сплошь сотканном из лжи и предательства. Меня передергивает, но перед
глазами вдруг почему-то возникает лицо Джошуа и гадкое ощущение
безнадежности стихает.
— Почему? — пожимаю плечами я.
— Вешала-вешала! — восклицает Гарольд.
Я взмахиваю рукой.
— Да нет, я подумала совсем о другом...
— О чем? — интересуется Гарольд.
— Неважно, — говорю я, чувствуя себя смертельно уставшей.
Лицо Гарольда искажает страдальческая гримаса.
— Раньше у тебя от меня не было секретов.
— У тебя от меня тоже, — тихо говорю я. — Во всяком случае,
мне так казалось.
Гарольд сжимает мою руку с отчаянием смертельно раненного молодого солдата,
который протянет самое большее еще час-другой, но безумно хочет остаться в
живых.
— Ты теперь никогда не будешь мне верить, да? — громким шепотом
произносит он, гипнотизируя меня взглядом.
Молчу. Что я могу сказать? Уверять его в том, что я готова хоть теперь
принять очередную порцию вранья, я не собираюсь. Это прозвучало бы глупо и
неправдоподобно.
Гарольд наклоняет голову и снова делает то, чего я никак от него не ожидаю.
Начинает покрывать мою руку поцелуями, переворачивая ее то вниз, то вверх
ладонью.
— Милая моя, ненаглядная... Но ведь это был единственный раз в жизни!
Больше никогда — слышишь, никогда? — я тебя не обманывал. И не
обману... — Замирает над моей рукой.
Медленно убираю ее — прикосновения его горячих губ, это опаляющее дыхание, с
одной стороны, согревают, но с другой — отталкивают.
— А если у Беттины все же был бы такой знакомый, — протяжно
произношу я. — Если бы вы спелись и открыли свое дело? Тогда что?
Гарольд растерянно моргает.
— Как что? Я был бы сам себе хозяин...
— Я не про это. Как бы ты поступил со мной? Отбросил бы? Дал от ворот
поворот? — Я прищуриваюсь и испытующе смотрю ему прямо в глаза.
Он уверенно качает головой.
— Я не отбросил бы тебя ни за какие блага. Просто порвал бы с Беттиной
и...
— Она даже не знала, что у тебя кто-то есть, — напоминаю я, не
отводя взгляда.
Гарольд кивает.
— Поначалу я не счел нужным ей говорить. А потом совсем запутался.
Шейла! Неужели ты не заметила по моему поведению, что Беттина не значит для
меня и половины того, что значишь ты? Ты ведь видела нас двоих, наблюдала...
У меня нет ни малейшего желания вновь вспоминать их вместе, однако я опять
переношусь мыслями в минуты, когда была вынуждена смотреть на эту парочку.
По сути, он прав. Особенного трепета от присутствия Беттины я в нем не
увидела.
— Шейла!
Гарольд наконец поднимается с пола, присаживается на край кровати, с
нежностью и обожанием смотрит на мою ногу, на ту ее часть, что не прикрыта
бриджами, и, чуть касаясь пальцем кожи, начинает водить по косточке на
щиколотке. Я пытаюсь понять, приятно мне или нет, и не могу.
— Милая, я был как в бреду, — шепчет он. — Мне казалось, я
тяжко болен, но теперь болезнь вдруг прошла и я сознаю, что мне нужна одна
ты.
Тяжело вздыхаю. Прав был Джошуа, предположив, что Гарольд будет молить меня
о прощении.
— Я не выживу без тебя, понимаешь? — продолжает он. — Если ты
вдруг уйдешь, ни карьера, ни независимость, ни успех мне будут не нужны.
Все, что я делаю, я делаю для нас, для наших деток, для будущего, которое
должно быть или нашим общим, или мне вообще ни к чему.
— Все, что ты делаешь? — многозначительно переспрашиваю я.
Гарольд бросает на меня быстрый
...Закладка в соц.сетях
