Жанр: Любовные романы
Поединок страстей
...рить
бессмысленно, — произносит Джошуа, показывая всем видом, что его не
переубедишь.
Ловлю себя на том, что отвлеклась мыслями от разговора о Гарольде, и даже
радуюсь этому. Впрочем, радость моя непродолжительна: меня снова охватывает
отчаяние. Чтобы всецело не оказаться в его власти, заставляю себя
воспроизвести последние слова Джошуа и криво улыбаюсь.
— А что, собственно, ты имеешь в виду? — Смотрю на него с легким
прищуром. — Что сойтись со мной мог только тот, кто начисто лишен
вкуса?
Джошуа качает головой.
— Я вовсе не о тебе. Ты такая, что вообще не можешь не нравиться.
Он говорит об этом ровным голосом, но мое сердце на миг теплеет и замирает.
Убеждаю себя, что не стоит принимать за чистую монету слова, произнесенные
для приличия или для того, чтобы утешить, но в самой глубине сердца хочу
верить, будто он и правда так считает. Зачем мне это? Сама не знаю. Мы
проведем с ним вечер и снова расстанемся, теперь уж точно навсегда. Сегодня
обойдется без секса, я твердо решила. Здесь ведь отнюдь не хмельной юг и
совсем другие обстоятельства. А я не из тех, кто лечит душевные раны
случайными связями.
— Я не о тебе, — повторяет Джошуа, глядя мне прямо в глаза. —
Во-первых, об этом букете.
Слушаю его молча, сложив руки на коленях. Пробовать заливные рыбные рулеты,
что выглядят, как на картинке в подарочной поваренной книге, нет ни
малейшего желания. Не притрагивается к еде и Джошуа.
— Считается, что огромные слишком яркие и дорогие букеты явный признак
того, что главная цель дарителя — выставиться, продемонстрировать свою
щедрость, состоятельность, — говорит он. — Словом, это дурной тон.
Очевидно, твой Гарольд об этом и слыхом не слыхивал.
Невольно усмехаюсь.
— Такое чувство, что речь вовсе не о Гарольде. Похваляться щедростью...
Он совсем не такой. — От осознания, что я настолько плохо знаю того,
кого считала изученным до мелочей, горько и досадно.
Джошуа сжимает и расслабляет губы, показывая всем своим видом, что знает, о
чем я думаю, и что сочувствует мне. На миг его губы приковывают к себе мое
внимание, и по рукам бегут мурашки, но это легкое приятное волнение
накрывает очередной вал отчаяния, когда слышится громкий возглас:
— Все, я выбрать! — Подружка Гарольда разговаривает столь же
громко, как утром, ничуть не стыдясь своего жуткого английского. Ее голос
заглушает и негромкую музыку, и говор других посетителей.
Джошуа поднимает вверх палец.
— Слышала?
Мрачно киваю.
— Это второе. Второй красноречивый показатель того, что у Гарольда
серьезные проблемы со вкусом. Стоит задуматься, что при такой подруге, как
ты, он тайком развлекается с намалеванной куклой, как жуть берет!
— Зачем ты так? — не вполне уверенным голосом бормочу я. Вообще-то
я давно взяла себе за правило не высмеивать ничьи недостатки, особенно во
внешности, принимать их как нечто само собой разумеющееся, как характерные
черты не похожих друг на друга людей, индивидуумов. По сути, так и должно
быть: все мы очень разные.
Когда женщины, видя явных или скрытых соперниц во всех окружающих дамах,
выискивают в любой нечто такое, что можно было бы поднять на смех, они сами
смотрятся смешно и убого. Признаюсь, и я в свое время почувствовала, что во
мне проклевываются ростки этой гадостной женской особенности, и постаралась
задушить ее на корню. Вроде бы небезуспешно. Однако теперешнее мое положение
слишком уж незавидное и безысходное, да и нет нужны поливать блондинку
грязью самой: сиди себе и поддакивай. Но превращаться в стерву не хочется
даже сейчас.
Джошуа внимательнее в меня вглядывается.
— Ты в самом деле настолько положительная? Или на тебя так необычно
действуют стрессы?
— Вовсе я не положительная, — горемычно бормочу я.
Лицо Джошуа странно напрягается, он слегка морщит губы, будто собравшись что-
то сказать, и, мне кажется, я снова вижу в его глазах проблеск обиды, но тут
его взгляд делается прежним и он не произносит ни слова. Блондинка начинает
о чем-то рассказывать, горланит и громко смеется. Я пытаюсь понять, о чем
речь, но она так безбожно путает слова и до того неверно строит фразы, что
смысл ее истории остается загадкой. Во всяком случае, для меня. Голоса
Гарольда вообще не слышу. Неужели он настолько ею увлечен? — дребезжит
в голове. Настроение совсем портится. Тяжко вздыхаю.
— Что толку обзывать ее или перечислять ее недостатки? От этого все равно ничего не изменится.
— Не согласен, — решительно возражает Джошуа. — Если ты
спокойно проанализируешь всю эту историю, попытаешься взглянуть и на девицу,
и на своего парня, и даже на себя со стороны, то сможешь изменить самое
главное. — Снова поднимает палец.
— Что? — спрашиваю я, не понимая, к чему он клонит, но чувствуя,
как сердце согревает слабая надежда.
— Свое отношение ко всему этому, — со сдержанной торжественностью
заключает Джошуа.
Эх! Слова его, конечно, мудрые, но можно ли в одночасье изменить свое
отношение к тому, что перечеркнуло все твои замыслы и мечты? Не знаю. Во
всяком случае, я к этому не готова.
Джошуа снова будто между делом и в задумчивости поворачивает голову и
смотрит на Гарольда и его подругу.
— А знаешь, по-моему, он ее стесняется, — негромко говорит он с
таким видом, словно делится своими соображениями о богатом оформлении зала.
Наверное, это нехорошо, но мне от его наблюдения становится чуточку легче.
— Почему ты так считаешь? — с замиранием сердца спрашиваю я.
— Он сидит, понурив голову, и как-то нервно, часто кивает, —
рассказывает Джошуа. — Такое впечатление, что хочет, чтобы она поскорее
закрыла рот.
Живо представляю себе Гарольда, и в сердце усиливается боль. Я знаю его лицо
настолько хорошо, что помню даже то, что у него на лбу, слева, у самых
корней волос небольшая ямочка — след ветрянки, которой он переболел в
четырнадцать лет. И почти незаметную морщинку, что появилась над бровью
несколько недель назад. Не исключено, что о ее существовании не знает и он
сам. Задумчиво киваю.
— Если понурил голову и часто кивает, значит, да, что-то не так... Вообще-
то он всегда очень уверен в себе и голову держит высоко поднятой...
— Я практически не сомневаюсь, что с этой девицей у него ничего
серьезного, — убежденно произносит Джошуа, поворачиваясь ко мне. —
И что он даже не думает рвать отношения с тобой. А если увидит здесь тебя,
перепугается до смерти.
Если бы все было так, как говорит Джошуа! Я, наверное, смогла бы простить
Гарольда. Для приличия, разумеется, подулась бы, может сказала бы, что не
желаю его больше знать, но под напором уговоров и обещаний определенно не
устояла бы. Со временем улеглись бы и боль и обида. Только верны ли догадки
Джошуа? Медленно, будто малейшее движение причиняет мне боль, качаю головой.
— Не знаю... — Внезапно к сердцу подступает парализующий страх и
будущее кажется настолько бессмысленным, а этот ужин, встреча с бывшим
страстным любовником и то, что сегодня он играет роль жилетки для моих слез,
представляются до того нелепыми, что я резко поднимаю руки и прижимаю их
высоко к груди, почти к горлу. — Не знаю!..
5
— Выпей еще воды, — велит Джошуа настолько строго и настолько
ласково, что мне и в голову не приходит перечить.
Послушно делаю несколько глотков и смотрю на него так, будто отныне
полностью завишу от него и жду дальнейших указаний.
— Теперь откинься на спинку стула, отведи плечи немного назад, потом
опусти вниз. Спину держи прямо.
— Это еще зачем? — настороженно спрашиваю я.
— Чтобы раскрыть область сердца и было легче дышать, — терпеливо
объясняет Джошуа.
Следую его совету и замечаю, как, наблюдая за моими голыми чуть тронутыми
загаром плечами, он меняется в лице и отворачивается. Какое-то время
смущенно молчим. Джошуа берет себя в руки и снова смотрит на меня почти
бесстрастным взглядом.
— Отлично. Молодец. А теперь сделаем вот что: раз думать о другом у
тебя не выходит и совершенно не тянет охаивать эту белобрысую, надо
поговорить о том, про что сейчас все твои мысли.
Непонимающе сдвигаю брови.
— Расскажи мне о вас с Гарольдом, — просит Джошуа. — О чем
хочешь. Объясни, что в нынешних обстоятельствах тебя больше всего пугает,
опиши свои чувства. Если, конечно, доверяешь мне, — многозначительно
прибавляет он.
— Гм... — Сначала я теряюсь, не знаю, с чего начать, но Джошуа
меня не торопит.
Чтобы я почувствовала себя раскованнее, он с невозмутимым видом приступает к
ужину. Соберись, мол, с мыслями и поведай обо всем, как говорится с
чувством, с толком. Мне спешить некуда. Я отдыхаю после рабочего дня. Могу
заодно и выслушать тебя.
— Понимаешь, когда отношения начинаются с легкого взаимного влечения, а
потом, пройдя все стадии, какие положено, постепенно переливаются в прочный
незыблемый фундамент всей твоей жизни, ты совершенно перестаешь чувствовать
себя отдельным человеком, — не вполне твердо, но все смелее и смелее
произношу я.
— По-твоему, это единственный путь к чему-то серьезному, нерушимому?
Легкое влечение, все без исключения стадии и так далее? — осторожно
спрашивает Джошуа, явно пытаясь казаться невозмутимым, но чутье подсказывает
мне, что мой ответ важен и для него самого, поэтому я стараюсь взвесить
каждое слово.
— По-моему, это наиболее надежный путь. Во всяком случае, если
выбираешь именно его, снижается вероятность разочарований и потрясений.
Сначала ты как следует узнаешь человека, потом шаг за шагом сближаешься с
ним... — Берусь за голову и наклоняю ее вниз, но тут вспоминаю, что
спину следует держать прямо, и снова поднимаю голову. — Впрочем, тут
верных рецептов нет. Наша с Гарольдом история вон к чему привела...
— Вот именно, — говорит Джошуа, многозначительно на меня глядя.
— В любом случае, я чувствую себя так, что все вдруг лишилось смысла.
Зачем к чему-то стремиться? Для чего оно, светлое будущее, если в нем не
будет Гарольда? Мне одной ничего не нужно...
— Гарольд не единственный в мире мужчина, — глядя в точку
посередине стола, медленно произносит Джошуа. — Может, есть на свете
другой человек, с которым появится еще более прочный фундамент?
— Более прочный? — Усмехаюсь. — Это невозможно. И потом по-
настоящему твой человек в мире единственный, все остальное не имеет
значения.
Лицо Джошуа напрягается, он плотнее сжимает губы. Я размышляю о том, сколь
интимные воспоминания нас связывают, и задумываюсь, не причиняю ли ему боль.
Нет, не может такого быть, говорю сама себе. Мы были знакомы всего сутки и
ничего не успели друг о друге узнать. Наш роман был прямой
противоположностью отношениям с Гарольдом — блеснул и погас, канув в
вечность. И хоть отголоски той ночи живы в моей душе до сих пор, это лишь
отзвуки безумной страсти, не подкрепленной, по сути, ничем...
Какое-то время Джошуа молчит, потом вдруг поднимает глаза и смотрит на меня
вполне спокойным взглядом.
— Полагаешь, что твой единственный Гарольд?
— Ни секунды в этом не сомневаюсь, — бормочу я. — Только
раньше было чертовски приятно от этих мыслей, а теперь будто к сердцу
привязали груз. — Безрадостно улыбаюсь. — Такое чувство, что, если
у нас все наладится, груз никуда не исчезнет и придется тащить его за собой
до гробовой доски.
— Тебе это нужно?
— Если бы можно было выбирать, я, конечно, предпочла бы шагать по жизни
без лишних тяжестей. Но раз складывается так... Придется терпеть.
— А не проще ли освободиться от груза и от отношений, в которых, может,
еще будет что-нибудь хорошее, но никогда не будет главного — доверия? Оно
исчезает сразу.
Задумываюсь над его словами, и становится до того мерзко, что хочется навек
укрыться от правды в коконе сладкой лжи. Кручу головой.
— Нет, не представляю. Нам друг без друга нельзя, понимаешь?
— Может, так только кажется?
Я хватаю с колен салфетку и в порыве негодования так крепко сжимаю ее в
руках, что ткань чуть не лопается. Джошуа поднимает руку.
— Только не кипятись.
— Да как тут не... — задыхаясь начинаю я, но он меня перебивает:
— Хорошо, обещаю, что больше не буду задавать подобных вопросов.
Рассказывай дальше. Выговорись.
Какое-то время молчу, раздумывая, стоит ли навязывать ему подробности нашей
с Гарольдом любви, но ловлю себя на том, что спастись сейчас можно лишь так:
слова теснятся в груди, сдавливают сердце и молят выпустить их наружу.
Настороженно смотрю на Джошуа, пытаясь угадать, действительно ли он готов
слушать, не станет ли снова иронизировать и возражать. Будто читая мои
мысли, он приподнимает руки — показывает, что спорить не намерен. В его
взгляде серьезность и непритворная готовность разделить мою беду. Во всяком
случае, мне так кажется. Тем летом в Камбрилисе я и предположить не могла,
что он может быть настолько участливым.
— Видишь ли, отношения у нас такие, что, задумываясь о будущем — даже о
сущих пустяках, скажем о завтрашней поездке в магазин или о планах на
выходные, не говоря уж о более глобальных вещах, — я теперь просто не
умею мыслить о нас как о двух отдельных людях. В продуктовом отделе
непременно выбираю то, что любим мы оба, или же что-то конкретно для него —
Гарольд большой охотник вкусно поесть. Одежду он давно перестал покупать
себе сам. Я знаю, какие рубашки ему по вкусу, какие брюки, даже какие
носки...
Джошуа не нарушает данного обещания: не перебивает меня и больше не задает
таких вопросов, от которых делается до того худо, что хочется взвыть. Я
незаметно для самой себя увлекаюсь рассказом настолько, что пускаюсь
описывать такие мелочи из нашей с Гарольдом жизни, знать про которые было бы
неинтересно даже, например, Кэт. Но Джошуа внимательно слушает. В какую-то
минуту я ловлю себя на том, что уже не помню о присутствии в этом зале
своего Гарольда, что не обращаю внимания на громогласную и непонятную
болтовню его блондинки и что на душе стало куда легче, будто ее омыли
проточной водой. Почему-то смущаюсь и умолкаю.
Джошуа задумчиво кивает.
— Говоришь, вы во многом схожи?
— Да! — с готовностью продолжаю я. — И это поразительно! Мы
оба обожаем ездить в Лондон, ходить именно в
Электрик синема
, смотреть
спектакли марионеток в Кенсингтон-гарденс... Впрочем, Гарольд делает это
больше ради меня... Все равно! А по Розовому саду в Риджентс-парк мы оба
бродим с превеликим удовольствием! К тому уже у нас похожие биографии.
Родились в одном году...
— В одном городе, — ненавязчиво вставляет Джошуа.
— Ну да, — подтверждаю я. — Более того, он в семье старший из
двух детей и я тоже, его отец служил в ПВО и мой тоже. А наши мамы
учительницы, только моя — истории, а его — музыки.
Джошуа поджимает губы, и я готовлюсь, если он снова отпустит едкое
замечание, защищаться, как могу пылко. Но его лицо снова делается сосредоточенно-
внимательным, я с облегчением вздыхаю и доверчиво признаюсь:
— Я до последнего гнала от себя мысли о самом страшном. До той минуты,
пока не увидела их вдвоем. Прежде отдавала себе отчет лишь в том, что от
меня ускользает нечто жизненно важное и что надо принимать решительные меры,
не то погибнешь... — Смотрю на Джошуа, пытаясь угадать, что он обо всем
этом думает, но вижу лишь то, что мои излияния ему не наскучили и что он
всерьез над ними размышляет, не просто терпит.
Удивительно, большинству людей слушать других интересно только тогда, когда
те рассказывают о благополучии, преуспевании, встречах и связях со
значительными персонами. Интересно и завидно, но зависть все тщательно
скрывают, однако она и есть та сила, которая притягивает более слабых и
невезучих к тем, кто твердо стоит на ногах и удачлив. Еще одна причина,
заставляющая брать на себя проблемы других или просто делать вид, — это
любовь и все ей подобное. Впрочем, и в любви далеко не каждый способен по-
настоящему принять чьи-то беды душой. Почему Джошуа, хоть почти и не знает
меня, сидит и думает о том, как облегчить мою участь? Или, может, он искусно
притворяется, а сам размышляет о чем-то своем?
В памяти воскресают строчки Цвейга, которые потрясли меня в юности
настолько, что я заучила их наизусть и помню до сих пор.
Есть два рода сострадания. Одно — малодушное и сентиментальное,
оно, в сущности, не что иное, как нетерпение сердца, спешащего поскорее
избавиться от тягостного ощущения при виде чужого несчастья; это не
сострадание, а лишь инстинктивное желание оградить свой покой от страданий
ближнего. Но есть и другое сострадание — истинное, которое требует действий,
а не сантиментов, оно знает, чего хочет, и полно решимости
.
С тех пор как эта книга попала мне в руки и я буквально проглотила ее, я
долгое время пытливо присматривалась к окружающим, пытаясь узнать в ком-
нибудь человека, способного не только охать, но сострадать по-настоящему.
Это превратилось у меня в своего рода игру, но со временем, когда я
окончательно запуталась в людских характерах, пороках и добродетелях, в том
числе и в своих собственных, я оставила тайное занятие. А теперь былой
интерес вдруг вспыхивает во мне с новой силой, потому как, глядя в глаза
Джошуа, я вдруг чувствую сердцем, что он и есть тот, кто способен на
истинное сострадание. Открытие потрясает меня настолько, что какое-то время
я смотрю на него широко распахнутыми глазами.
Джошуа нахмуривается.
— Что с тобой? — заботливо спрашивает он.
Качаю головой.
— Нет-нет, ничего. — Может, мне это только кажется? —
спрашиваю у самой себя. Может, он обычный парень, а возится со мной лишь
ради забавы, оттого, что не нашел на сегодняшний вечер развлечения
поинтереснее? Всматриваюсь в него, слегка прищуривая глаза, чтобы видеть
только его и больше никого вокруг. Сердце наполняется странным, но отнюдь не
тягостным чувством и на мгновение замирает. Что это значит?
Джошуа отодвигает тарелку с недоеденными цукини, шампиньонами и кубиками
тушеного мяса, кладет руки на стол, секунду-другую смотрит на меня, морща
лоб, и осторожно произносит:
— Положим, гулять по Лондону любят сотни и тысячи англичан и жителей
других стран, в том числе и бродить по Розовому саду. Цветы твой друг, по-
видимому, все же любит.
Мы одновременно поворачиваем головы, и я впервые за все это время смотрю на
Гарольда и блондинку. Чувство такое, что из меня вытягивают сердце, а за ним
— все остальные внутренности, но я продолжаю жить, хоть и жизнью это не
называется...
Гарольд и правда несколько смущен. Сидит, даже немного втянув голову в
плечи. Его немка этого будто не замечает: о чем-то рассказывает, размахивая
руками и извиваясь своим тонким телом в чехле серебристого платья. Ни дать
ни взять змея. Во всяком случае, внешне. Что она за человек, я не имею
понятия. Может, хоть и столь нелепо себя ведет, не лишена доброты или,
скажем, отзывчивости. Гарольд нетерпеливо кивает и потирает лоб — явно
смущен. Лоб у него высокий, и на нем вычерчены две неглубокие прямые
морщинки. Сейчас я не могу их видеть, но точно знаю, где они. У меня была
привычка целовать его в лицо всюду, в том числе и в лоб.
Была! Какое отвратительное, злое, исполненное безысходности слово! Почему
была
? Ведь еще ничего не выяснено. Оплакивать отношения, которые, может,
благополучно продолжатся, преждевременно и неумно.
— Цветы он определенно любит, — повторяет Джошуа.
Я вздрагиваю, только теперь понимая, что неотрывно смотрю на Гарольда целую
минуту, не меньше, и поворачиваюсь к Джошуа. Увы! Любимый и на сей раз не
почувствовал моего взгляда, хотя теперь я без дурацких очков и без парика.
Тут в моей голове повторно звучит фраза Джошуа, я внимательнее смотрю на его
лицо, ожидая увидеть хоть тень насмешки, но оно спокойное и серьезное.
— Словом, на мой взгляд, подобное сходство с собой ты могла бы
обнаружить в десятках других мужчин, — размеренно говорит он.
— Ну нет! — горячо возражаю я. — Вернее, конечно, таких
мужчин десятки, но судьба-то свела меня именно с Гарольдом, а со всеми
остальными я в жизни не познакомлюсь. Не представится случая, потому что
свыше задумано иначе.
Джошуа улыбается краешком рта, и в этой улыбке сквозит странная грусть.
— Хорошо, а есть ли что-нибудь такое, в чем ваши взгляды принципиально
расходятся?
Задумываюсь и медленно киваю. О расхождениях говорить не очень-то хочется. И
вместе с тем, если начистоту, такая потребность есть, причем с давних пор. О
неприятном принято молчать, а оно скапливается в тебе и все больше подводит
к тупику.
— Гм... Гарольду не очень по душе, что я вечно с книжкой, —
несмело произношу я. — То есть он, разумеется, не против книг, но
говорит, что читать надо что-нибудь дельное, приносящее пользу. Специальную
литературу по маркетингу, искусству продвигать товар... Сам он постоянно
повышает свой профессиональный уровень, и у него великие цели. А я... —
Виновато усмехаюсь и машу рукой. — Я безнадежно влюблена в литературу
художественную, главным образом в классику. Теперь это не очень в моде.
Джошуа усмехается.
— Что значит
не в моде
?
— Ну... — я стараюсь подобрать нужные слова, — современный
человек живет насыщенно и быстро, должен думать в основном о том, как
добиться успеха. На продолжительные размышления о романах Моэма мало у кого
хватает времени.
Джошуа смотрит на меня в ожидании, будто я недоговорила чего-то важного.
Пожимаю плечами.
— Я серьезно. Современный человек гораздо охотнее поддержит разговор о
секретах купли и продажи, чем станет убивать время на обсуждение, скажем,
Роузи из
Пирогов и пива
.
Джошуа вновь откидывается на спинку стула и складывает руки на груди, явно
не соглашаясь со мной.
— Не знаю, — бормочу я. — Может, у меня такое
окружение. — Задумываюсь и качаю головой. — Да нет же, все
действительно так. Это отражается и в современном кино, и в телепередачах,
даже в Интернете — так мне постоянно твердит Гарольд. Мир меняется, нужно
меняться вместе с ним... Конечно, было бы прекрасно, если бы каждый из нас
мог быть настолько разносторонне развит, что угадывал бы с первых нот любой
дивертисмент Моцарта, однако, к сожалению, мы слишком ограничены во времени
и, дабы не отстать от жизни, должны уделять больше внимания компьютерным
технологиям, а разбираются в музыке пусть музыканты. Так говорит Гарольд. У
меня не очень получается идти в ногу со временем, во всяком случае
компьютерной игре, пусть самой фантастической, я всегда предпочту интересную
книжку, причем старомодную — с обложкой и бумажными страницами. —
Вздыхаю. — Что же касается работы, с ней я вроде бы неплохо справляюсь
и без посторонней помощи, но достичь заоблачных высот или хотя бы стать в
один прекрасный день начальницей отдела действительно не стремлюсь. На этой
почве у нас постоянно вспыхивают споры.
С удивлением замечаю, что на губах Джошуа появляется еле заметная, но
определенно теплая, не насмешливая улыбка и что сильнее блестят глаза. Такое
впечатление, что мое признание его радует. Каким образом? Он молча кивает, о
чем-то непродолжительно раздумывает, как будто приходит к неким выводам, и
снова кивает.
— Это все? Или есть еще что-нибудь?
Растерянно повожу плечом. Перечислять свои странности не очень-то приятно,
но успокаивает мысль, что Джошуа человек почти незнакомый. Впрочем, минутами
мне начинает казаться, что он один знает меня по-настоящему, больше никто.
Глупость, конечно.
— Еще Гарольда бесит моя привычка смеяться и сыпать шуточками, когда
мне плохо.
Джошуа забавно изгибает бровь.
— Как сегодня днем, в кафе?
Смущенно смеюсь, вспоминая свои чудачества.
— Ага. Он говорит, что было бы лучше, если бы я села и честно
поплакала, тогд
...Закладка в соц.сетях
