Жанр: Любовные романы
Поединок страстей
... непонятным любопытством и неизвестно
почему ясно ощущаю безотчетный страх. Удивительно! Женщина как женщина.
Вполне безобидного вида, только вот зубы крупноваты и особенно выделяются
клыки, отчего чувствуешь себя несколько неуютно. Так и кажется, что попадись
ты на ее пути — и она, дабы убрать помеху, запросто вонзит эти клыки тебе в
шею. Содрогаюсь, но отвести взгляд от незнакомки, будто загипнотизированная
не то ее смехом, не то зубами, никак не могу.
— Ты ничего не понимать! — игриво и чересчур громко, так, что
слышно на весь вестибюль, восклицает она на ломаном английском.
Только тут я замечаю, что рядом с ней спутник, и, отчего-то холодея,
медленно перевожу на него взгляд. Где-то надо мной или прямо у меня в голове
грохочет гром. Краски внезапно блекнут, будто окружающее превращается в черно-
белый третьесортный фильм. А мое сердце разлетается на десятки кусков, и
собрать его воедино нельзя никакими силами.
Сопровождает блондинку, влюбленно на нее поглядывая, мой Гарольд...
2
На меня ни он, ни она не смотрят, будто я и все прочие люди в вестибюле
пустые места. Могла и не тратить столько денег и сил на маскировку, в
погибельном отчаянии думаю я, хоть и предпочла бы вообще разучиться мыслить
— каждое слово стучит по голове, точно металлический молоток с зубчиками для
отбивных по несчастному куску свинины.
Хорошо, что на мне очки. Не то свет — теперь солнечный — ослепил бы внезапно
разболевшиеся глаза. Такое чувство, что я, как некий сторонний наблюдатель,
очутилась в этом вестибюле по немыслимой случайности, что стоит лишь сесть в
автомобиль, который вот-вот за мной прикатит, и вернется прошлая жизнь.
Стабильная, размеренная, с привычными людьми вокруг и теплотой драгоценной
любви.
— Я потом тебе все объяснить! — провозглашает блондинка,
приостанавливаясь посреди вестибюля и легонько с видом хозяйки шлепая
Гарольда по плечу.
Тот улыбается идиотской улыбочкой, какой я ни разу у него не видела, и
выглядит полурастерянным, полуодурманенным. Усмиряя в себе острое желание
подскочить к нему и хорошенько его встряхнуть, чтобы он тотчас отрезвел,
сжимаю пальцы. Газетные листы мнутся, недовольно похрустывая.
— А сейчас я спешить! — прибавляет блондинка.
Может, у нее проблемы со слухом? — думаю я, удивляясь, что в состоянии
замечать столь несущественные мелочи. Тугоухие вечно горланят.
— В общем, договорились, — произносит Гарольд странно заискивающим
тоном. Впрочем, если попытаться взглянуть на него бесстрастно, что,
разумеется, весьма и весьма непросто, он напоминает сейчас себя того, каким
был, когда ухаживал за мной. Отдаленно. Тогда в его голосе, в поведении — во
всем — было как будто больше искренности, уверенности. А может, мне так
казалось или просто хочется в это верить. Сейчас, как ни старайся, не
разберешься. — Сегодня в восемь. Здесь, в ресторане, — короткими
предложениями и тем же голосом говорит он. — Жаль, что так поздно.
Блондинка изгибается в кокетливом движении, покачивая бедрами — по мне,
слишком худосочными, — и поводит открытыми плечами. Они у нее, тут уж
ничего не скажешь, поразительные — белоснежные, гладкие и блестящие, будто
вырезанные из мрамора.
— Рано нельзя, — заявляет она. — У меня важный дела. —
Поворачивается к портье и с тем же кокетством, будто заигрывать со всяким
мужчиной ее обязанность, что-то спрашивает по-немецки. Я улавливаю
единственное слово —
такси
.
— Ja-ja, natuerlich! — Портье со счастливым видом указывает через
огромное окно на дорогу, у обочины которого стоят такси.
— Danke. — Блондинка поворачивается к Гарольду, с уверенностью
собственницы запускает руку в его волосы на затылке, целует прямо в
губы, — о ужас! — заботливо вытирает с них фиалковую помаду и,
виляя бедрами — на мой взгляд, чересчур вызывающе, — идет к выходу.
Портье и Гарольд провожают ее долгими взглядами. На лице моего
бойфренда, — или уже не моего? — по которому, как мне казалось, я,
как по книге, умела читать малейшие оттенки его настроения, что-то новое,
незнакомое. И некоторое замешательство.
Что его смущает? Помнит ли он в эти минуты обо мне? Чувствует ли, что я сижу
буквально в нескольких шагах и впиваюсь в него взглядом? Очевидно, не
чувствует. Какой кошмар!
Понимаете, я была уверена, что даже наше сознание, не говоря уже о душах,
взаимосвязано. Не раз пыталась доказать Кэт, что, случись со мной какая-
нибудь беда на другом конце света, Гарольд непременно догадается, почует
нутром и примчится. Оказывается, я жестоко ошибалась.
Все мое существо вдруг захлестывает волна протеста. Нет! — кричит
каждая клеточка. Нет! Нет! — разносится по голове многоголосым эхом.
Что-то здесь не так. Произошел некий сбой, только и всего. Не сегодня завтра
Гарольд очнется от легкого умопомешательства и все потечет по-старому.
Меня охватывает ослепляющее желание подскочить к нему теперь же и угрозами,
мольбами, слезами — как угодно — добиться его раскаяния, сожаления о
сотворенном грехе и отречения от кривляки немки. Но я сижу, будто
окаменелая, и жду, что последует дальше.
Гарольд смотрит на отъезжающее такси, обменивается взглядом с портье, еле
заметно пожимает плечами, будто безмолвно говоря: так уж вышло, приятель, я
не властен над этой бурей чувств, и идет назад к лифту.
Я лишь теперь замечаю, что на нем отнюдь не деловой костюм, а джинсы и
рубашка и что в руках у него нет ни портфеля, ни папок. Мой милый и не
думает о делах, во что практически невозможно поверить. Когда он входит в
кабинку лифта и за ним бесшумно сдвигаются дверцы, на меня с беспощадной
неумолимостью наваливается вся тяжесть случившегося. Чувствую, что, если
сейчас же не расхохочусь, во мне лопнет натянувшаяся до отказа струна и
сердце остановится. Тогда — прощай, жизнь! Запрокидываю голову, совсем как
подружка Гарольда, и разражаюсь безудержным смехом.
Портье, судя по всему, пугается до смерти. Когда я успокаиваюсь и встаю с
диванчика, бедняга смотрит на меня так, словно я на его глазах из обычной
земной женщины превратилась в одноглазую инопланетянку.
Поднимаю руку, показывая, что волноваться нет причин.
— Все в порядке.
— Вы уверены? — Этот парень говорит по-английски, судя по
произношению и легкости, с какой он задал вопрос, весьма и весьма неплохо.
Недаром гостиница столь шикарна. Наверняка тут все на высшем уровне.
— Уверена, — отвечаю я, направляясь к выходу.
Служащий отеля смотрит на меня в ожидании пояснений.
— Я... гм... понимаете, я только теперь заметила, что держала газету
вверх ногами. — Господи, что я несу? После того как сменился ночной
портье, я сидела на чертовом диване не меньше получаса. Представляете, что
можно подумать о человеке, который целых тридцать минут читает газету, не
замечая, что слова перевернуты вверх тормашками?
Портье смотрит на меня круглыми глазами и некоторое время не знает, что
отвечать. Потом оторопело потирает лоб и с подозрительной любезностью,
наверное приняв меня за чокнутую, спрашивает:
— Может, я могу вам чем-нибудь помочь?
— Хотите вызвать бригаду из психбольницы? — с наигранно
дружелюбной улыбкой спрашиваю я. — Нет, спасибо. Туда я всегда успею.
Tschuess!
Выхожу на улицу и ощущаю себя беспомощным младенцем, который ни думать, ни
ходить, ни объяснить, что ему нужно, еще не умеет. Неподвижно стою перед
парадным входом до тех пор, пока к нему не подъезжает такси и не начинает
ворчать швейцар:
— Мисс, вы или посторонитесь, или возвращайтесь в гостиницу,
или... —
Проваливайте
не прибавляет, лишь вскидывает руки. —
Мешаете ведь. Вон, люди приехали. — Спешит к такси и открывает дверцу
переднего пассажирского сиденья.
Наблюдаю, как из машины выходит самодовольный толстяк — судя по уверенно-
властной манере держаться, богач, — как швейцар, мечтающий о приличных
чаевых, сгибается перед ним в полупоклоне и бормочет какие-то любезности, и
медленно двигаюсь вперед. Приближаюсь к такси, когда постоялец и швейцар,
пройдя мимо, уже входят в отель.
— Вы свободны? — спрашиваю у круглолицего водителя.
Тот, считая деньги, наверное полученные от толстяка чаевые, кивает. Сажусь и
называю адрес своей гостиницы.
Теперь, когда город залит солнечным светом и оживает, вступая в новый день,
можно было рассматривать все вокруг с раскрытым ртом. Но я ничего не
замечаю. Если бы таксисту вздумалось катать меня целый день по одному и тому
же маршруту, я, наверное, ни капли не удивилась бы — даже не увидела бы, что
картинки за окном почти не меняются.
Что я чувствую? Попробую объяснить. Такое ощущение, будто я скользила по
полноводной реке на легкой надежной лодочке и вдруг эту лодку из-под меня
выдернули, а плавать я не умею и беспомощно барахтаюсь, зная, что вот-вот
утону. Перед глазами проносится вереница туманных воспоминаний. Вот мы с
Гарольдом протягиваем друг другу руки, знакомясь, и пожимаем их чуть дольше,
чем принято; взгляды слились в один, любви еще нет, но есть смутное
предчувствие. Вот он спустя время, страшно волнуясь, расхрабрился и
предлагает мне переселиться к нему. Вот я привожу его в дом родителей и
каждый раз, когда мама обращается к нему с вопросом, а отец останавливает на
нем свой испытующий взгляд, я опускаю руку под стол и глажу колено Гарольда,
чтобы ему было спокойнее, а он в знак благодарности легонько пожимает мои
пальцы...
— Приехали, мисс, — говорит водитель, и я, очнувшись от раздумий,
замечаю, что такси уже стоит напротив моей, куда более скромной гостиницы.
Работа у меня, можно сказать, вкусная. Я занимаюсь продвижением товара на
внутреннем и внешнем рынках, а производит наша фабрика кондитерские изделия,
главным образом, разного рода конфеты. До того как поступить на теперь почти
родное предприятие, я понятия не имела, что у конфет есть собственный
многогранный мир и что бывают люди, настроение которых напрямую зависит от
наличия или отсутствия обожаемых марципанов, пралине или трюфелей.
Заказчиков из Берлина я начала искать еще в мае, когда наткнулась на
проклятые Гарольдовы билеты, и полмесяца спустя разыскала координаты фирмы
Гроссхандель
, которой отправила по электронной почте наши рекламные
материалы и предложение сотрудничать. Ответа не было до недавних пор, и вот
буквально за день я умудрилась устроить встречу с начальником их отдела
закупок, заявив, что я буду в Берлине по другому делу и могла бы заодно
заехать к ним. И убедила собственного босса отправить меня в командировку на
следующий же день, сказав, будто в данном случае следует действовать без
промедлений и будто выкроить время для встречи со мной представители
Гроссхандель
могут лишь сейчас. Началось все с удач, потому я и явилась в
Берлин столь уверенная в том, что верну себе покой и стабильность. Чутье
меня безжалостно обмануло.
Хорошо, что о продукции нашей фабрики я могу рассказывать в любом настроении
и состоянии, ибо знаю ее как свои пять пальцев, не то пришлось бы отменять
встречу — собраться с мыслями и заставить мозг переключиться с Гарольда и
его блондинки на дела у меня не получилось бы. В кабинете, где обитает
начальник отдела закупок
Гроссхандель
, тишь и умиротворение. За
приоткрытым окном чирикают птицы, спокойно гудит компьютер, с фотографий в
одинаковых прозрачных рамках на письменном столе улыбаются дети — беззубые и
взлохмаченные от игр или бега мальчики и девочки лет пяти, шести, семи.
Окидываю их рассеянным взглядом и с удивлением обнаруживаю, что мне, обычно
столь любознательной, совершенно безразлично, кем они ему приходятся —
детьми, внуками или племянниками.
— Герр Шульц подойдет через пару минут, мисс Уинклер, — сообщает
тоненьким голосом, который никак не подходит ее массивной фигуре,
секретарша. — Может, кофе? Или чай?
— Нет, спасибо, — отвечаю я, с ужасом сознавая, что желаний во мне
вообще нет. За исключением одного: сделать так, чтобы можно было
зажмуриться, а открыть глаза в своей комнате, в Ноттингеме. И понять, что
история с Гарольдом всего лишь приснившийся кошмар, последствие глупого
опасения, которое надо скорее прогнать прочь вместе с впечатлениями от
дурного сна. Увы, я не волшебница и претворять в жизнь подобные мечты не в
состоянии.
В кабинет входит почти лысый человек с пивным пузцом, лет пятидесяти с
хвостиком и более молодой, лет сорока, светло-рыжий и долговязый.
Здороваемся, обмениваемся рукопожатиями и улыбочками, которыми непременно
нужно друг друга одаривать, если хочешь, чтобы дела шли в гору. Впрочем,
сейчас мне ни до чего. А улыбка и все остальное, что я делаю, всего лишь
привычка, ставшая с годами моим вторым
я
, во всяком случае на работе.
Через минуту-другую выясняется, что, как ни удивительно, и Шульц, и его
помощник прескверно говорят на английском. Меня так и подмывает схватить
свой чемоданчик, из которого я еще не успела достать каталоги и образцы
подарочных конфетных наборов, сказать что-нибудь вроде
мне очень жаль
и
сбежать отсюда, чтобы снова закрыться в номере и посидеть в полном
одиночестве, почти без движения. Но Шульц кричит в приемную:
— Катарина, будь добра, позови Джошуа!
Джошуа, мысленно повторяю я, понимая, что из-за него побег невозможен, и
досадливо, но почти незаметно вздыхая. Пока его нет, Шульц задает мне
элементарные вопросы о погоде и Берлине и я умудряюсь на них отвечать, хоть
и сижу будто в некой капсуле из темного стекла и почти не вижу лиц и
практически не слышу голосов.
Джошуа приходит несколько взвинченный и что-то торопливо объясняет
начальнику на беглом немецком, наверное то, от сколь важных дел его
отрывают. Шульц успокоительно поднимает руку, что-то снова кричит Катарине,
указывает Джошуа на стул, и тот, облегченно вздыхая, садится. Впрочем,
может, никакой он был не взвинченный — я ни во что не вникаю, ничего не
желаю знать и едва взглядываю на этого Джошуа, когда нас друг другу
представляют. Лет тридцати пяти, коротко острижен. Больше не замечаю ничего.
Джошуа великолепно говорит на английском. Не обратить на это внимание я не
могу даже в своем безграничном горе. Благодаря ему и моим блестящим навыкам
приобретать клиентов, заканчивается встреча пробным заказом и надеждой на
продолжительное взаимовыгодное сотрудничество. Жму Шульцу и его помощникам
руки, в последний раз улыбаюсь и наконец выхожу из кабинета, где, казалось,
вот-вот задохнусь, хоть воздух был свежий.
Мечту уединиться в гостиничном номере сменяет желание заглянуть в полупустое
кафе и, если получится, взбодриться крепким кофе. Одиночество может довести
до крайности, а мне необходимо заставить голову работать, постараться не
утонуть в своей беспомощности и ужасе и скорее придумать, как быть дальше.
Кофе приносят довольно быстро, но он — хоть при других обстоятельствах,
готова поспорить, мне очень понравился бы — кажется слишком горьким и со
странным привкусом. Ставлю чашку перед собой, сделав всего глоток, и смотрю
в пустоту. Разум до сих пор будто залит желе, и дельных идей все нет и нет.
— Решили передохнуть? — звучит откуда-то сбоку знакомый голос на
прекрасном английском — наверное, этот факт поражает меня больше всего.
Поднимаю голову и вижу улыбающегося Джошуа. Я узнаю его по прическе, а всего
остального и теперь словно не вижу. — Кого-нибудь ждете?
Невинный вопрос, а в моей душе все вскипает. Кого мне сегодня ждать? Любимый
нагло отверг меня, предпочтя ломаке немке.
— Можно присесть? — не дождавшись ответа, спрашивает Джошуа.
— Да, конечно, — с обреченностью в голосе, которую теперь нет
нужды скрывать под фальшивыми бизнес-улыбками, произношу я.
— Что-нибудь стряслось? — озабоченно хмуря брови, интересуется мой
собеседник.
Медленно качаю головой, глядя мимо него, потом замираю, вспоминаю
сегодняшнее утро и киваю.
— Вообще-то да, стряслось. Я потеряла себя.
— Что? — спрашивает Джошуа, как-то очень уж внимательно
вглядываясь в мое лицо.
Усмехаюсь.
— Я потеряла себя. Не подскажете, что теперь делать? Может, обратиться
в бюро находок? В Берлине такое имеется, вы случайно не в курсе?
Джошуа смеется.
— У вас редкое чувство юмора.
— Вы находите? — с серьезным видом спрашиваю я, снова ощущая
острую потребность подурачиться. — А может, это не юмор, а что-нибудь
вроде раздвоения личности?
— Когда у человека по-настоящему раздваивается личность, он об этом
даже не догадывается, — тоже с каменным лицом, будто речь идет о чем-то
торжественном и крайне важном, изрекает Джошуа, но я чувствую по его голосу,
что ему тоже захотелось пошутить. В каком-то смысле он начинает мне
нравиться и вроде бы кого-то напоминает, хоть я почти не знакома с ним и с
удовольствием отделалась бы от него, если бы нашла предлог.
— А если со мной это происходит не впервые и мне известно от других,
что я с такими вот странностями? — спрашиваю я. — Если я
определила, что у меня очередной приступ, по каким-нибудь признакам?
Джошуа оглядывается по сторонам и с видом заговорщика наклоняет вперед
голову.
— Тогда советую вам взять меня в сопровождающие, а то мало ли что из
этого выйдет. Раздвоение личности, — произносит он таинственно, будто
слова заклинания. — Ух, как интересно! Давно мечтал подружиться с такой
девушкой.
Я чувствую: он всего лишь мне подыгрывает и прекрасно понимает, что я говорю
не всерьез. Мои губы растягиваются в улыбке, и на душе делается чуточку
легче.
— И стать вроде героя из
Черного обелиска
, — договаривает
Джошуа, откидываясь на спинку стула. — Случайно не читали?
—
Черный обелиск
? — выпаливаю я, впервые останавливая на
собеседнике взгляд и на миг замирая. Его лицо кажется знакомым. До того
знакомым, что от невозможности тотчас вспомнить, на кого он так
необыкновенно похож, щекочет в носу. — Разумеется, читала... и не раз.
— Вот как? — На губах Джошуа появляется улыбка, и ощущение, будто
я знаю эти черты, усиливается. — Весьма любопытно.
Пожимаю плечами.
— Что же здесь любопытного?
— Теперь в моде другие книги. Уэлш, Паланик...
— Для меня моды на книги не существует, — говорю я, все пытаясь
разгадать новую загадку. Голова работает с трудом, перед глазами плывут и
плывут образы людей. Чаще всего воображение рисует светловолосую блондинку
немку, поэтому ни на чем другом сосредоточиться не получается.
Подходит официантка, и Джошуа заказывает бизнес-ланч, но смотрит не на
девушку, а на меня, внимательно и с каким-то вопросом в глазах. Я, до смерти
уставшая от воспоминаний о Гарольдовой подружке, берусь за голову и только
теперь вспоминаю, что на мне парик. Вернувшись из
Шлоссотеля
в свою
гостиницу, я и не подумала отдохнуть. Просидела битый час на стуле у окна,
даже очки не снимала.
— Нет, никакая я не Изабелла, — горемычно произношу я. — А
насчет раздвоения личности всего лишь шучу. — Внезапно меня осеняет
первая здравая мысль. Снова смотрю на Джошуа. — Послушайте, может, вы
мне поможете, а?
Он с растерянно заинтригованным видом усмехается.
— Я бы с удовольствием... Но в чем?
— Понимаете, у меня здесь никого-никого нет, но очень нужен человек, с
которым можно было бы посоветоваться. И поужинать сегодня в одном месте.
Видите ли... — Замечаю, что взгляд Джошуа делается настороженным, и
сознаю, что должна все объяснить, иначе он просто даст мне обещание, а сам
не приедет, решив, что я правда с приветом. Новый план настолько захватывает
меня, что я уже не пытаюсь вспомнить, откуда знаю Джошуа, хоть в душе и
поднимается все больше пока неясных воспоминаний. — Признаюсь честно: я
приехала в Берлин не только по делам. — Кратко объясняю ему, в каком я
оказалась положении, и прошу поужинать сегодня со мной в отеле-дворце, в
Грюневальде. — Если у вас какие-то планы или семейные дела, тогда
забудьте о моей просьбе.
— Нет, никаких особенных дел у меня сегодня нет, — протяжно
произносит Джошуа, продолжая с прищуром меня изучать и будто тоже пытаясь
что-то вспомнить. Приносят его заказ. — С удовольствием составлю вам
компанию, — говорит он, приступая к салату.
Меня окатывает столь мощная волна облегчения, как если бы вдруг выяснилось,
что в
Шлоссотеле
был вовсе не Гарольд, а его двойник. Шумно вздыхаю и
снимаю с головы парик, от которого начинает зудеть кожа.
— Огромное вам спасибо. Значит, в восемь, нет, лучше в семь тридцать, в ресторане
Шлоссотеля
.
У Джошуа вытягивается лицо. Его рука с вилкой застывает над тарелкой.
— Говорите, насчет раздвоения личности вы всего лишь пошутили?
— Что? — спрашиваю я, не совсем понимая, что он имеет в виду, и
машинально поправляя примявшиеся волосы. — А, это! — Смеясь киваю
на парик, который положила на стол. Представляю, что обо мне думают все, кто
видел, как я его снимала. — Это для маскировки. Чтобы Гарольд меня не
узнал.
Джошуа кивает. Смотрю на него, и в душе шевелится совершенно неуместное
чувство, которому невозможно дать название. Некое радостное волнение,
пробуждающееся от долгой спячки. Такое ощущение, что он напоминает мне не,
скажем, одноклассника или случайного знакомого, а человека более близкого,
близкого особой, не родственной и не дружеской близостью... Чушь!
В его взгляде понимание и одобрение. Нет и намека на стеснение, неловкость
или желание скорее избавиться от сумасшедшей девицы. И все тот же вопрос.
— Ваша прическа намного лучше, — говорит он, рассматривая мои
волосы.
Они у меня короткие, лежат полуколечками, и я крашу их в медно-рыжий цвет.
— Вы серьезно?
— Совершенно.
Улыбаюсь.
— Мне тоже нравятся стрижки. Что-то в них этакое... По-моему, не каждая
женщина отважится остричь волосы, а лишь те, в которых есть хоть малая
толика смелости, дерзости, решительности. Те, кто не боится жить современной
свободной жизнью и не зависеть от вкусов мужчин.
Джошуа морщит лоб.
— От вкусов мужчин?
— Ну, большинству мужчин нравятся длинноволосые женщины, — поясняю
я. До меня вдруг доходит, что я как будто восхваляю себя, и слегка краснеют
щеки. Прижимаю к губам руку и лишь теперь вспоминаю про ужасную коричневую
помаду и нарисованные карандашом контуры. — Только вы не подумайте, что
я хвалюсь. Я давно так считала, глядя на других женщин, еще когда у меня
были длинные волосы. Мне пришлось их остричь по иной причине — они вьются и,
если их отращиваешь, становятся совершенно неуправляемыми. Так гораздо
проще. — Снова чуть взъерошиваю волосы.
Джошуа улыбается.
— Есть и такие мужчины, кому нравятся девушки со стрижкой. Например, я.
— Правда? — Тоже улыбаюсь, пытаясь не обращать внимания на то
непонятное чувство, которое все живее напоминает о себе. — А Гарольд по
этому поводу постоянно ворчит, никак не может меня понять. Бывает, дело
доходит до ссор. — Воскрешаю в памяти последнюю размолвку с Гарольдом,
случившуюся на прошлой неделе, и даже она мне кажется бесконечно милой.
Новый приступ отчаяния захлестывает меня настолько, что я совсем забываю о
Джошуа.
Он напоминает о себе размышлением вслух:
— Если ваш друг не понимает, что вам так лучше, значит, ему не хватает
чуткости.
— Гарольду?! — вспыхиваю я. — Да как вы можете так говорить?
Вы его в глаза не видели! — Странное дело: теперь, когда я знаю
наверняка, что мой любимый отнюдь не такой уж правильный и порядочный, он
кажется мне вдвойне более достойным обожания. То, что случилось,
недоразумение, твержу себе я. На него нашло затмение, он оступился.
Наверняка не без причины. Резким движением беру со стола салфетку и стираю с
губ помаду.
Джошуа наблюдает за мной с напряженным интересом.
Будто не замеча
...Закладка в соц.сетях
