Жанр: Любовные романы
Поединок страстей
...а и мне сделалось бы легче и всем вокруг не приходилось бы
гадать, от страдания я придуриваюсь или от веселья. В этом я с ним не
согласна. По-моему, слезы и уныние всегда хуже шуток. С другой же стороны, я
нередко сознаю, что своими фокусами ставлю людей в неловкое положение —
более того, пугаю. В этом, конечно, нет ничего достойного. Тут Гарольд прав.
— Смышленого человека хорошая шутка всегда позабавит, —
рассудительным тоном произносит Джошуа. — А видеть слезы неприятно
любому.
Обрадованно киваю.
— Вот и я так считаю! К сожалению, далеко не все разделяют мое
мнение...
Тут мне на ум приходит поразительная мысль, от которой я с минуту сижу как
немая: за весь сегодняшний вечер, хоть в моей душе и все клокочет от
отчаяния и боли, я ни разу не отколола номера и ни над чем не расхохоталась.
Почему? Напряженно раздумываю, отчего так происходит, и не нахожу ответа,
хоть он, кажется, плавает где-то на поверхности. В голове все спуталось.
— В любом случае, своими шутками ты никому не причиняешь вреда, даже
наоборот: избавляешь всех, кто тебя видит, от необходимости искать способ
остановить твои слезы, — говорит Джошуа. — И потом каждый имеет
право и страдать, и печалиться, и веселиться так, как требует именно его
душа. По-моему, грех пытаться менять подобные вещи в другом человеке, не в
себе, — медленно прибавляет он весьма благожелательным тоном, явно
чтобы я вновь не вскипела.
Мгновение-другое размышляю.
— С одной стороны, ты вроде бы прав, с другой же — не совсем.
— Почему? — удивляется Джошуа.
— Если уж ты полюбила человека и согласилась жить с ним бок о бок, надо
научиться подстраиваться под него, прислушиваться к его советам. Любовь
возможна лишь при этом условии.
— Тогда это не любовь, — убежденно возражает Джошуа.
— А что же? — хмыкаю я.
— Потуги смириться с тем, что так или иначе оказалось с тобой рядом, и
приспособиться к обстоятельствам. Если по-настоящему человека любишь,
значит, должен быть терпеливым даже к его слабостям и не в коем случае не
вмешиваться в его душу, не перекраивать ее по своему, не исключено, крайне
дурному вкусу.
Какое-то время молчу. Да уж, говорить он умеет красиво. В Камбрилисе я и
этому его качеству не придала особого значения. Почему-то немного краснею, в
смущении опускаю глаза и медленно качаю головой.
— На словах все гораздо проще, чем в жизни. — Неожиданно для самой
себя поднимаю голову, смотрю Джошуа прямо в глаза и спрашиваю: — А ты? Ты
любил когда-нибудь так, как описываешь? Жил с какой-нибудь женщиной под
одной крышей, умел не замечать ее недостатки? — Мне вдруг делается
неловко. Во-первых, нельзя задавать в лоб такие вопросы — можно причинить
боль. Во-вторых, как-то неудобно спрашивать о подобном человека, с которым у
тебя была пусть и единственная, но столь близкая связь.
Но Джошуа не теряется.
— Жил ли я с женщиной под одной крышей? — протяжно повторяет
он. — Да, жил.
Нелепо, но меня охватывает неприятное чувство. Подобие ревности, о которой в
данном случае не может идти и речь. Откидываюсь на спинку стула, незаметно
отвожу назад и опускаю плечи, как научил Джошуа, надеясь, что так смогу
выглядеть равнодушнее, точнее не слишком расстроенной, то есть не
обнаруживать своих истинных чувств.
— Мы расстались пять лет назад, — говорит Джошуа, и я против воли
тотчас подсчитываю, что мы с ним встретились позднее, и почему-то испытываю
облегчение. Смех! Весь сегодняшний день сплошная нелепица. — Прожив
вместе целых шесть лет, — прибавляет Джошуа. — Мы были женаты.
Вскидываю брови.
— Шесть лет. Да уж, немало... — Меня разбирает любопытство: какая
она была? Чем его покорила? Почему они расстались? Но я молчу, не желая
сыпать соль на раны в душе Джошуа. Если захочет, обо всем расскажет сам. Тут
мне на ум приходит другая мысль: что, если ему покажется, будто мне нет дела
до его бед? Может, все же надо проявить интерес? Как-нибудь поосторожнее.
Раздумываю, о чем уместнее спросить, но все вопросы, которые приходят в
голову, кажутся мне грубыми и бестактными.
— Ингрид археолог и неисправимый трудоголик, — ровным голосом
произносит Джошуа. — Постоянно в разъездах. В один прекрасный день она
сказала мне, что брак ее тяготит. Я попытался понять, потому что ценил и до
сих пор ценю ее как человека.
Я всматриваюсь в его голубые глаза, на вид очень честные, и пытаюсь угадать,
так ли все было в действительности или гораздо более приземленно и
неприглядно. На словах большинство историй кажутся куда привлекательнее и
благороднее. Увы, рассказывая о чем-то, люди нередко выбирают такие слова и
даже оттенки интонаций, благодаря которым их собственная роль в этих
историях становится намного более достойной.
Пытаюсь вспомнить, упоминал ли Джошуа что-либо о распавшемся браке раньше, в
Испании. По-моему, нет. Хотя о семейных делах у нас и не заходило речи.
Раздумываю о том, что тогда он, наверное, был еще без ума от своей Ингрид, и
почему-то становится гадко. Имей совесть! — ругаю себя мысленно. Сидишь
тут, все уши ему прожужжала про своего Гарольда, который до сих пор не
заметил тебя, будто ты невидимка, а еще желаешь, чтобы у Джошуа никогда
никого не было. Во всяком случае, до той единственной связи с тобой...
Мне вдруг отчетливо вспоминается, как мы танцевали с ним перед тем, как
пойти гулять
, и кровь в жилах бежит с удвоенной скоростью. Боже!
— Мы до сих пор друзья и общаемся, — помолчав, говорит Джошуа.
— Разве такое возможно? — спрашиваю я.
— Почему нет? — отвечает он вопросом на вопрос.
— По-моему, это невероятно — любить друг друга, делить постель, а потом
вдруг взять и стать просто приятелями! — пылко произношу я. — Я
считаю, что раз ты познал с человеком близость во всех смыслах этого слова,
то после, если ничего серьезного не вышло, лучше больше никогда не видеться
и не... — Я умолкаю на полуслове. Что я такое несу? Почему, прежде чем
говорить, не подумала о том, что и мы с Джошуа, хоть и были близки, по
крайней мере физически, сидим себе и беседуем, как давние друзья? Чувствую,
что щеки заливаются краской смущения, и не знаю, куда девать глаза. Дело в
том, что разговариваем мы слишком доверительно и временами я напрочь
забываю, что нас связывает.
Джошуа негромко и беззлобно смеется, как над темной провинциалкой, которая
приехала в крупный город и ищет работу
повакантнее
.
— По-моему, спорить нет смысла, — ласковым голосом, от которого
мои щеки краснеют пуще прежнего, произносит он. — Вижу, ты уже поняла,
что рассуждения твои не вполне верные, так?
Смотрю не на него, а куда-то в желе, где темнеют нетронутые рулеты.
Положение глупое, и я сама себя в него поставила.
— Так, — наконец отвечаю я, собравшись с духом.
Ничего конкретного он не сказал, но имеет в виду, вне всякого сомнения, нашу
связь и наш теперешний разговор. О прошлом мы все это время практически не
упоминали. Я и представить не могла, что настолько сконфужусь.
А теперь? — вдруг звучит в моей голове, и почему-то делается не по
себе. Теперь он любит ее? По душе разливается необъяснимое волнение, и с губ
слетает вопрос, который, наверное, задавать не следует:
— Ты до сих пор страдаешь по ней? — Мне хотелось произнести его
как можно более ровным тоном, но голос, как назло, звучит напряженнее
обыкновенного — по-моему, даже чуточку дребезжит. В подобные минуты берет
злость на саму себя.
— Страдаю? — переспрашивает Джошуа, поводя бровью. — Нет.
Наши отношения вообще были довольно спокойные. Без вспышек и
умопомешательства.
Тут он почему-то опускает глаза и немного мрачнеет, а я жадно всматриваюсь в
его лицо, охваченная необъяснимым и безумным желанием выяснить, целовал ли
он свою Ингрид хоть раз столь же страстно, как меня. Или какую-нибудь другую
женщину. И что значит фраза
без вспышек и умопомешательства
. Зачем мне
это? Не имею представления. Казалось бы, узнай я ответ, ни жарко ни холодно
мне не стало бы — более того, не разрешилась бы самая важная в моей жизни
проблема, та, что привела меня в Берлин и из-за которой я снова встретилась
с Джошуа. Но чувство такое, что ответ этот крайне важен и от того, насколько
сильно хочется его узнать, едва ощутимо покалывает кожу.
— Шейла?!
Я не сразу узнаю звучащий сбоку голос. Не сразу понимаю, что обращаются ко
мне и что меня наконец-то заметили. Поворачиваю голову лишь несколько
мгновений спустя.
Передо мной, остановившись в двух-трех шагах от нашего столика, стоит с
искаженным от изумления лицом и приоткрытым ртом мой Гарольд.
6
— Что ты здесь делаешь? — оправившись от потрясения, требовательно
спрашивает он.
Мы одновременно поворачиваем головы и смотрим на Джошуа. Тот сидит со
скрещенными на груди руками и выглядит так, будто находит сегодняшний вечер
редкостно приятным и умиротворенным. Дивлюсь его выдержке и со стыдом думаю
о том, что позвала его сюда, не задумавшись о возможных последствиях. Вдруг
Гарольд полезет в драку? Что я тогда буду делать? Как стану просить потом у
Джошуа прощения? Впрочем, Гарольд не из тех, кто пускает в ход кулаки по
любому поводу. Поспорить на интересующие его темы он иной раз не прочь,
рукам же волю не дает, наверное даже не испытывает такой потребности. Может,
из трусости, приходит мне в голову неожиданная и малоприятная мысль.
Снова смотрю на него. Н-да. Вид у него такой, что кажется, будто он не
только готов сразиться с Джошуа, но с удовольствием придушил бы и его, и
меня. Никогда не видела своего бойфренда таким и должна признать, ярость ему
очень не к лицу. Вообще-то она никого не красит...
— Что ты здесь делаешь?! — негодующе повторяет Гарольд, окидывая
горящим взглядом букетик гардений.
Странно, но меня не пронимает дрожь и мне не изменяет голос. Более того, я
чувствую необыкновенное спокойствие и могу ясно мыслить. Может, это оттого,
что рядом Джошуа? При этой мысли немного светлеет на душе.
— Что я здесь делаю? — невозмутимо произношу я, кивая на блюдо
перед собой. — Ужинаю, конечно. Что еще можно делать в ресторане?
Гарольд с несвойственным ему остервенением потрясает головой, и на его лоб
съезжает прядка волос, которые он разделяет сбоку пробором и щегольски
напомаживает.
— Понимаю, что ужинаешь, не песни поешь! Но откуда ты здесь взялась?
Я прикидываюсь сбитой с толку. Поднимаю плечи и расширяю глаза.
— Как откуда? Из Ноттингема, конечно. Что с тобой, дорогой?
— Какого черта ты тут делаешь?! — Гарольд начинает беситься. Если
в такие минуты его тотчас не успокоить, он разойдется не на шутку, а потом
будет сутки ходить пасмурный. — Почему ты в Берлине?
Кручу головой и слегка хмурюсь.
— Послушай, но ведь сегодня утром я сообщила тебе, что тоже в Германии.
Подробностей ты не пожелал знать, сказал, что будешь занят до ночи.
Перевожу взгляд на его столик, где, повернувшись к нам вполоборота вместе со
стулом, сидит его блондинка, и поражаюсь, что мне удается сохранять столь
невообразимое спокойствие.
На лице немки недоумение и гнев. Возвышающийся над столом фиолетово-
оранжевый букет комично сочетается с ее насыщенно-сиреневой помадой.
— Насколько я поняла, у тебя правда до сих пор дела, — прибавляю я
таким голосом, будто не вижу ничего подозрительного ни в спутнице Гарольда,
ни в цветах.
Наверное, именно мой тон вместе с осознанием того, что налицо его ложь и
измена и невозможно выкрутиться, толкают Гарольда на совершенно нелепые
действия. Он вдруг подпрыгивает ко мне, упирается рукой на стол и начинает
махать перед моим лицом пальцем.
— Эй, поосторожнее, — произносит Джошуа бесстрашно и спокойно, но
при этом настолько грозно, что Гарольд замирает, опускает руку и мгновение-
другое молча смотрит то на меня, то на Джошуа.
— А это кто такой? — спрашивает он незнакомым, отталкивающе
визгливым голосом.
У меня возникает чувство, что Гарольда подменили. Я и подумать не могла, что
он бывает таким отвратным.
— Я спрашиваю, кто это такой?! — Он испепеляет меня взглядом, в
котором горят злоба, отчаяние и нечто похожее на страх.
— Это Джошуа... гм... — Черт! Я не знаю фамилии Джошуа. Сегодня,
когда мне представляли его в офисе, я пропустила ее мимо ушей, а тогда, в
Испании, он, по-моему, назвался просто по имени.
— Мейзел, — приходит мне на выручку Джошуа, и я бросаю на него
быстрый исполненный признательности взгляд.
— Верно, Джошуа Мейзел. — Я беззаботно хохочу — во мне снова
пробуждается столь неприятная Гарольду привычка веселиться, когда вовсе не
до смеха. — У меня ужасная память на фамилии.
— Серьезно?! — запальчиво спрашивает Гарольд, будто в этом вся
суть нашего разбирательства. — По-моему, еще полмесяца назад ты
запоминала их прекрасно. Когда мне позвонил новый босс, тот о котором я
успел лишь вскользь упомянуть, ты даже подсказала, как к нему обратиться,
потому что запомнила фамилию, услышав ее один-единственный раз. Не помнишь?!
— Правда? — Делаю изумленное лицо и прикидываюсь, будто напрягаю
память. — Ах да! Конечно! — Озабоченно сдвигаю брови. —
Наверное, это после курятины. Да-да, все дело наверняка в ней.
— Какой еще курятины?! — визжит Гарольд.
— Понимаешь, — проникновенно глядя ему в глаза, говорю я, —
сегодня в гостинице я съела на завтрак кусок курицы. До того вкусной —
пальчики оближешь! Потом попросила повторить заказ, потом еще раз. —
Сильнее нахмуриваюсь и киваю. — Да, верно, проблемы начались после
этого завтрака. — Похлопываю себя по макушке. — Память стала
куриная. Во всяком случае, на фамилии.
— Опять ты со своими проклятыми шуточками! — Гарольд шлепает по
столу ладонью.
Джошуа резко подается вперед.
— Поосторожнее! Я что, не ясно выразился?
Гарольд смотрит на него вызывающе, но вместе с тем боязливо и ничего не
отвечает.
— Какие-то проблемы, господа? — неслышно приблизившись к нашему
столику, спрашивает по-английски амбал в черном, определенно охранник.
— Мы просто разговариваем! — огрызается Гарольд.
— Разговаривать в подобном тоне у нас не разрешается, — негромко и
вежливо, но при этом категорично и со скрытой угрозой предупреждает
охранник. — Или немедленно прекратите или отправляйтесь в другое место.
— Шейла, выйдем! — приказным тоном велит мне Гарольд. — Там
разберемся.
— Никуда она не пойдет, — твердо отвечает Джошуа, и от осознания,
что у меня такой заступник, я чувствую себя прекрасной дамой, из-за которой
устраивается рыцарский поединок. — Мы мирно беседуем, вы являетесь без
приглашения и начинаете ни с того ни с сего качать права.
— Мирно беседуете? — ядовито переспрашивает Гарольд. — Может,
еще скажете — на невинные темы?
Я пожимаю плечами.
— Ты угадал.
Гарольд с видом борца за справедливость, разоблачившего шайку мошенников, кивает на букетик в вазе.
— А это как называется?
— Примерно так же, как цветистое великолепие на вашем столике, —
бесстрастно говорит Джошуа.
— Тебя никто не спрашивает! — рявкает Гарольд, и охранник берет
его за руку.
— Прошу прощения, уважаемый, но, если вы сейчас же не оставите их в
покое, я буду вынужден принять решительные меры.
— Это моя невеста, почти жена! — в негодовании восклицает Гарольд.
На нас начинают поглядывать посетители, и мне становится настолько стыдно,
что хоть провались сквозь землю. Одна я пережила бы этот позор куда легче,
но по моей милости страдает Джошуа, который живет в этом городе и, не
исключено, знаком с кем-нибудь из здешних посетителей или еще столкнется с
ними в будущем. Прикусываю губу и смотрю на него виноватыми глазами, но он
совершенно невозмутим. Похоже, даже немного забавляется происходящим и не
видит в Гарольде серьезной опасности.
— Представьте, я верю ей, думаю, что она дома, в Англии, и вдруг вижу
ее здесь, с этим! — распространяется Гарольд, ни капли не стесняясь.
Замечаю краем глаза, как блондинка медленно поднимается с места и решительно
берет свой букет.
Охранник жестом просит Гарольда оставить объяснения при себе.
— Простите, такие подробности нас не касаются. Мы обязаны печься о
порядке, остальное не наша забота.
Гарольд нервно, еще чаще, чем при беседе с блондинкой, кивает, точнее трясет
головой, будто в лихорадке.
— Да-да, конечно. Я зна...
Его голос внезапно обрывается, и я лишь несколько секунд спустя понимаю, что
происходит. Озверевшая подруга подскакивает к нему сзади и принимается
хлестать букетом по темени.
— Что обозначать невеста?! Что обозначать жена?! — вопит она так
громко, что закладывает уши.
Посетители за столиками вокруг оживленно переговариваются и косятся в нашу
сторону. Кто-то возмущен, кто-то сбит с толку, кто-то давится от смеха.
— Беттина, прекрати! — кричит Гарольд, закрывая голову руками. В
его волосах фиолетово-оранжевые лепестки, порванный зеленый листик зацепился
за ухо. — Беттина!
К столику торопливо, почти бегом, приближаются еще два охранника. Беттину и
Гарольда берут за руки и ведут к выходу. Она тщетно пытается высвободиться,
чтобы продолжить расправу, и горланит:
— Я тебе показать жена! Ты у меня увидеть невеста!
Гарольд поворачивается и громко говорит через плечо:
— Шейла, я буду тебя ждать! Нам надо объясниться! Слышишь?!
Мне кажется, со стыда я вот-вот вспыхну и в мгновение ока превращусь в кучку
пепла. Так было бы лучше, честное слово. Когда вопли стихают за дверью,
Джошуа негромко смеется. Я несмело поднимаю на него глаза.
— Вот так история! — восклицает он. — Хоть снимай комедию.
Я тяжело вздыхаю, беру стакан с недопитой водой и прижимаю его к горячей
щеке.
— Да уж, не хватало только съемочной команды. — Усмехаюсь — больше
от чудовищной растерянности и убийственного чувства, будто виновата в этом
представлении одна я. Былое спокойствие вмиг улетучилось, на смену ему
пришло полное душевное смятение. — Куда их повели? Что теперь будет?
Джошуа пожимает плечами.
— Может, отвезут в полицию. Или, если сразу утихомирятся, оштрафуют и
отпустят.
— Оштрафуют? — Прижимаю к губам руку. Гарольд всеми способами
пытается не попадать в ситуации, из которых выход один — штраф. Лишние
расходы его всегда гнетут и приводят в ярость. Вспоминаю, в какой гостинице
он сейчас живет и все прочие подробности этой мерзкой истории, шлепаю себя
по лбу и усмехаюсь. Штраф! Какие глупости! Разве об этом надо сейчас думать?
Но голова работает сбивчиво и неясно, а на плечах груз безысходности.
— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Джошуа, внимательно
вглядываясь в мое лицо, которое то бледнеет, то краснеет.
Обхватываю голову руками и мрачно смеюсь.
— Я чувствую себя так, будто всю мою жизнь порубили на куски и смешали
в огромном котле. Уже ничего не понимаю, похоже не вполне сознаю, кто я и
где.
Джошуа кивает.
— Представляю. — Какое-то время тактично молчит. — Но это
отнюдь не самое страшное.
Я раскрываю рот с намерением возразить, но он останавливает меня жестом и
взглядом.
— Я прекрасно знаю, что в таком состоянии тебе трудно в это поверить и
что сейчас умнее оставить подобные разговоры, но все же знай: пройдет какое-
то время и ты будешь вспоминать о сегодняшнем дне, может, даже с улыбкой.
— Не с улыбкой, а с истерическим смехом. — Цокаю языком. —
Боже, какой стыд! Прости, пожалуйста, что поставила тебя в идиотское
положение...
Джошуа машет рукой.
— Поверь, я бывал в положениях и пощекотливее сегодняшнего.
— Что может быть щекотливее? — недоверчиво усмехаюсь я.
— Долго рассказывать, — отвечает Джошуа. — Поведаю тебе о
своих злоключениях потом.
Потом? — взглядом спрашиваю я. Неужели у нас с тобой есть это
потом
?
— Если, конечно, захочешь, — с грустинкой в голосе прибавляет он.
На миг мне представляется, что эта наша невероятная встреча перетекает в
нечто более прочное, и я чувствую непонятную сладостную тревогу в груди, но
тут же напоминаю себе, что мой избранник, как бы то ни было, Гарольд и что
впереди тягостные объяснения с ним, на которые потребуется все внимание, все
душевные силы. Что последует после? Об этом страшно задумываться. Конечно,
все так или иначе станет на свои места, но вернется ли былая стабильность,
покой? Кручу головой, сознавая, что сейчас все равно не найду ответов, и
желая отделаться от мучительных раздумий, но вдруг замечаю, что по лицу
Джошуа проходит тень.
— Не желаешь обременять себя чужими драмами? — приглушенно и явно
стараясь казаться несерьезным, говорит он.
— Что? — недоуменно спрашиваю я и тут вспоминаю: он сказал, что
поведает свои истории после, а я ничего не ответила, увлеклась своими
мыслями. Более того, вроде бы даже покачала головой. Приподнимаю
руки. — Послушай, я сейчас сама не своя. Не вполне понимаю, что делаю.
Мысли скачут в разные стороны. Ты, пожалуйста, прости...
Джошуа с улыбкой кивает.
— Конечно.
Случайно ловлю на себе косой взгляд шатена, что сидит за соседним столиком,
и снова делается до ужаса стыдно.
— Зря я вообще сюда приехала, — бормочу я, опуская голову. —
Зря затеяла дурацкую игру...
— А по-моему, вовсе не зря, — рассудительно говорит Джошуа. У него
такой вид, будто он чем-то озабочен, но отнюдь не шепотками и мнением о нас
окружающих и даже не моими проблемами, а чем-то своим, что либо тем или иным
образом связано с происходящим сейчас, либо в некотором смысле с ним схоже.
Невозможно сказать наверняка. — Если бы ты осталась в Ноттингеме, до
сих пор пребывала бы в неведении и изводила себя предположениями, а это хуже
всего.
Киваю, хоть и на душе такая тоска, что, может, лучше было бы ничего не
знать, чем быть ее жертвой. Порывисто убираю с колен салфетку.
— Давай уйдем отсюда?
Джошуа кивает на мои тарелки.
— Ты совсем ничего не съела.
— И не хочу. — Отодвигаю от себя блюдо с рыбными рулетами с такой
решимостью, будто они неким образом тоже повинны в моих несчастьях.
— Хорошо, давай уйдем, — соглашается Джошуа. — Но имей в
виду: в вестибюле тебя, может, ждет Гарольд. Ты готова к долгому и нелегкому
разбирательству или лучше подождешь до завтра, немного остынешь?
Мною овладевает страх. Больше не оттого, что надо объясняться с Гарольдом, а
оттого, что, если я соглашусь побеседовать с ним сегодня же, придется
проститься с Джошуа уже сейчас, через несколько минут. И остаться совсем
одной, лицом к лицу с проблемами, необходимостью прятать истинные чувства за
глупыми шутками. На миг будущее представляется мне настолько безрадостным,
что хочется навек задержаться здесь, застыть в этом мгновении.
— Да, пожалуй лучше подождать до завтра. Только... — Какое-то
время в растерянности молчу. — Если он ждет и будет настаивать... Я не
смогу отвертеться. У нас с Гарольдом так: последнее слово всегда за ним. Я
же... подурачусь, подурачусь и делаю все так, как скажет он.
На лице Джошуа отражается нечто вроде злобы, его ноздри чуть расширяются, а
губы сжимаются, и кажется, что он вот-вот разразится бранью. Но ничего
подобного не происходит. Напротив, его взгляд вдруг становится иным: ласково-
внимательным и предельно серьезным.
— А ты на сто процентов уверена, что не готова к разговору сегодня?
— Да, на все сто. — Я неуютно поеживаюсь.
— Тогда положись на меня, — говорит Джошуа с такой уверенностью,
будто избавлять женщин от запутанных бесед с неверными любимыми для
...Закладка в соц.сетях
