Жанр: Любовные романы
Розовый коттедж
...что к ней вернулся отзвук произношения времен ее девичества,
совершенно естественно примешавшись к знакомому северному говору.
— Ты хочешь вернуться на работу? В самом деле? Ты же знаешь, что это не
обязательно.
— И куда я себя дену без дела-то? Нет, девка, об этом сто раз говорено,
так что не начинай сызнова. Мне тут хорошо, я всех здесь знаю, ты приезжаешь
в отпуск, Семья туда-сюда через дверь бегает. Все мне по нраву, и не хватает
только Тодхолла и тамошнего народа. А теперь расскажи про себя и про свою
шикарную лондонскую работу, а то думается мне, ты достойна чего-нибудь
получше, чем цветами торговать в магазине.
Что бы она там ни собиралась мне рассказать, было ясно, что она поведает мне
все лишь тогда, когда посчитает нужным. Так что я обуздала свое любопытство
и поделилась с ней теми лондонскими новостями, которые могли ей быть, по
моему мнению, любопытны. После своей свадьбы я видела бабушку всего лишь
раз, во время недолгого визита летом 1945 года, как раз после окончания
школьных занятий. Тогда я рассказала про Джона и что я собираюсь уйти из
школы и пожить в Лондоне — пока, во всяком случае, не устроятся наши дела. Я
тогда предложила остаться с ней в Стратбеге, но, как нетрудно было
предсказать, она не желала и слышать об этом. Мне следовало начать новую
жизнь, с новыми друзьями (она подразумевала, но не сказала —
получше, чем
я
), чтобы время могло залечить раны войны. Она не высказалась прямо, но я
снова поняла, что она имеет в виду:
если ты останешься там, то рано или
поздно, когда все отболит, встретишь кого-нибудь
.
Бабушка, я знаю, надеялась, что это и есть мои новости, однако она терпеливо
выслушала рассказ о каждодневных делах
Платт'с Плантс
, и в свою очередь
поведала мне обо всем, случившемся в Долине, и о том, как поживает в Доме
Семья.
— Я звонила им, — сказала я бабушке, — и миссис Дрю
пригласила меня навестить их.
— Конечно, зайди. Ее милость всегда про тебя спрашивает. Она сама тебе
все и расскажет.
Говоря это, она смотрела не на меня, а в окно спальни. Но не на освещенные
летним вечерним солнцем синие вершины холмов, а куда-то гораздо дальше.
Наконец-то мы добрались до сути дела. Я мягко сказала:
— Что она мне расскажет?
Шершавые руки на пледе шевельнулись:
— Я слышала об этом намедни. О том, что Семья собирается сделать с
Холлом.
— Они хотят превратить его в гостиницу? Я тоже слышала об этом. И даже
думаю, что работы уже начались.
— Да, начались. Энни Паскоу мне написала. Там работают Джим и Дэйви.
Дэйви был сыном Джима, плотника из Тодхолла. Жена Джима,
тетя Энни
моего
детства, приходилась мне крестной матерью.
— Бабушка, тебя это беспокоит?
— А какой смысл? — отрывисто сказала она, возвращаясь к своей
прежней манере. — Славный был дом, и тамошняя кухня нравилась мне
гораздо больше здешней, но раз так получилось, то я рада, что вернулась к
себе в Долину и что у меня теперь свой дом. Но дело не в Холле, а в нашем
доме, в Розовом коттедже.
— Что с ним такое? Хочешь сказать, что и его хотят перестроить? Или
продать?
— Не продать, еще нет. Разговор зашел о том, чтобы сделать из него
такую часть гостиницы, где постояльцы сами о себе заботятся. Я забыла, как
это называется.
— Флигель? Коттедж на самообеспечении?
— Похоже на то. Как гостиница, только ты сам готовишь. Так что если наш
коттедж отведут под это дело, так его надо будет переделывать.
— Полагаю, что да... Да, конечно. Нужна ванная получше и, я думаю,
электроплита и еще много чего, холодильник и посудомоечная машина, к
примеру? Но дедушка всегда говорил, что постройка солидная, и они не будут
сносить коттедж, верно?
— Да и одной плиты будет довольно. Чтобы ее поставить, придется убирать
камин, а если они захотят превратить заднюю комнатку в крохотную кухню, как
они говорят —
кухоньку
, — это слово она произнесла с
презрением, — то, конечно, им надо будет разобрать мою старую плиту и
перенести камин из гостиной в переднюю комнату.
— Я тоже так думаю. Бабушка, тебе это очень не нравится? Мне кажется,
что да. Мне это тоже не слишком-то по душе. Ведь вы столько лет жили там с
дедушкой. Ты не собиралась вернуться туда, нет?
Она не слушала. Ее рука легко коснулась моего колена:
— Так вот, Кэйти, почему я просила тебя приехать.
— Но я не...
— Послушай. Ты об этом никогда не знала, да твоя тетя Бетси,
благодарение Господу, тоже, но сбоку от камина, слева от каминной полки в
стену встроен тайник.
— В самом деле? Я никогда его не видела.
— И не увидишь, если не будешь знать, куда смотреть. И даже не
смотреть, а искать на ощупь. Он маленький, не больше консервной банки,
вделан в стену и сверху заклеен обоями. Его не видно, но можно нащупать край
дверки, если прижать ладонь к обоям. Помнишь, как мы последний раз клеили
обои в кухне?
— Не совсем. Это ведь было... вскоре после дедушкиной смерти, перед
тем, как к нам переехала тетя Бетси? Ты и... Ты сама этим занималась, так?
— Верно. Этим занимались мы с Лилиас.
Наступило молчание, которое я боялась нарушить. Через некоторое время она
тяжело промолвила:
— Хорошее было время, когда жив был твой дедушка.
Я молчала. Она заговорила, отвечая на незаданный вопрос:
— Потом приехала Бетси. Она была хорошая женщина, твоя двоюродная
бабка
, это вне всякого сомнения, но не из тех, с кем
легко ужиться. Тем более — не из тех, с кем делятся секретами. Поэтому она
так и не узнала про тайник.
— Бабушка, ты сказала — слева от камина? За картиной?
— Да. За надписью из Священного Писания. Твоя тетка немало думала над
этой надписью, — она подмигнула. — Очень аккуратная была хозяйка
твоя тетя Бетси и готовила неплохо, но со шваброй и тряпкой особенно не
дружила. Можно сказать, что она вытирала пыль благоговейно, не сдвигая вещей
не поднимая их, потому и ничего не заметила. Но даже если бы она подняла
картинку, то едва ли что-нибудь разглядела бы кроме небольшой выпуклости на
узоре, в середке одной из роз. Достаточно безопасное место. Потому-то твой
дедушка и называл его
сейфом
.
Я медленно выговорила:
— Мне надо туда поехать, я думаю. Там, в
сейфе
, что-то осталось?
— Верно. В предотъездной суете, пока я помогала Семье со сборами, я так
и не вспомнила про него. И когда скончалась тетя Бетси — тоже. Медсестра
приходила почти каждый день, Энни Паскоу помогала, когда надо было... то
одно, то другое — так что про сейф я напрочь забыла. Я, наверное, тогда
думала, что однажды мы вернемся туда, — она вздохнула и снова взглянула
в окно, словно далеко в прошлое. И опять повернулась ко мне:
— Значит, там все лежит по-прежнему, если только строители не разломали
уже камин и не нашли тайник.
— Что там, бабушка?
— Фамильные вещи. Ничего драгоценного, кроме пяти золотых соверенов,
которые сэр Джайлс, тогдашний сквайр, подарил нам в день свадьбы и которые
твой дед даже не подумал потратить, но и всего остального мне было бы жаль
лишиться. Кольцо, которое надел мне твой дедушка, в день помолвки, брошка,
подаренная мне леди на свадьбу, очень красивая, ты ее видела, с жемчужинами
и зелеными камнями — забыла, как они называются.
— Хризолиты.
— Именно. Еще браслет твоей мамы, который мне прислали из Ирландии
после несчастного случая, письма деда с войны из Франции — если это только
можно назвать письмами: одно написано на куске картона, оторванного от
коробки, но оно дошло до меня так же исправно, как будто было в конверте, и
штамп почтовый на нем стоит. Его медали — он получил две, его часы,
обручальное кольцо и целая связка документов: наше свидетельство о браке,
метрика твоей матери и все в этом роде.
— Ты хочешь сказать, что мое свидетельство о рождении тоже там?
Молчание.
— Ничего страшного, бабушка, милая. Я его уже видела.
— Ты его видела? — резко спросила она. — Но как?
— Всего лишь копию. Просто написала в Сомерсет-хауз, чтобы мне ее
прислали — я хотела взглянуть на нее сама, чтобы убедиться. Ты же знаешь: я
все рассказала Джону про нас, я хочу сказать — про нашу семью. И показала
ему эту копию. Ты меня понимаешь, верно?
— Да, — сказала она. — Конечно. Ты поступила правильно.
Сплетенные руки на покрывале шевельнулись:
— Тогда мне нет нужды рассказывать, что из этого документа ты ничего не
узнаешь.
— Да.
Молчание. Я наклонилась и легко прикоснулась к старческой руке:
— Бабушка...
— Ну что?
— Знаешь, бабуль, я уже не школьница и мне не шестнадцать. Я успела
выйти замуж и овдоветь, мне двадцать четыре года, да и люди теперь думают
по-другому — во всяком случае, после войны. Ты всегда говорила, что не
знаешь, кто он был, но если ты просто защищаешь меня от того, что может
ранить меня...
— Кэйти, милая моя, нет. Я правда не знаю, поверь мне. Она никогда мне
этого не говорила. А догадки тебе не помогут.
— Догадки? Ты о чем-то догадываешься?
Мой голос, наверное, стал резче. Бабушка взглянула на меня, потом, словно
погладив рукой воздух, сказала неуверенно:
— Никто ничего не знает. Говорить-то не о чем.
— Что ты имеешь в виду? Бабушка, милая моя, ты должна сказать мне, ты
обязана. У меня есть право знать все, абсолютно все.
— Да, ты права, — сказала она и неохотно продолжала:
— Ладно. Все, что я могу — так это передать ходившие тогда в деревне
сплетни. В лощине останавливались цыгане... Ты помнишь Цыганскую Лощину?
— Да.
Это была тропка недалеко от Розового коттеджа, короткий путь до станции,
которым редко пользовались деревенские.
— Цыгане жили там, когда ушла твоя мать. В лощине, с шатрами и
фургоном. А на следующий день они исчезли. И люди говорили, что твоя мать
ушла с ними.
— Да, говорили. Может быть, так и произошло. Но как это связано со
мной, то есть с тем, кто был моим отцом? Мне было шесть лет, когда она ушла.
— Да, верно. Сплетничали, что с одним из них твоя мать гуляла еще когда
они приезжали раньше, и что, уйдя из дому, она вернулась к нему. Больше
ничего. Я говорила тебе, что все это впустую. Люди нагородят с три короба, а
потом сами в это верят.
Она снова дотронулась до моей руки:
— Прости меня, милая. Это все. А теперь, когда ее нет, нам неоткуда
узнать.
Снова молчание. Я поднялась и подошла к окну. Еще не угасли спокойные серо-
синие летние сумерки шотландских нагорий. Где-то запел дрозд. Я повернулась
к ней и сказала мягко:
— Ничего страшного, ведь сейчас это неважно. Я — это я, и никому ничем
не обязана, кроме тебя, дедушки и Джона. Спасибо, что ты мне все рассказала,
и давай про это забудем.
Я вернулась к кровати и снова села на стул:
— Ладно. Итак, я правильно тебя поняла? Ты хочешь, чтобы я съездила в
Тодхолл и забрала из
сейфа
твои вещи, пока никто их не нашел.
— Так, но это не все.
— Что-то еще?
— Да. Раз уж у меня появился собственный дом, я хочу забрать оттуда
свои вещи. Мебель и всякую мелочь, которую я оставила тогда твоей тете.
Конечно, не всю мебель, у меня нет ни места, ни нужды в кроватях, но там
стоит мой гардероб, и еще мебель в комнате Бетси, кое-какие картины и
безделушки, мой чайный сервиз с розовыми бутонами и дедово кресло-качалка.
Стол мне не нужен, здесь есть неплохой, и стульев достаточно... Я составлю
список. Я поговорила об этом с ее милостью, и она позволила, чтобы ты
съездила туда и взяла то, что захочешь. Она отписала туда, чтобы работу в
коттедже не начинали, пока она не разрешит. Так ты съездишь, ладно?
— Непременно съезжу. Когда скажешь.
— И следи, девка, за носильщиками в оба, а то любой из них раскокает
мой китайский сервиз и глазом не моргнет.
— Я прослежу, не бойся.
— И еще кое-что...
— Ну?
—
Сейф
заперт, — сказала бабушка с виноватым видом. — А я
запамятовала, куда дела ключ. Я рассмеялась:
— Буду иметь в виду. Если мне понадобиться сделать дубликат — Боб
Корнер все еще кузнечит?
— Да, но разве ему под силу справиться с такой мелкой работой? Ну
хорошо, я попробую вспомнить все те места, куда я могла его припрятать,
чтобы ты там посмотрела. Но это может занять у тебя и день, и два.
— Хорошо. А я смогу поселиться в коттедже, спать там? Я не хочу жить в
Черном Быке
и ходить туда и обратно за две мили.
— Все в порядке, ты отлично устроишься. Там все как при тете Бетси, и
твоя комната все та же. Энни проветривает коттедж и наводит там порядок, но
ты все-таки просуши матрасы...
Я засмеялась:
— Не волнуйся. Коттедж станет жилым в мгновение ока. Но только что
скажут в деревне, когда я появлюсь там из ниоткуда и открою его?
— Он все-таки довольно далеко от деревни — так что, может быть, ничего
и не заметят. Не то чтобы на это стоило рассчитывать, пока живы эти
пронырливые сестрицы Поупс. Да и мисс Линси ничем не лучше, которая вдобавок
малость не в себе. Но... — тут она, подмигнув, окинула меня взглядом, —
Вряд ли они узнают в модной молодой леди, в миссис Херрик, маленькую Кэйти
Велланд с грязными коленками и взъерошенными волосами. А если ты несколько
дней побудешь одна...
— Именно это я и сделаю. И вовсе не грязные у меня были коленки, когда
мне исполнилось шестнадцать и я ездила в школу! Нет, они все равно меня
узнают, но пусть думают, что хотят. Теперь посмотри, сколько времени! Тебе
давно пора спать, да и мне тоже. Хочешь чего-нибудь горячительного?
— Раз уж я вернулась к своему родному вереску, как говорится, —
важно сказала бабушка, — можно и глотнуть чуток, так что вынь бутылку
из-за комода: оттуда Кирсти не достать ее так, чтобы я не увидела.
— Ладно. Пойду принесу стакан. Или, может быть, два? — я поднялась
на ноги. — И больше не беспокойся, милая бабушка, я привезу твои
сокровища в целости и сохранности и все остальное, что ты захочешь. Пока
подумай, а утром составим список.
Глава 4
На следующее утро я отправилась в Дом.
Как и в прежние времена, миновав конюшни и обнесенный стеной сад, я
оказалась на заднем дворе, где крепкая женщина средних лет цепляла
прищепками развешанные на веревке посудные полотенца. Это должна была быть
Мораг: бабушка сказала, что вторая прислуга в Доме, девушка лет шестнадцати,
приходит по утрам, а из верхнего окна до меня доносился звук пылесоса.
Мораг, которая появилась в Стратбеге уже после моего последнего визита,
ничуть не подходила под бабушкино описание начинающей кухарки: ей было за
сорок, выглядела она вполне солидно, и мне подумалось, что я бы скорее
поставила на ее клецки, нежели на чью-либо
французскую кухню
.
Она обернулась на мои шаги.
— Доброе утро, — сказала я. — Я Кейти, внучка миссис Велланд.
А вы, должно быть, Мораг? Простите, что обращаюсь к вам по имени, миссис...?
— Имени вполне достаточно. Так вы Кэйти.
Мы пожали друг другу руки. Она оценивающе, хотя и не грубо, оглядела меня с
ног до головы:
— Уверена, вам здесь обрадуются. Ее милость говорила, что вы, наверное,
скоро придете.
— Сейчас удобно? Я просто заглянула узнать... Я могу зайти попозже,
просто мне, видимо, придется уехать завтра на юг.
— Все в порядке, заходите. Вы можете и отсюда попасть в Дом, через
кухню.
— Знаю, я раньше здесь и ходила.
Мораг снова взглянула на меня, на сей раз, как мне показалось, с угрюмым
одобрением:
— Что ж... А как ваша бабушка?
— Рада, что наконец дома. Больницы хороши лишь тем, что из них
выписываются. Знаете, я тоже чувствую себя здесь как дома. Кухня все такая
же... Вы что-то печете? Пахнет чудесно.
Ее губы растянулись, что должно было означать улыбку:
— Ячменные лепешки. Я уж хотела послать миссис Велланд, но ей, может быть, они и не понравятся.
— Уверена, что понравятся, и я была бы вам очень признательна, если бы
вы поручили мне отнести их. Большое спасибо, — я решила прибегнуть к
дипломатии. — Бабушка может быть спокойна, зная, что вы здесь. Вы родом
из Долины?
— Нет, из Ивернесса, но мне здесь нравится летом. Зимой дело другое, но
до нее еще дожить надо. Ладно, если вы подождете, пока я загляну в
духовку...
Она достала противень и стала выкладывать благоухающие лепешки на поднос,
чтобы они остыли.
— В доме довольно тихо... — сказала я. — Где дети? Я бы хотела на
них поглядеть. Вильям был совсем младенец, когда я приезжала сюда в
последний раз, а Сару возили в колясочке. Они гуляют?
Кажется, так оно и было.
Сам
, как она называла сэра Джеймса, ушел на реку
поудить рыбу вместе с майором. Миссис Дрю ушла в деревню, чтобы попасть в
банк. Не забыла ли я, спросила Мораг, выкладывая последнюю лепешку, что банк
приезжает в Долину по понедельникам? А ее милость пишет письма у себя в
комнате. Она спросила, помню ли я комнату. Маленькую гостиную за боковой
дверью? В самом деле? Тогда войду ли я прямо так, или ей предупредить леди,
что я здесь?
Я поколебалась.
— Вам не трудно предупредить ее, Мораг? Я не хотела бы отрывать ее,
если она занята.
Снова одобрительный кивок. Она вытерла руки фартуком, сняла его и повела
меня по хорошо знакомому коридору к двери, обитой зеленым сукном — старинной
границе между людской и господской частью дома. Я не представляла, что Мораг
слышала обо мне или что она ожидала увидеть, но было очевидно, что, по ее
мнению, я должным образом держалась своей стороны этой границы.
Пройти в эту дверь было все равно что вернуться в прошлое. Все осталось
таким, каким я помнила. Широкий зал с некогда дорогими, а ныне вытертыми и
полинявшими ковриками на полу, не обставленный, а, скорее, заставленный
огромными шкафами и сундуками, которым бы не помешала полировка. На длинном
столе в беспорядке лежали перчатки, газеты, номера
Скоттиш Филд
и стояла
корзинка садовника с инструментами. На некогда темно-красных стенах висели
картины в тяжелых золоченых рамах, в основном — серых тонов сепии и
коричневых вандейковских оттенков. Все знакомо: с каждой вещи я стирала пыль
и на каждую наводила глянец. Узнала я и большую чашу с водой для собак. Она
стояла на полу возле двери в гостиную. Сколько раз я наполняла эту чашу
водой и бережно несла из уборной через парадную дверь! Но прежде, подумалось
мне, я никогда не обращалась с ней так осторожно, как обращалась бы теперь,
уже понимая, что это такое: чрезвычайно дорогой сине-белый фарфор династии
Мин. За чашей лежала полуобглоданная кость, оставленная там, вероятно,
щенком Вильяма.
Мораг толкнула приоткрытую дверь в гостиную, и солнечный луч озарил все это
потускневшее великолепие.
— Кэйти Велланд, миледи.
Леди Брэндон повернулась, отложив ручку, поднялась от письменного стола и,
улыбаясь, подошла меня приветствовать.
— Доброе утро, Кэйти. Спасибо, Мораг. Очень рада тебя видеть, Кэйти, ты
прекрасно выглядишь. Заходи. Какая сегодня славная погода, не правда ли?
Присаживайся, милая, и расскажи мне, как поживает твоя бабушка.
Несмотря на все минувшие годы и на все перемены, что произошли со мной и
целым миром, я чувствовала себя неловко, пожимая ее руку. Последний раз я
входила в эту небольшую солнечную комнатку, когда надо было почистить камин
и протереть пыль. Но леди Брэндон, спокойная и добрая как всегда, и конечно
же — весьма искушенная, помогла мне справиться с моей скованностью, и скоро
я сидела рядом с ней в эркере, освещенном солнцем, и отвечала на ее вопросы.
Леди Брэндон была хрупкого сложения, слишком тонкая для ее роста, но
стройность только добавляла ей изящества. Я с противоречивым чувством
заметила, что она одета почти, как я — в шелковую блузку, твидовую юбку и
шерстяной жакет. Неужели такова
униформа
по эту сторону обитой сукном
двери? Но даже такое обстоятельство не развязало моего языка, и мне по-
прежнему хотелось сдвинуться на краешек сидения, однако по мере того, как
леди Брэндон спокойно продолжала расспрашивать меня о бабушке, стеснение
постепенно уступило место естественности и даже некоторой непринужденности.
— Надеюсь навестить ее в ближайшем будущем, — сказала она. —
Вероятно, сегодня днем. Как ты думаешь, ее самочувствие позволяет принимать
гостей?
— Я уверена, что она будет счастлива видеть вас, миледи. Она немного
похудела с моего последнего приезда, и сама в кои веки признается, что
устала, но продолжает твердить, что у нее ничего особенного, не считая
последствий простуды.
Я замялась:
— Я все никак не могу забыть про те анализы, которые делали в больнице.
Бабушка мне ничего не скажет, но я бы хотела знать, вдруг вам известно, есть
ли там что-то серьезное?
— Боюсь, что ничего не знаю, но, насколько мне известно, Маклауд не
обеспокоен состоянием твоей бабушки.
— Он так сказал?
— Да. Поэтому, полагаю, тебе не стоит так переживать. Я не думаю, что
твоя бабушка долго проболеет. Ты собираешься пожить здесь, чтобы ухаживать
за нею? Я уверена, она будет этим очень довольна. На какое время ты можешь
остаться?
— У меня есть две недели, но я могу взять еще, если понадобиться. Но я
почти сразу поеду на юг. Видите ли, — продолжала я, отвечая на ее
удивленный взор, — Дело в Розовом коттедже, то есть в его перестройке.
Бабушка немного нервничает из-за пересылки оставшихся вещей в свой новый
дом. И она хочет, чтобы я немедленно поехала туда и за всем проследила.
— Понятно. Но зачем такая спешка? Работы в коттедже не начнутся, пока
мы не разрешим. Так я обещала твоей бабушке.
— Да, я знаю. Но она еще кое о чем беспокоится и хочет, чтобы я этим
тоже занялась. И я думаю, то есть я хочу сказать, чтобы она перестала
волноваться... — в нерешительности я умолкла, подумав, что не стоит
рассказывать про бабушкины
сокровища
, укрытые в тайнике.
Мне не стоило беспокоиться, что она начнет вдаваться в расспросы.
— Все в порядке, моя дорогая, — быстро сказала леди
Брэндон. — Это дело твоей бабушки, пусть поступает, как сочтет нужным.
В ее желании получить свои вещи нет ничего удивительного, и очень хорошо,
что у нее есть ты, чтобы присмотреть за перевозкой. Переезд, пусть даже и
половины дома — это просто ужасно.
— Но, во всяком случае, это только полдома, а я думаю, что даже меньше.
Мы составили список, и я принесла его, чтобы вы проверили, потому что
бабушка не помнит, что там уже было, то есть что принадлежало Холлу, когда
они въехали туда. К примеру, большой комод в задней кухне, столы и стулья —
она бы их все равно не взяла... Так что вот список. Это, насколько ей
удалось вспомнить, то, что принадлежит ей. Взгляните, пожалуйста, миледи,
все ли здесь верно.
— Думаю, что верно. В этом нет необходимости — впрочем, раз уж вы
трудились над ним... Давайте я посмотрю.
Леди Брэндон взяла листок. Пока она изучала или делала вид, что изучает
приготовленный нами список, я рассматривала знакомую комнату. Приятные, хотя
и полинявшие ситцевые обои, китайский ковер. На подставке большая ваза с
цветами и еще одна ваза на каминной полке за хрупкими на вид безделушками
китайского фарфора: я помнила их все слишком хорошо. Повсюду фотографии в
серебряных рамках. Дети в разном возрасте, их мать, миссис Дрю: девочка,
девушка, впервые выезжающая в свет, невеста. На бюро стояла фотография ее
покойного брата: Гилберт, юный и улыбающийся, в форме, темноволосый и
темноглазый. Как я. Словно мой старший брат. Он на самом деле вел себя
иногда почти как родной брат. Порой он спускался в сад, куда я приходила к
дедушке, и мне позволялось гулять с ним и восхищаться им так, как никогда не
восхищалась родная сестра: я подавала ему мяч из импровизированной сетки,
когда он играл в шары, любовалась, как он карабкается на высокий кедр возле
теннисного корта, держала сеть, пока он ловил рыбу в ручье возле Розового
коттеджа...
Я отвела глаза от фотографии и заставила свои мысли направиться в другую
сторону. Одновременно и думала об этом, и пыталась не думать. Леди Брэндон
с
...Закладка в соц.сетях
