Жанр: Любовные романы
Розовый коттедж
Мэри Стюарт — на сегодняшний день одна из самых читаемых писательниц в
Великобритании. На ее счету — более 30 романов и повестей любовного,
детективного и исторического жанров. Всем им присущи острота сюжета,
неожиданность и сложность интриги, богатство характеристик персонажей и
безукоризненность стиля.
Тихий, спокойный июньский день 1947 года. Поля вереска еще темны, хотя кое-
где он уже расцвел, дав пчелам работу. Воскресный полуденный покой. Где-то
кричит куропатка: еще несколько недель ее не потревожат выстрелы охотников.
Погода стояла чудесная, и склон холма высох. Чуть ниже по склону — заросли
камышей и кустиков болотного мирта, между которыми белеет пушица. Ручей
тонкой струйкой стекает в темно-бурое озерцо, где собирается болотная вода,
чтобы незаметно просочиться к реке, вьющейся по дну дола.
Стратбег — так значится эта небольшая горная долина на картах Шотландии. Для
немногочисленных обитателей — просто Долина, а Стратбег Лодж — большой дом,
что виден чуть ниже сквозь затеняющие его деревья, — просто Дом. Он
принадлежит Брэндонам, которые до войны приезжали сюда каждое лето с севера
Англии. Издали Стратбег Лодж впечатляет — замковые башенки и ступенчатая
крыша, высокие деревья парка и лужайки, спускающиеся к реке с ее омутами,
где водится лосось. Но с близкого расстояния становятся заметны следы
запустения, появившиеся за время войны: деревянные стены нуждаются в
покраске, водостоки — в прочистке, а на общипанных лужайках пасутся овцы.
Хотя война окончилась два года назад, все еще трудно найти рабочие руки и
стройматериалы, чтобы привести все в порядок, но хозяева прилагают к этому
значительные усилия, и результаты этих усилий весьма приятны для глаза.
После бед и тягот военных лет Долина кажется просто тихой гаванью, а
отсутствие проблем с молоком, яйцами, рыбой, бараниной и олениной искупает и
вытертые ковры, и прохудившиеся стоки, и странности водопровода.
Семья, вернее то, что от нее осталось, поселилась здесь в 1940 году, когда
их дом в Англии реквизировало командование Военно-Воздушных Сил. Леди
Брэндон переехала сюда с замужней дочерью и ее двумя детьми. Сэр Джеймс всю
войну жил в Лондоне, проводя на севере лишь короткие отпуска. Их неженатый
сын, Гилберт, погиб при Эль-Аламейне. После окончания войны вернулся зять,
майор Дрю, и распоряжается от имени своего маленького сына Вильяма,
наследника. Сэр Джеймс тоже здесь, но уже начинает сказываться возраст —
ведь ему сильно за шестьдесят, так что, судя по всему, семья хорошо
прижилась в тихой Долине. Их дом в Англии, Тодхолл, послужив пристанищем
лихим летчикам, положившим прожить весь оставшийся срок своих обреченных
жизней на полную катушку, понес такой урон, что сэр Джеймс без особых
сожалений затратил выплаченную компенсацию на превращение Холла в гостиницу,
сам решив поселиться в тишине Стратбега. В тишине, которая, как казалось
тогда, никогда не будет нарушена.
Слышны лишь гудения пчел да лепет ручейка. Но внезапно их заглушает зов
кроншнепа, и воздух полнится восхитительным и долгим переливчатым свистом —
чудеснейшей и самой трогательной из всех птичьих песен.
Серебряная цепь
звуков
, — сказал Джордж Мередит о пении жаворонка, и поэт за поэтом
возносили хвалу соловью. Но понадобились бы все поэты, начиная с Вордсворта,
чтобы отдать должное зову кроншнепа. Я, конечно, не смогу ничего сказать,
кроме того, что каждый раз, когда льющееся золото струится и звенит в небе,
по моей коже бегут мурашки, а к глазам подступают слезы.
Те же чувства испытывала и молодая женщина, сидевшая у гребня холма. Она
опустилась на вереск явно лишь для того, чтобы послушать голос кроншнепа.
Молодая женщина была высока, около 25 лет от роду, одета в дорогую твидовую
юбку и шелковую блузку. Темные модно подстриженные волосы слегка взъерошил
веющий с вершины холма ветер. Ее глаза — тоже темные — следили за
кроншнепом, который, внезапно умолкнув, опустился в вереск где-то в двухстах
ярдах от нее. Женщина знала: птица сядет недалеко от своей цели, чтобы после
долгих маневров подобраться к гнезду, где прячутся почти невидимые птенцы.
Конечно же, кроншнеп, изливая свою великолепную, пронзающую душу песню, не
спускал с женщины своих глаз-бусинок и продолжал наблюдать за нею и сейчас.
Стоило ей подумать об этом — и глупая длинноклювая голова возникла на фоне
горизонта и быстро исчезла вновь: несомненно, суетливых детенышей уже увели
в надежное место. Молодая женщина улыбнулась, и от улыбки ее лицо —
вероятно, слишком серьезное, слишком напряженное от какого-то внутреннего
усилия сохранить самообладание — засияло, как ей неоднократно твердили,
некой прелестью.
Как ей твердили... Полагаю, не стоит так говорить о себе, поскольку молодая
женщина (которая поднимается на ноги и стряхивает вересковый сор со своей
юбки, намереваясь спуститься с холма) это я сама. Я сама — молодая, больше
пятидесяти лет тому назад. Миссис Кэйт Херрик, обеспеченная вдова двадцати
четырех лет, приехавшая в Стратбег навестить свою бабку, работавшую в Доме
кухаркой.
Где-то в гуще вереска снова закричала куропатка:
Вернись! Вернись!
. И
вправду: миссис Кэйт Херрик, в девичестве Кэйти Велланд, помогавшая по кухне
и иногда в садах дома, наконец вернулась назад — через четыре с лишним года.
Я взглянула на часы. Бабушка уже должна была проснуться, утренняя суета
улеглась, и наступило наконец время для серьезного разговора. Прошлой ночью
я приехала очень поздно и до сих пор не знала, почему бабушке понадобилось
так срочно
потолковать
со мной.
Нет, не по телефону, пичужка, я все
расскажу тебе, когда ты приедешь
. И, словно вспомнив о чем-то:
Ты ведь
помнишь Розовый коттедж, верно?
.
Конечно, я помнила Розовый коттедж. Это был один из домиков в английском
поместье Брэндонов, в паре миль от деревни Тодхолл. В юности мой дед
поступил садовником в Холл, и однажды летом, когда Семья (как называли
Брэндонов в округе) отправилась в свое недавно приобретенное шотландское
поместье, он поехал с ними, чтобы помочь восстановить и заново разбить
заброшенный сад. Там он встретил Мэри Кэмпбелл, судомойку, женился на ней и,
закончив работу, увез с собой на юг. Через год у них родилась дочь. В
чрезвычайно нехарактерный момент поэтического настроения они назвали ее
Лилиас, позаимствовав имя с одного из висевших в Холле портретов давно
покойных Брэндонов. Лилиас была моей матерью. Я едва помню ее, но эти
воспоминания очаровывают. Восхитительно миловидная, всегда в хорошем
настроении и неизменно добрая, она протанцевала весь путь от судомойки до
высокого положения горничной в Холле с легким сердцем и, судя по моему
появлению на свет, с тем, что ее тезка, жившая в восемнадцатом веке, назвала
бы
легкой юбкой
.
Мне не говорили, кто был мой отец. Мою мать, конечно, лишили места в Холле,
когда обнаружилась ее беременность. Родители, презрев предрассудки своего
времени, забрали ее домой и с любовью заботились о ней и, когда пришло
время, о ребенке, а Брэндоны, не говоря ни слова, предоставили садовнику и
кухарке улаживать свои дела так, как они считают нужным. Что обнаружило их
здравый смысл, ибо даже в те времена трудно было найти такую же хорошую
кухарку, как моя бабка.
Когда мне исполнилось пять лет, умер дед. Я очень плохо помню этого
спокойного, пахнущего землей великана, который в отсутствие матери брал меня
с собой в обнесенный стеной сад и оставлял играть за теплицами
в помогалки
дедушке
, как он выражался. Вскоре после его смерти из Шотландии приехала
старшая сестра бабушки —
чтобы составить ей компанию
. С тетей Бетси пришли
перемены.
Тетя Бетси была религиозна. Ее вера, не дававшая ей сойти с пути праведного,
также обязывала ее следить, дабы и все остальные шествовали той же тернистой
тропой. То, о чем раньше не упоминалось, теперь говорилось вслух и часто
(как мне позже рассказывала бабушка). Розовый коттедж превратился из приюта
мира в обитель Благочестия — с большой буквы. Моя мать терпела год, потом
однажды ночью, вскоре после моего шестого дня рождения, она ушла.
Наша с нею комната была в передней части коттеджа, над кухней, которая
служила гостиной. Меня разбудили громкие голоса. Настойчивый голос бабушки,
полный то ли гнева, то ли отчаяния. В голосе матери, непривычно
пронзительном, звенели слезы. И голос тети Бетси — громкий, твердый и
самоуверенный. Я зарылась поглубже в постель и заткнула уши.
Хлопнула дверь. Я откинула одеяло и села. Легкие шаги на голых деревянных
ступенях. Тихо отворилась дверь в спальню. Мама у кровати, ее руки крепко
обнимают меня. Ладонь мягко сдерживает мои вопросы.
— Все хорошо, милая. Все хорошо. Мамочка ненадолго уедет, вот и все.
Будь хорошей девочкой, ладно?
— Куда ты уезжаешь?
— Да никуда. Недалеко.
— А мне нельзя с тобой?
— Нет, малышка, нет. Но я скоро вернусь домой, обещаю тебе, и тогда
старая ворчунья уберется, а мы снова будем счастливы.
Смешок, быстрый поцелуй — я чувствую, что ее щеки мокры от слез.
— Мне надо бежать. Учись хорошо, Кэйти. Ты ведь умница и далеко
пойдешь. Лишь бы не по моему пути. Ложись теперь спать, милая, и не забывай
свою мамочку.
Торопливые объятия и еще поцелуй.
— Спокойной ночи, малышка.
Я стояла у окна и смотрела, как она идет по дорожке, уводящей от дома. При
ярком свете луны я видела, что в одной руке у нее старый потрепанный кожаный
саквояж, оставшийся от дедушки, а в другой — набитая до отказа сетка, в
которой носили пойманную рыбу и подстреленную дичь.
Больше я ее не видела. Бабушка сказала, что мама ушла с цыганами. Каждый год
их табор останавливался на несколько дней в одном и том же месте возле
нашего дома — так было и в ночь, когда исчезла мама. Но утром от табора не
осталось и следа — как и возможности отыскать ее. Время от времени она
писала, обычно на открытках, которые присылала на Рождество и на наши с
бабушкой дни рождения. Два года спустя она известила нас, что собирается
замуж (
так и передайте старой перечнице
) и уезжает в Ирландию, где ее
Джейми
нашел работу. Она обещала написать оттуда и рассказать обо всем. Но
она так и не выполнила своего обещания. И мама, и ее Джейми погибли в
автокатастрофе где-то на западе Ирландии. Это все, что сказала мне бабушка.
И, несомненно, подробностями поделилась тетя Бетси. Они были единственными
пассажирами маленького сельского автобуса, который в темноте врезался в
заплутавшего вола, упал с насыпи и взорвался. Водитель —
хороший человек,
хотя и католик, без сомнения
— не получил ни царапины, но сильно обгорел,
пытаясь вытащить своих пассажиров.
И остается лишь надеяться, —
добавила тетя Бетси, — что к тому времени они уже был мертвы
.
Я не знаю, что сказала бы бабушка, если бы узнала обо всем этом, но я,
ребенок, ничего не ответила, а мои боль и ужас стали причиной ночных
кошмаров. Но когда чуть позже обнаружилось, что тетя Бетси вышивает
крестиком надпись
Возмездие за грех — смерть
, моя бабушка, обычно тишайшая
из женщин, вырвала вышивку из рук сестры и швырнула ее в огонь.
И на этот раз тетя Бетси не промолвила ни слова.
Мне было шестнадцать, когда началась война. Я тогда училась в местной
средней школе. Кроме меня из деревни там занималась только дочь викария
Присси Локвуд. Наш коттедж был в двух милях от деревни, по дороге на
станцию, и каждый день мы вместе с Присси ездили в школу за две остановки.
Присси — единственная в те дни — связывала меня с деревней. В Тодхолле мне
было нечего делать, а наши отношения с Холлом были сугубо деловыми. Я
подрабатывала там, когда могла, за шиллинг в час, помогая бабушке по кухне.
Этого хватало мне на дорогу и карманные расходы. Дома я в основном сидела у
себя в комнате, проводя все вечера за учебниками — подальше от тети Бетси.
Моя двоюродная бабка оказалась хорошей хозяйкой, и, думаю, большой подмогой
бабушке, которая целыми днями работала в Холле, но я знала, что тетя Бетси
все еще видит во мне порождение — и, вероятно, наследницу — Греха, и мы
никогда не были близки. Иногда я ловила ее взгляды, исполненные самой
настоящей неприязни, но твердой уверенности у меня нет — ведь угрюмая
замкнутость редко покидала ее лицо. Она умерла в 1945 году от рака, о чем мы
никогда не подозревали и чему она сопротивлялась с той же непоколебимостью,
с которой воевала против Греха. К тому времени я уже не жила дома почти пять
лет.
В 1940 году, когда военные забрали Холл, Семья переехала на север и позвала
с собой бабушку. Она покинула Розовый коттедж без особого сожаления,
беспокоясь лишь о моем будущем. Тетя Бетси (которую никто и не звал)
отказалась покинуть Тодхолл: бабушку должны были поселить
в Доме
, в
коттедже Кэмпбеллов обосновались новые жильцы — так что Розовому коттеджу
суждено было и впредь оставаться пристанищем для тети Бетси. Мир для меня
поблек. Но тут вмешались викарий и его жена, узнав, без сомнения, от Присси
о моих обстоятельствах. Они предложили, чтобы свой последний школьный год я
прожила у них, вместе с Присси готовясь к выпускным экзаменам. Так все и
произошло. Мои оценки оказались много лучше оценок Присси, к чему та
отнеслась с веселым безразличием: она не мечтала ни о чем, кроме мужа и
детей. Окончив школу и лишь год проучившись вместе со мной в учительском
колледже в Дареме, она вышла замуж за молодого офицера, с которым
познакомилась на каникулах, безо всякого сожаления отказавшись от места в
колледже. Я же закончила колледж, и мне, к восхищению и гордости моей
бабушки, дали место учительницы начальной школы в небольшом йоркширском
городке. Там же нашлось и жилье, и, поскольку я проводила каникулы в
Шотландии, где рада была немного заработать,
помогая
в Доме, я не видела
Тодхолл несколько лет.
О моем браке мало что можно сказать, за исключением того, что это была
типичная для военного времени история, слишком обычная, чтобы назвать ее
трагической. Я познакомилась с Джонатаном Херриком на концерте Иегуди
Менухина. В те дни великие артисты ездили по всей стране, принося музыку Бог
знает куда, и играли зачастую чуть ли не в деревенских пабах. Мы с Джоном
сидели на соседних местах. И оба оказались в форме: он был летчик, а я
отрабатывала воинскую повинность в наземной диспетчерской службе и только
что сменилась с дежурства. В перерывах мы беседовали, после концерта ушли
вместе и долго сидели в маленьком кафе-баре за чашечкой суррогатного кофе.
Мы встретились еще раз, поехали на автобусе за город, гуляли и
разговаривали. Я не помню, о чем: он мало рассказывал о себе и своей семье,
а о работе своей не упоминал ни словом. Я знала только то, что он летал
бомбить Германию. Я стала наблюдать за
галифаксами
и прислушиваться к их
шуму в ночи, когда бомбардировщики вылетали на задания, а во время дежурства
напряженно пыталась следить за номерам улетавших и возвращавшихся самолетов,
даже не зная, куда он сегодня летит.
Спустя короткое время — в те дни оно было дорого, — через несколько
свиданий я поняла, что люблю его. Мы поженились: это была обычная для
военного времени скоропалительная свадьба. На нее не смогла приехать даже
бабушка, которая как раз тогда ненадолго вернулась в Тодхолл, чтобы
ухаживать за тетей Бетси. Через пять недель, в последние месяцы войны
Джонатана убили
. Я узнала, к своему изумлению, что он
был богат — единственный сын состоятельных родителей, погибших от прямого
попадания бомбы в их дом в Сассексе. Дом, конечно, не уцелел, но мне
остались квартира в Лондоне и большая сумма денег. Никакие разгневанные
родственники не явились опротестовать это решение — никого не было, и, как
деликатно объяснили мне его поверенные, Джон за несколько дней до свадьбы
позаботился составить завещание. Потому я, Кэйт Херрик (Джон возненавидел
имя
Кэйти
и никогда не называл так меня), богатая вдова, не без
удовольствия оставила работу — как только закончилась война — и переехала в
лондонскую квартиру. Со временем обнаружив, что ничеонеделание — равно как и
учительство — мне претит, я пошла работать в большой питомник в Ричмонде под
началом вдовы одного из друзей Джона, с которой я познакомилась за короткий
срок моего замужества.
Потом позвонила бабушка.
Я работала за магазином, в помещении, где стояли горшки с растениями. К нам
только что поступила партия цветов в горшках, и я их как раз распаковывала,
когда вбежала одна из младших продавщиц.
— Кэйт, тебя к телефону. Междугородная, так что поторопись.
Я поставила горшки и поспешно вытерла руки обрывком оберточной бумаги:
— Ты не знаешь, кто это? Не тот ли голландец? Его луковицы должны были
прибыть уже неделю назад.
— Не думаю. Мадам сказала, что это не по работе. Позвонили к ней в
кабинет.
Мадам
было имя, которым младший персонал называл Анджелу Платт-Хармен,
владелицу
Платт'с Плант
и нашу хозяйку.
— О Боже! — сказала я. Считалось, что мы не вправе пользоваться
рабочим телефоном для личных разговоров, но мой вздох был лишь знаком, лишь
выражением солидарности с моими сослуживцами. На работе мы с Анджи всегда
старались держаться как наниматель и служащий.
— Ничего страшного, она не рассердилась, — девушка
замялась. — Я была в кабинете, когда она брала трубку, и она послала
меня за тобой. Это из Шотландии. У тебя ведь там родственники? Я надеюсь,
ничего...
Я не стала ждать, пока она скажет, на что надеется. Я бросилась в кабинет.
Анджи говорила по телефону.
— Нет, никакого беспокойства. Совершенно никакого, абсолютно. А вот и
она. Минутку...
Она прикрыла трубку рукой:
— Кэйт, это твоя бабушка, но не волнуйся, она говорит, что все хорошо.
Она передала мне трубку и указала на стул за ее рабочим столом.
— Не торопись. Я пригляжу за горшками.
Анджи вышла из кабинета. Я опустилась на стул:
— Алло, бабушка, это ты? Ужасно рада тебя слышать. Как твои дела? Когда
мне сказали, что звонят из Шотландии, я испугалась, подумала — что-то
случилось. С тобой все хорошо?
— Более или менее, — но мне почудилась в ее старческом голосе
дрожь, свидетельство слабости или сильного напряжения.
— Это все пустяки, просто я чуток простыла, да ведь ты знаешь, у меня
сразу желудок болеть начинает, а доктор-дуралей говорит, чтоб я еще без
работы посидела, но я-то выздоровела, и как месяц кончится, вернусь на
кухню, в Дом. Эта Мораг пусть себе воображает, что сильна в клецках,
перловом супе и прочей ерунде, но ей еще долго ходить в ученицах, чтоб
научиться рыбу заправлять или готовить обед, когда в Доме гости.
— Не думай об этом, бабушка
. В Доме все будет
прекрасно. Просто выздоравливай, и все. Но погоди-ка: почему я не знала, что
ты болеешь? Что такое? Ты сказала, что-то с желудком? Что врач говорит?
— Речь не о том сейчас. Дорого ведь говорить-то по телефону. Знаю, не
стоило тебе на работу дозваниваться, но вечером мне позвонить неоткуда, а
нам с тобой надо потолковать, и не по телефону. Вот что я хотела спросить:
Кэйти, пичужка, когда у тебя отпуск?
— Когда пожелаю. Хоть сейчас. Бабушка, ты хочешь, чтобы я приехала? Я
обязательно приеду! Пригляжу за тобой, если тебе надо отдохнуть. Я и правда
не прочь приехать: Лондон в июне — это ужасно. Мне найдется место? В моей
старой комнате?
Моей комнатой
был маленький чердак в Доме, безо всяких удобств, но с
потрясающим видом на всю Долину, вплоть до далекого морского залива.
— Нет, разве я тебе не говорила? У меня теперь собственное жилье. Дом
Дункана Стюарта, вниз по ручью. Помнишь его? Это тот, который с малым
садиком на месте огорода.
— Да, припоминаю. Это замечательно! Нет, ты мне раньше не говорила.
— Верно, ну да ты знаешь, что я не сильна в письме, до почты с
телефоном путь неблизок, а ноги у меня уже не те, что раньше.
— Ты звонишь с почты?
— Нет, из больницы. Ты не беспокойся, меня завтра выписывают, а Кирсти
Макдоналд — ты должна ее помнить, она по соседству живет — пообещала за мной
присмотреть. Но, Кэйти, милая, нам надо с тобой кое о чем потолковать: я
хочу, чтобы ты сделала для меня одну вещь. Это важно и не терпит
отлагательств. Нет, я не могу сказать тебе по телефону: тут девушки за
столом все слышат, так что приезжай поскорее. У тебя в самом деле получится
приехать?
— Конечно. Я сейчас пойду и поговорю с начальством, а на выходных
объявлюсь. Береги себя, бабушка, хорошо? А пока до свидания, целую тебя.
Я положила трубку, потом подняла ее снова и набрала номер Стратбег Лодж.
Телефон звонил довольно долго, прежде чем в трубке раздался запыхавшийся
женский голос:
— Алло? Стратбег Лодж слушает.
— Здравствуйте. Это миссис Дрю?
— Да-да. Извините, что заставила ждать: была в саду с детьми. С кем я
говорю, простите?
— Это Кэйт Херрик. Кэйти Велланд. Извините за звонок, но я беспокоюсь
за мою бабушку. Она только что звонила мне из больницы. Я так поняла, что
это какое-то желудочное недомогание, но я хотела узнать, как она себя
чувствует? Вам что-нибудь известно?
— Рада тебя слышать, Кэйти. Да, твоей бабушке пришлось на прошлой
неделе лечь в больницу. Она как-то плохо выглядела последнее время, но ни за
что не соглашалась передохнуть, так что доктор Мак-Леод отправил ее в
больницу, в основном — отлежаться. Еще он сказал, что пока она там, в
больнице сделают кое-какие анализы.
— Анализы? — за этим словом будто тянулся шлейф самых скверных
предположений.
— Да, из-за ее недавних желудочный болей. Она тебе не говорила? Мне
кажется, у нее подозревали язву. Вильям, убери отсюда щенка немедленно,
немедленно! Ох, ну теперь посмотри на это! Поди принеси тряпку. Не знаю где,
спроси у Мораг. Нет, не проси Мораг сделать это, а убери все сам! Извини,
Кэйти. О чем я говорила? Твоя бабушка уже завтра будет дома, и я думаю, что
через неделю или чуть позже мы узнаем точно насчет язвы. Но она просто
устала, переутомилась и подхватила где-то простуду, это доктор решил, что ей
надо провериться. По правде говоря, я больше ничего не знаю, но если тебя
надо держать в курсе дела... Ты приезжаешь? О, великолепно, это для нее
полезнее всего. Господи, опять тут это животное... Вильям! Вильям! Когда ты
приедешь, Кэйти? В субботу вечером? Я попрошу Ангуса встретить поезд, если
ты не против.
— Вы очень добры, мадам. Как здоровье ее милости?
— Хорошо. У нас все в порядке. Я передам ей, что ты звонила. Заходи нас
навестить, мама будет очень довольна.
Так все решилось. Анджи оказалась сама любезность, поезд прибыл вовремя,
Ангус встретил меня с запряженной пони двуколкой, я обнаружила бдительную
Кирсти на страже в бабушкином доме, саму бабушку в постели: увидев меня, она
от радости и облегчения почти сразу заснула. Утром заходила медицинская
сестра, заглянули по дороге из церкви домой двое соседей, деловито суетилась
Кирсти, и потому времени для серьезного разговора с бабушкой не нашлось.
Медсестра, которую я расспрашивала, отвечала столь профессионально
сдержанно, и мне ничего не оставалось, кроме как утвердиться во мнении, что
та ничего не знает. Днем Кирсти ушла к себе, я принесла бабушке суп и тосты,
но она выглядела утомленной, и, поднявшись забрать посуду, я поправила на
ней плед, задернула занавески и оставила ее вздремнуть.
Потом я поднялась на холм погреться на солнышке и послушать песню кроншнепа.
Бабушка сидела, опираясь на подушки, когда я поднялась наверх, помыв посуду
и попрощавшись с Кирсти, которая ужинала с нами.
— Хорошо ли погуляла?
— Чудесно. Как ты себя чувствуешь, бабушка?
— Превосходно. Пододвинь стул, хочу рассмотреть тебя толком. Хм. Вид у
тебя модный, как я погляжу. Где ты купила эту юбку, в Лондоне? Там что ли и
шотландку теперь продают?
— Англия превратилась в культурную страну. Но ты меня заставила
поволноваться. Что все это значит? Раз ты говоришь, что это не из-за
болезни?
— Не из-за болезни. Я оклемаюсь чуток погодя, но не буду уверять, что
не рада маленько отдохнуть. Все время на ногах, когда готовишь, а ноги мои
уже не те, что прежде. Если желудок утихомирился, то я буду как новенькая,
только поясница еще ноет в непогоду.
Я заметила,
...Закладка в соц.сетях
