Жанр: Любовные романы
Поединок страстей
...него
привычное и пустяковое дело. — Можешь даже не выдумывать шуток,
обойдемся без них.
— Да, но...
Джошуа с невозмутимым видом подзывает официанта, просит принести счет и
вопросительно смотрит на меня.
— В чем дело? Ты передумала?
Набираю полную грудь воздуха, словно с намерением разразиться целой тирадой,
но выдыхаю единственное слово:
— Нет.
— Вот и замечательно.
Зачем он возится со мной, взваливает на себя мои проблемы? — раздумываю
я, всматриваясь в его спокойные голубые глаза.
Приносят счет, я протягиваю руку, но Джошуа опережает меня и берет кожаную
папочку сам.
— Надо было попросить, чтобы принесли два счета, отдельно за каждый
заказ, — говорю я.
Джошуа бросает на меня многозначительный взгляд и открывает папку.
— Сколько с меня? — спрашиваю я, запоздало думая о том, что по-
хорошему мне надо выложить полную сумму — хоть так отблагодарить Джошуа за
неприятности, которые я ему доставила. — Дай взглянуть.
— Зачем? — спрашивает он.
— Понятное дело зачем.
Джошуа закрывает папку, надевает пиджак и достает из внутреннего кармана
бумажник.
— Послушай, у меня есть одна особенность: когда я провожу вечер с
дамой, все расходы беру на себя.
— А я не люблю оставаться в долгу, — возражаю я. — Причем не
первый раз.
Наши взгляды встречаются, и я ясно вижу по глазам Джошуа, что он думает о
том же, о чем и я, — о нашем вечере в Испании. Густо краснею, потупляю
взор и безуспешно стараюсь придать своему лицу беспечное выражение.
— Это не так называется, Шейла, — выразительно на меня глядя,
говорит Джошуа. — Пожалуйста, доставь мне такое удовольствие и не
спорь.
Подходит официант. Джошуа вкладывает в папочку сложенную вдвое купюру.
— Сдачи не надо.
Официант довольно кивает.
— Спасибо.
Поднимаемся и идем к выходу. У меня все дрожит внутри, ужасно хочется
схватиться за рукав Джошуа, а лучше взять его под руку, чтобы крепче к нему
прижаться и чувствовать рядом надежное мужское плечо. Какая нелепость! Я
мечтаю спрятаться за плечом едва знакомого парня от того, с кем планирую
прожить жизнь! Ну и денек! Всей душой желаю, чтобы с завтрашнего утра все
медленно, но верно начало возвращаться на круги своя.
Гарольд размашистыми шагами расхаживает по вестибюлю, засунув руки в карманы
брюк и напрочь забыв, что костюм дорогой и надо его беречь. Над приличными
вещами он всегда трясется. Его волосы, уже без лепестков, лежат как попало,
что весьма непривычно.
— Шейла! — отчаянным полустоном вырывается из его груди, когда он
поворачивает голову. — Наконец-то!
Мы с Джошуа останавливаемся у самых дверей коридора, соединяющего вестибюль
с рестораном. Гарольд подлетает ко мне и протягивает руки. Странно, но
теперь этот жест не вызывает во мне и капли умиления, какое в подобных
случаях наполняло грудь прежде. Смотрю на вроде бы любимые, до малейшей
черточки знакомые пальцы, но думать могу лишь о том, как они прикасались к
Беттине, как ласкали ее прошлой ночью и ласкали бы будущей, если бы на пути
нежданно-негаданно не возникла помеха. Я.
— Шейла, если ты думаешь, что...
— Простите, — ледяным тоном перебивает его Джошуа. — Шейла
устала и хотела бы отдохнуть. К тому же мы не закончили начатую беседу,
которую были вынуждены прервать по вашей милости.
Мгновение-другое Гарольд стоит, будто парализованный от возмущения. Его
глаза блестят ненормальным блеском, губы сложены так, будто вот-вот
разомкнутся под напором восклицаний и ругательств. Словно ничего этого не
замечая, Джошуа поворачивается ко мне и кивает в сторону парадных дверей,
предлагая уйти. Мы успеваем сделать лишь несколько шагов, когда Гарольд
подскакивает ко мне и хватает меня за руку.
— Шейла, нам надо поговорить! Немедленно! — чуть ли не кричит он.
Джошуа резко останавливается и подходит к Гарольду почти вплотную. В каждом
его движении столько уверенности, что кажется, будто он знает наверняка, как
действовать, и подготовился к нынешнему вечеру заранее. Я высвобождаю руку
из руки Гарольда.
— Я вам уже сказал: сейчас Шейла не может с вами разговаривать, —
спокойно, но при этом очень жестко произносит Джошуа.
— Что происходит, Дракоша? — глядя на меня так, будто я на его
глазах превращаюсь из женщины в мужчину или в невиданного зверя, спрашивает
Гарольд.
Дракоша! Вспомнил любовное прозвище, каким называл меня в первые месяцы
нашего знакомства. Я родилась в год дракона и люблю разного рода изображения
дракончиков, вот Гарольд и стал именовать меня Дракошей. В моей груди что-то
больно сжимается, и, дабы не придумывать, что отвечать и как себя вести,
хочется выбежать из гостиницы бегом сию же минуту.
— Что происходит? — молящим полушепотом повторяет Гарольд.
Понимаю, что надо ответить как можно категоричнее, и собираюсь с духом.
— Это мне впору тебя спросить: что происходит. И я спрошу, но
завтра. — Избегая встречи с Гарольдом взглядом, быстро называю адрес
гостиницы, в которой я поселилась. — Если хочешь, приезжай утром, часов
в десять. Поговорим. — Быстро устремляюсь к выходу.
Джошуа идет рядом твердыми широкими шагами.
— Неужели ты... бросишь меня одного?! — в отчаянии кричит мне
вслед Гарольд.
Люди, что тоже идут к парадным дверям или кого-то ждут в вестибюле, косятся
на нас с настороженностью и неодобрением. Плевать! Главное сейчас —
побыстрее уйти отсюда, а что подумают о нас посторонние, не имеет значения.
— Знай одно: у меня с Беттиной ничего нет, ты наверняка все неправильно
поняла! — с мольбой и ужасом кричит мне вслед Гарольд.
Мы с Джошуа выходим в освещенную фонариками ночь и, будто заранее
договорившись, без слов садимся в такси, которое стоит у обочины. Мое сердце
бешено бьется, в ушах вновь и вновь звучит крик Гарольда. Чувства в душе,
смешавшись, носятся по нескончаемому кругу.
— В центр, пожалуйста, — говорит Джошуа таксисту. — К
Парижской площади.
Взревел мотор, и машина тронулась в путь. Смотрю через окно на двери
гостиницы, проверяя, не выбегает ли за нами вслед Гарольд. Его нет.
— Сообразил, что от скандала лучше воздержаться, — задумчиво
произносит Джошуа.
Я медленно поворачиваю голову и вопросительно на него смотрю.
— Если бы он стал угрожать тебе, что-либо требовать, портье снова
вызвал бы полицию, — поясняет Джошуа. — А твоему драгоценному
нужны не проблемы с правоохранительными органами, а невеста.
— Беттина? — спрашиваю я, не узнавая собственный голос.
Произносить имя той, в чьих объятиях Гарольд отдыхал от меня, больно и
жутко.
Джошуа усмехается.
— О Беттине твой Гарольд, поверь моему чутью, уже и думать забыл. Она,
конечно, ждет, что он станет молить о прощении, но ему сейчас нужна только
ты.
Его слова отчасти тешат мое самолюбие, но горечи в сердце не убавляется.
Смотрю безучастным взглядом на проплывающие за окном улицы и мечтаю понять,
правильно ли я поступила и зачем все это понадобилось Гарольду, но силы на
исходе и раздумывать, анализировать выходит с трудом.
— Так всегда бывает, — продолжает Джошуа. — Если что-то
дорогое, но привычное внезапно грозит уплыть у нас из-под носа, начинает
казаться, что ничего более драгоценного в жизни не было и нет.
Тяжело вздыхаю.
— Я не уплываю. Всего лишь сказала, что разговаривать сегодня не в
состоянии.
Джошуа отвечает странно напряженным голосом:
— Это ты знаешь, что не уплываешь, но представь, что может подумать
Гарольд. Ты уходишь ночью с другим мужчиной...
Вместо того чтобы поставить себя на место Гарольда, я воображаю, чем мог бы
закончиться этот вечер с Джошуа, и густо краснею. Наверное, было бы лучше,
если бы я не имела представления, сколь огнеопасно с ним сближаться, и если
бы нарисовать картину пылкой любовной связи могла лишь размыто, основываясь
на предположениях.
— Не зря в последнюю минуту он прибег к столь смехотворной лжи, —
говорит Джошуа. — Чтобы заглушить в тебе жажду мести и отговорить от
отчаянного шага.
Едва заметно киваю. Пытаюсь представить себе, что сейчас делает Гарольд.
Отправился в номер, заказал бутылку виски и в одиночку пьет? Или поплелся в
бар, нашел себе полупьяного собеседника и изливает душу? Перед глазами
возникает его искаженное от гнева и изумления лицо, и становится так тошно,
что я прогоняю видение прочь, решая отложить на завтра все, что связано с
Гарольдом.
Джошуа, будто чувствуя это мое желание, больше не говорит ни слова. Какое-то
время едем молча, и тут я вдруг осознаю, что в руках у меня только сумочка —
я мну ее и верчу, борясь с волнением.
— Цветы! — восклицаю я, подаваясь вперед.
— Что? — непонимающе спрашивает Джошуа.
— Я забыла гардении на столике, — с досадой бормочу я.
Джошуа машет рукой.
— Невелика беда. Их отнесут на кухню, и, быть может, они день-другой
порадуют взгляды официантов.
— Ты не понимаешь, — говорю я, качая головой. — Он для меня
очень дорог, этот букет. Ничего другого мне никто сегодня не дарил.
Джошуа озадаченно на меня смотрит.
— А у меня день рождения, — с грустью сообщаю я.
7
— День рождения? — переспрашивает Джошуа, наклоняя вперед голову,
будто чтобы лучше слышать. — Почему же ты до сих пор молчала?
Машина останавливается, он платит водителю, и мы выходим на улицу, залитую
светом фонарей.
— Почему молчала? — задумчиво произношу я. — Потому что
большую часть времени сама об этом не помнила. Даже когда после ланча стали
звонить родственники и друзья, все мои мысли были о другом. — Усмехаюсь
и пожимаю плечами. — Ладно, ничего страшного. Гораздо печальнее
другое...
— Как это — ничего страшного! В этот день — в году он, как и все
прочие, единственный! — ты появилась на свет. — Джошуа смотрит на
часы. — Половина одиннадцатого. У нас в запасе полтора часа. Сейчас мы
что-нибудь придумаем. — Оживленно потирает руки.
Поворачиваю голову и смотрю на огромное сооружение — колонны, увенчанные
квадригой, которой правит богиня.
— Бранденбургские ворота? — спрашиваю вслух, хотя знаю, что
угадала верно.
— Ага, — отвечает Джошуа. — Они самые.
Величие ворот завораживает. Разглядываю их минуту-другую с благоговением и
восторгом.
— Почему-то вспоминается
Триумфальная арка
. Перед ними вновь
открылась безграничная площадь... Посреди нее тяжело вздымалась расплывчатая
громада... — Задумываюсь о том, свидетелями скольких людских радостей и
трагедий были эти ворота, и чувствую себя со своей бедой почти неприметной
крупинкой.
— Триумфальная арка в Париже совсем другая, — говорит Джошуа, как
ни в чем не бывало беря меня за руку и устремляясь в противоположную от
ворот сторону. — В самом деле отливает серебром, без пристроек и без
скульптурной группы наверху. Словом, они совершенно разные.
Удивительно, но оттого, что мы идем за руку, меня не бросает в волнительную
дрожь и не идет кругом голова. Но буря в душе, как по волшебству, стихает.
— Ты бывал в Париже? — спрашиваю я, исподтишка глядя на правильный
профиль Джошуа и изучая его, будто вижу этого парня впервые. Точнее, будто
теперь на смену старым у меня вдруг возникли новые глаза и будто видеть с их
помощью можно совсем по-иному.
— Да, бывал, — отвечает Джошуа. — И не раз. А ты?
— Представь себе, нет. Не знаю, почему так сложилось. Я всей душой
желаю много путешествовать, но даже в отпуск, бывает, по тем или иным
причинам не езжу. — Вздыхаю, раздумывая о невозможности жить как
хочется.
— Неужели причины эти столь серьезны, что каждый раз приходится
отказываться от поездок? — с недоверием спрашивает Джошуа.
— Да, во всяком случае для меня, — говорю я, вспоминая о том, как
в прошлом году мы с Гарольдом настолько долго выбирали тур подешевле, что от
моего отпуска осталось всего ничего, да и отпала всякая охота куда-либо
ехать. Впрочем, Гарольда можно понять: он одержим идеей обеспечить нам
стабильное будущее. Был одержим... Пока не встретил Беттину. С другой
стороны, может, я вообще многого о нем не знаю. Кручу головой, напоминая
себе о намерении не думать о Гарольде сегодня и чувствуя, что, если увлечься
этими мыслями среди ночи, наделаешь столько жутких выводов, что не захочется
жить. — Может, конечно, я прилагала не слишком много усилий, чтобы
осуществить мечты, — прибавляю я, вспоминая, о чем спросил Джошуа.
— Наверняка не слишком, — ненавязчиво произносит он. — Я,
например, если очень чего-нибудь хочу, обязательно сталкиваюсь с рядом
трудностей, но во что бы то ни стало преодолеваю их. Тогда получаю
награду... — Он умолкает, какое-то время о чем-то раздумывает и
прибавляет более печально: — А вообще-то, если задуматься... бывают ситуации
почти безвыходные, хоть со стороны может показаться, что ничего особенно
непреодолимого в них нет.
Он произносит это таким тоном, что мне кажется, будто в его словах таится
некий второй смысл. Напрягаю мозги, но чувствую, что смертельно устала за
сегодняшний бесконечный день и размышлять больше нет желания ни о чем.
Хочется идти и идти вперед, ощущая тепло крупной руки Джошуа, больше не
нужно ничего.
Некоторое время молчим, слушаем негромкий звук собственных шагов по
асфальту. Я ловлю себя на том, что рядом с Джошуа уютно даже молчать. В какое-
то мгновение мне вдруг кажется, что тех нескольких лет после нашего
расставания вовсе не было, что и Гарольд, и наша с ним история, и Беттина
лишь фантазия, которая явилась, поволновала воображение и исчезла. Криво
улыбаюсь и говорю себе, что дело в избытке впечатлений и в том, что пришлось
столько страдать. Завтра наступит новый день и мир предстанет передо мной
таким, какой он есть на самом деле.
Джошуа указывает на дверь магазина, и мы входим внутрь — я успеваю заметить
лишь то, что витрины очень красочные и освещены разноцветными невидимыми
лампами. Переступаем порог и оказываемся в огромном цветочном царстве. По-
моему, тут найдутся любые цветы, какие ни пожелает душа. Для свадеб,
юбилеев, дома, офисов. Тут и там зеленеют пальмы, фикусы, драцены.
Всевозможных цветов розы, герберы, гиацинты и лилии, кажется, наделены
волшебной силой — настолько властно они приковывают к себе взгляд. Их
смешанный аромат заполняет ноздри, проникает внутрь, куда-то к самому
сердцу. Засматриваюсь на удивительной красоты деревце бонсай и не замечаю,
как к нам подходит девушка-консультант.
— Добрый вечер, — говорит Джошуа по-английски.
Чуть вздрагиваю и поворачиваю голову. Лицо девицы необычное — я бы сказала,
цветочное. Щеки розовые, даже слишком, но дивно вписываются в обстановку,
ресницы длиннющие и загибаются, как лепестки ромашки, а глаза васильковые.
— Желаете приобрести букет? Или, может, фикус Бенджамина? —
спрашивает она тоже по-английски.
Я же говорю, мой родной язык такой, что с ним не пропадешь — всюду найдутся
люди, его знающие. Впрочем, мы в центре Берлина, где бывает полно туристов.
Неудивительно, что работники подобного магазина свободно говорят на
английском.
— Нам нужен букет, но не обычный, — с сосредоточенно-лукавым видом
говорит Джошуа.
Цветочница немного склоняет голову набок, ожидая пояснений, и я замечаю
желтую розу в ее пушистых, как одуванчик, русых волосах. Настоящая или
искусственная? — гадаю я.
— Понимаете, у одной восхитительной девушки сегодня день
рождения, — говорит Джошуа.
Мне делается немного неловко и вместе с тем забавно.
Девица понимающе кивает.
— Так получилось, что с утра до вечера ей пришлось заниматься не вполне
приятными делами, — продолжает Джошуа. — И очень неприятными —
такими, что врагу не пожелаешь.
На лице девушки отражается сострадание. Я вспоминаю ужимки Беттины и тот
взгляд, которым утром ее провожал Гарольд, и незаметно вздыхаю.
— Ко всему прочему, она не в своем городе и не в своей стране, —
прибавляет Джошуа. — Надо подарить ей такой букет — разумеется, без
вычурностей и составленный со вкусом, — чтобы посветлело на душе и
чтобы показалось, что день чудесный, несмотря ни на что. Вы меня понимаете?
Мои губы растягиваются в улыбке. На душе светлеет уже от слов Джошуа, от его
стремления подарить мне праздник.
Девушка кивает.
— А сколько ей исполнилось лет?
— У нее лучший для женщины возраст, самый расцвет, — не моргнув
глазом отвечает Джошуа.
Смеюсь. Он понятия не имеет, сколько мне стукнуло.
— Ей сегодня тридцать один, — говорю я. Скрывать свой возраст я не
пыталась никогда в жизни. По-моему, все подобные женские штучки смешны, даже
жалки. Стыдиться даты своего рождения все равно что стесняться, скажем,
родины или родителей. Одно дело стараться хорошо выглядеть — это здорово во
всех смыслах. Совсем другое — выдавать себя за двадцатипятилетнюю, когда
тебе на десяток лет больше. Глупо, ей-богу.
Меня мой возраст никогда не тяготил, напротив, теперь я чувствую себя куда
лучше, чем, например, в двадцать, потому что с годами приходит уверенность и
опыт, а они, на мой взгляд, ценнее юношеской неискушенности. Словом,
заявить, что сегодня мне тридцать один, для меня отнюдь не проблема.
Цветочница на несколько мгновений задумывается и обводит внимательным
взглядом сокровища, которые предлагает покупателям.
— А любимые цветы у нее есть?
Джошуа поворачивает ко мне голову, а я задумываюсь. Гарольд приучил меня не
заглядываться на цветы в магазинных витринах, поэтому я успела забыть,
отдавала ли я предпочтение каким-то определенным.
— Ей нравятся... розы... — Вспоминаю букетик гардений, оставленный
в ресторане, и поднимаю палец. — И гардении. Только... — Вообще-то
получить в подарок цветы, какие тебе уже дарили этим вечером, не очень-то
хочется. В растерянности осматриваюсь. Взгляд снова невольно задерживается
на деревце, которое смотрится точь-в-точь как настоящее, но высота его
сантиметров двадцать, не больше. Лицо расплывается в улыбке, но я отдаю себе
в этом отчет лишь несколько мгновений спустя.
— Давайте остановим выбор на гардениях и розах, — услужливо
предлагает девушка. — Они прекрасно друг с другом сочетаются. Украсим
композицию зелеными веточками и нежным тюлем...
— Нет-нет, — мягко прерывает ее Джошуа. — Не надо ни роз, ни
гардений. Пожалуй, мы купим бонсай.
Я резко поворачиваю голову и смотрю на него в изумлении. Как он догадался,
что из обилия столь прекрасных и не похожих друг на друга растений мне в
душу запало именно это деревце? Может, я слишком неприкрыто им любуюсь?
Думаю о том, что стоит оно, должно быть, дороже самого немыслимого букета из
гардений, и, страшно смущаясь, дергаю его за рукав.
— Послушай, Джошуа... Не нужно это делать...
— Почему? — спрашивает он, рассматривая бонсай. — Мне
кажется, это лучшее, что только можно придумать. — Внезапно переводит
взгляд на меня. — Эти крохи живут очень-очень долго. А гардении завянут
через несколько дней.
Качаю головой и приоткрываю рот, хоть еще и не знаю, какие найти слова,
чтобы он отказался от безумной затеи, но Джошуа меня опережает:
— Ведь тебе понравилось это деревце, разве не так? Понравилось больше
всего прочего?
Глубоко вздыхаю и опускаю глаза.
— Да, понравилось.
— Так, значит, день рождения у вас?! — восклицает цветочница.
Смотрю на нее с улыбкой.
— Да.
Она смеется.
— А я подумала, у какой-то вашей общей знакомой. — Смотрит на меня
своими блестящими цветочными глазами. — Тогда не раздумывайте — берите
бонсай. Я тоже сразу заметила, что это деревце пришлось вам по сердцу.
Джошуа уверенным жестом прикасается к ее плечу, и они вместе уходят к
кассам, а я, растерянная, но безумно счастливая, остаюсь один на один с
почти своим маленьким чудом. У миниатюрной сосенки пушистые лапы и настоящий
ствол. Иголки яркие, сочные — смотришь на них и не сомневаешься, что такими
они будут всегда. Недаром эти деревья называются вечнозелеными.
Джошуа и девушка возвращаются.
— Этому деревцу сорок лет, — говорит она, осторожно прикрепляя к
макушке сосны перламутровый бантик. — С днем рождения! — Она
протягивает мне необыкновенный подарок от Джошуа.
Беру бонсай, затаив дыхание.
— О том, как за ним ухаживать, можете прочитать здесь или на нашем
сайте, — говорит консультантка, доставая из большого кармана красочную
брошюру. — При правильном обращении бонсай может жить несколько веков.
Растерянно смотрю на свое деревце.
— Но я-то несколько веков не проживу...
Джошуа и цветочница смеются.
— Передадите его детям, а они — своим, — произносит она с
дружелюбной улыбкой.
Наши взгляды с Джошуа встречаются, и несколько мгновений мы смотрим друг на
друга не моргая. У меня возникает чувство, что не случайно мы завернули в
этот магазин и увидели чудо-сосну. Бонсай — символ вечного, незыблемого. Как
странно, ведь Джошуа, как бы ни был внимателен и добр ко мне, завтра навек
уйдет из моей жизни. Почему-то слегка краснею и опускаю глаза.
— Спасибо вам, — благодарит Джошуа девушку, и мы выходим на улицу.
— Спасибо тебе, — бормочу я, прижимая к груди свое деревце.
— На здоровье, — шутливо отвечает Джошуа, явно довольный тем, что
удалось в такую позднотень и без подготовки купить мне столь чудный
подарок. — Береги его, — с каким-то особенным чувством в голосе
прибавляет он.
— Обязательно! — восклицаю я. — Буду заботиться о нем всю
свою жизнь, а потом завещаю детям, самому ответственному, ну... или самой
ответственной.
Джошуа напряженно молчит в ответ. Я задумываюсь о том, какими будут мои дети
и хочется ли мне вообще обзаводиться потомством от Гарольда. Еще несколько
месяцев назад я была готова родить ему хоть пятерых детишек, а теперь при
этой мысли в душе возникает протест. Опять я нарушаю данное себе слово, ведь
решила до утра выбросить Гарольда из головы. Эх! Не так-то это просто. Тем
более когда рядом другой парень, который каждым своим поступком заставляет
задуматься: а не стоит ли именно теперь коренным образом изменить свою
жизнь?
Джошуа смотрит на часы.
— Четверть двенадцатого. Надо скорей решить, что делать: поймать такси,
поехать в другой ресторан и заказать шампанского или придумать что-нибудь
поинтереснее.
Осматриваюсь вокруг, но не вижу ни одного автомобиля со светящимся знаком
такси.
— А у тебя машины нет?
— Есть, — говорит Джошуа. — Она осталась на стоянке в
Грюневальде.
— Серьезно? — изумленно спрашиваю я.
— Да, — спокойно отвечает Джошуа.
— Зачем же мы сели в такси?
— Чтобы не терять ни минуты, — объясняет он. — Если бы мы
пошли на стоянку, а твой Гарольд решил бы выбежать за нами вслед, непременно
догнал бы нас и тогда неизвестно чем все закончилось бы.
Пытливо смотрю на его лицо, пытаясь понять, почему он так поступил. Чтобы не
усугублять моих страданий? Или чтобы провести остаток вечера вместе? И то и
другое необъяснимо. Ведь помимо той вспышки страсти у нас ничего нет. Он ни
в чем мне не признавался, ничего не предлагал, не выражал особого
восхищения. Впрочем, так ли важны слова? Не говорят ли понятнее всяких
объяснений действия?
Одергиваю себя и мысленно смеюсь. Не хватало только придумать любовь там,
где ничем подобным и не пахнет. Джошуа просто участливый человек, понял, что
я в прескверном положении, и решил помочь. А раз взялся за это дело, доводит
его до к
...Закладка в соц.сетях
