Жанр: Любовные романы
Жара в Архангельске
.... А этот оболтус, — она показала на Салтыкова,
— Вместо апельсинового сока яблочный приволок. Да еще в такой огромной
упаковке — сок Моя семья называется.
- Ну и?
- Ну, ты же знаешь у Салтыкова привычка дурацкая пить из горла, —
продолжала Олива, — Отпил он из горла, я и сама потом пить не стала.
Так у нас сок этот простоял на жаре три дня — и протух. Ну, думаем, че
делать — выбрасывать сок вроде жалко, а допивать стремно...
- И тут приехал Гладиатор, — подхватил Салтыков, — И первым
делом с порога заявил: Я пить хочу, у меня сушняк в горле. Ну, я ему и
предложил, от чистого сердца, так сказать: Славон, хочешь сочку? Он,
понятное дело, не отказался, ну и высосал весь сок одним глотком. Потом как
скуксил рожу, да как смял коробку, да как крякнул: Ээээээээ!!! Хоррррош
соччок!!!!!
- Вы его там чуть не убили! — ахнула Юля.
- Дык нет, че ему — выпил и даже похвалил, — рассмеялась
Олива.
- Да, он вежливый, особенно по отношению к мелким, —
прокомментировала Аня, — А вот Салта, наверное, пригласил на беседу в
Пятиборец потом.
Все пятеро спустились в метро.
- А Салт, между прочим, на Гарика Харламова похож, — заметила
Юля, кивнув на плакат, где были изображены рожи из Камеди Клаб.
- Точно-точно! Вылитый Гарик Харламов! — подхватила Аня, —
А Майкл — Мартиросян...
- Ха-ха-ха-ха-ха! — Олива опять согнулась пополам от смеха. Все
окружающее ее — рожи из Камеди Клаб, Салтыков, похожий на Харламова,
Майкл в своих штанах пузырями, паста Солдате, Негодяев с нафабренными
усами, Гладиатор, которого напоили протухшим соком — все это ужасно
веселило Оливу и заставляло ее беспрестанно ржать до упаду.
- Не, ее реально прет, — сказала Аня.
И это тоже рассмешило Оливу. У нее даже слезы выступили на глазах от смеха.
Она так заразительно смеялась, что через минуту все пятеро уже ржали хором.
Люди недоуменно оглядывались на веселую компанию, на их заливистый смех, но
ребята продолжали ржать до упаду сами не зная чему.
- Слушайте, дайте мне кто-нибудь в бубен! — попросила Олива, еле
сдерживая смех.
- Щас дядечка мент тебе в бубен даст, — сказала Аня на полном
серьезе.
- Ой, правда, ребята, чтой-то я не к добру расходилась... —
вздохнула Олива, еле отойдя от хохота, — Давно я так не смеялась. Даже
как-то нехорошо вдруг стало...
Поздно вечером Майкл улетел в Питер. Проводив его, Олива и Салтыков
вернулись в свою гостиницу. Им оставалась последняя ночь вдвоем —
завтра утром Салтыков уезжал в Архангельск. Все выходные они кружились с
Майклом, Аней, Юлей — им даже некогда было побыть наедине. А сейчас,
оставшись, наконец, одни, оба почувствовали какую-то тоскливую пустоту.
- Ну, вот и все, — вздохнула Олива, — Завтра ты уедешь, и все пойдет по-прежнему...
- Да с чего, мелкий, — отмахнулся Салтыков, — Все же
хорошо, мы весело провели время...
- Да, весело... Но мне от этого теперь еще грустней...
- Да с чего! — повторил Салтыков, — Вон, Москалюшка наш
новую московскую любовь нашел... Ведь здорово?
- Это да, — Олива заулыбалась, — Небось, как приедет домой,
сразу этот день в численнике красным отметит...
- Чего? Как ты сказала? Численник?
- Ну да, численник, — хмыкнула Олива, — Ну, этот... январь,
февраль, и листки каждый день отрывают...
- Ха-ха-ха! Ой, умру... численник... — заржал Салтыков.
- А что тут смешного? Ну, численник и численник...
- Численник! — передразнил ее Салтыков, — Эх ты, деревня
еловая, на болоте строена! А еще в Москве живешь! Надо говорить не
численник, а календарь!
- Сам ты деревня еловая, — обиделась Олива.
- Ну-ну, мелкий, я же шучу, — Салтыков чмокнул ее в губы, —
Ладно, мелкий... Давай спать.
Он отвернулся к стене и вскоре захрапел. Оливу вообще-то всегда напрягал чей-
то храп, но Салтыков был особый случай. Она уже готова была слушать его храп
каждую ночь, лишь бы он был рядом. Олива прижалась к его горячей спине и тут
же ощутила жаркую конвульсию внизу, сродни той, что бывает, когда взлетаешь
высоко-высоко на качелях. Она закрыла глаза; желание электрическим током
пробежало по ее телу.
- Мелкий, ты что трешься об меня? Хочется? — спросил ее Салтыков.
- Да... я хочу тебя...
- Бедненькая, все трусики мокренькие... Но нельзя, мелкий — у нас
больше нет презервативов...
- Зачем презервативы? Какая глупость...
- Но как же, мелкий — а вдруг ты забеременеешь?
- А может быть, я хочу забеременеть...
- Нет, мелкий, нам пока рано заводить детей... Надо подождать...
Олива приподнялась на локте и долгим взглядом посмотрела Салтыкову в лицо.
Он казался ей красивым как никогда — у него были довольно правильные
черты, большие зеленые блядские глаза, чуть заметная лукавая улыбка...
Олива нежно перебирала пальцами его светлые волосы.
- Солнышко мое, блондинчик... — умиленно шептала она.
Она целовала его в губы, склонившись над ним — он вяло отвечал на ее
поцелуи. Салтыкову хотелось спать. Олива, не отрываясь, смотрела ему в глаза
— он не выдержал и отвел взгляд в сторону.
Наутро Олива провожала Салтыкова на перроне. У поезда она не выдержала и
кинулась ему на шею, чуть не плача, принялась целовать.
- Ну все, все, — Салтыков тихонько расцепил ее руки, — Иди
домой, мелкий. Не стой тут.
- Но ведь до отправления поезда еще двадцать минут...
- Двадцать минут ничего не спасут. Все, все, мелкий. Иди.
Салтыков быстро поцеловал Оливу в губы и, перекинув дорожную сумку через
плечо, вошел в вагон. Олива круто повернулась и, украдкой вытирая слезы,
уныло побрела вдоль по перрону...
Нет, он явно охладел ко мне, думала Олива по дороге домой. Летом же совсем
другой был, а тут как подменили. В глаза не смотрит. Ведет себя как-то вяло
и прохладно. Вот и теперь даже не попрощался толком.
Что же произошло? Ведь все же было нормально?...
Странно все это.
Ужасно странно.
Гл. 7. Соломенный жених.
Плохая примета, некогда слышанная Оливой от бабушки, что чересчур много
смеяться, тем более, смеяться до упаду — не к добру: чем сильнее
сейчас смеешься, тем сильнее потом будешь плакать, сбылась буквально в
считанные дни. Буквально через день после того, как Олива проводила
Салтыкова и через два дня с того момента, когда она до упаду смеялась,
угорая над пастой Солдате, она пошла после работы в университет, где на
нее обрушилась новость, и отнюдь не приятная. У деканата вывесили список
отчисленных студентов, и Олива, едва пробежав его глазами, увидела там свою
фамилию...
Конечно, она должна была заранее понимать, что все к этому идет. Три
хвоста с прошлого семестра: экзамен по региональной геологии, который она
завалила летом, и два курсача, которые еще можно было сдать до ноября, и
которые Олива, вконец закрутившись с Салтыковым, даже не делала — были
достаточно веской причиной, чтобы ее отчислить. К тому же, ее постоянные
прогулы, которые особенно участились в последнее время, не могли сыграть в
ее пользу. Конечно, Олива и раньше-то училась спустя рукава, то и дело
забивая на занятия — но училась, пусть плохо, пусть кое-как, но тянула
все же эту лямку, тянула с отвращением — ей неинтересна была учеба,
неинтересна была специальность, но Олива понимала, что рассчитывать в этой
жизни она может только на саму себя, что без высшего образования сейчас
никуда, а папочки-миллионера, который стал бы оплачивать ее учебу в хорошем,
престижном вузе, у нее нет. Конечно, она могла бы остаться на филфаке МПГУ и
спокойно там учиться тому, что дается ей легко, но теперь все, обратного
хода нет. Конечно, Олива отдавала себе отчет, что в технический вуз она
погналась вовсе не за знаниями, а за парнями — ведь здесь их куда
больше, чем на филфаке, но и тут она прогадала: ничего у нее не выгорело. А
теперь, с появлением в ее жизни Салтыкова, она и вовсе забросила
университет: зачем теперь учиться, если есть о н, который женится на ней и
всем ее обеспечит. Ведь целью Оливы изначально была не карьера, а
замужество, но до двадцати одного года оно ей ниоткуда не светило, поэтому
ей ничего другого не оставалось, кроме как работать и учиться. Теперь же
цель ее была вроде бы достигнута: зимой намечалась свадьба и окончательный
переезд в Архангельск. А раз жизнь повернулась так, то и учиться дальше
вроде бы ни к чему.
Так думала Олива, возвращаясь из университета домой. Конечно, новость о ее
отчислении поначалу оглушила ее и даже расстроила: вот тебе и раз, училась-
училась — и все коту под хвост. Конечно, можно было бы, как другие горе-
студенты, оказавшиеся на ее месте, побежать к декану, просить, умолять,
бегать по кафедрам, искать преподов и тоже умолять их о пересдаче, а потом
не спать несколько ночей, строча курсовики и зубря вопросы к экзамену
— тогда, может быть, все и обошлось бы. Но Оливу при мысли об этом
охватила такая апатия и нежелание делать эти лишние движения, что она
решила: не стоит. Зачем ей теперь суетиться, бегать, что-либо делать, чтобы
решить эту проблему, если в этом нет необходимости? Жизнь ее сложилась, и
сложилась удачно: через каких-то два месяца Олива станет законной супругой
Салтыкова, возьмет его фамилию, переедет жить к нему, возможно, даже
забеременеет и родит ему ребенка, и ей больше не придется горбатиться над
скучными учебниками и ломать голову над тем, как обеспечить себя
материально: Салтыков сделает это сам, на то он и мужчина.
Дома Оливу, в связи с этой новостью, естественно, ждал скандал. Узнав о том,
что ее дочь больше не будет учиться в университете, мать незамедлительно
подняла крик.
- Безобразие! Позор! — кричала она на Оливу, — Я с высшим
образованием, твой отец с высшим образованием — а ты? Бестолочь,
дубина стоеросовая! Хоть бы ты о будущем своем подумала — что ты
будешь делать без высшего образования?! Толчки будешь мыть! На вонючем рынке
вместе с чурками картошкой торговать!
- Да в гробу я видала это твое высшее образование!!! —
взорвалась, в свою очередь, Олива, — И потом, с чего ты взяла, что я
буду мыть толчки? Я, может быть, замуж выйду.
- Ну-ну, вышла одна такая, — не поверила мать, — Какой тебе
замуж? Ты на себя-то посмотри! Замуж...
- Я на полном серьезе, — Олива не обиделась, — Салтыков,
если хочешь знать, сделал мне предложение.
Мать так и села с открытым ртом.
- Когда?...
- Летом еще, когда в Москву приезжал. При тебе же говорил, когда
дверные косяки отвозили. Что, не помнишь?
- Ха!... Вспомнила прошлогодний снег! Он, поди-ка, в дурачки с тобой
играл, этот твой Салтыков, а ты поверила. Шутки над тобой шутил, а ты,
простофиля, и уши развесила!
- Никакие не шутки, — надулась Олива, — Взаправду
предложение сделал! Мы уже все решили: поженимся сразу после Нового года,
тогда же я перееду жить к нему в Архангельск...
Это резко меняло дело. Сказать по правде, мать уже давно тяготилась
затянувшимся девством дочери: сама она вышла замуж рано, и считала, что ее
дочь уже пересидела. Женихов, кроме Вовки, Олива никаких домой не приводила,
в университете у нее тоже никого не было, а ее архангельских друзей мать не
принимала всерьез: кому же из них придет в голову жениться на иногородней?
Разве что с целью переехать в Москву — этого мать боялась больше
всего, ей было обидно, что ее дочь какие-то ловкачи могут использовать в
своих целях, поэтому известие о том, что не Салтыков переедет жить к Оливе,
а Олива к Салтыкову, значительно смягчило бурю.
- Ну что ж... — остудив свой пыл, миролюбиво произнесла мать,
— Раз такое дело, то... поздравляю, дочечка... Конечно, выходи замуж,
переезжай, строй свою жизнь... Насиделась уж в девках, хватит...
С этого дня в доме только и разговоров было, что о предстоящей свадьбе
Оливы. Мать, обрадовавшись, что наконец-то ее дочь выходит замуж, не
преминула растрезвонить об этом всем своим родственникам и знакомым. Почти
каждый вечер, приходя с работы домой, Олива слышала, как на кухне мать
говорила с кем-то по телефону, и каждый раз об одном и том же.
- Вот с приглашениями не знаю, как быть, — вещала она кому-то в
трубку, — Жених-то, вишь, в Архангельске живет, и свадьба ихняя там
будет. Где познакомились? Ну, где-где... Известно, где — в
интернете... Щас ведь, сама знаешь, молодежь ни по каким танцам да по
выставкам не ходит, все за компьютерами торчат, на каких-то сайтах да на
форумах зависают... Там и знакомятся...
Эти реплики Олива слышала уже раз десять, и с каждым разом, несмотря на то,
что, казалось бы, должно вызывать приятное чувство, ей наоборот становилось
все тошнее и тошнее. Чем больше оживлялась ее мать по поводу предстоящей
свадьбы, тем сквернее чувствовала себя дочь: с каждым днем уверенности, что
все так и будет, становилось у нее все меньше и меньше...
- Вы уже подавали заявку в загс? — тормошила ее мать, — А
свадебное платье? Ты уже смотрела? В ателье-то шить больно дорого, напрокат
разве взять...
- Ах, мама!!! — Олива не выдержала и разрыдалась.
- Ну что ты, глупенькая, ну что ты, — растерянно забормотала
мать, торопливо гладя ее по волосам, — Страшно замуж выходить? Это
бывает, это пройдет. Стерпится — слюбится. Он, конечно, хоть и не
красавец, но ведь и тебе не восемнадцать, чтоб так женихами перебирать. Они,
поди-ка, тоже каждый день на дороге не валяются. Все, какой ни на есть, а
муж, и накормит тебя, и напоит. Все лучше, чем в девках-то куковать...
Но от этих слов Оливе легче не стало. Нет, не объяснить ей сейчас матери,
что она все не так поняла, что любит она Салтыкова, любит по-настоящему,
хоть он и не красавец, и не боится она за ним хоть на край света идти,
хоть за Полярный круг, согласна хоть в самой распоследней хижине с ним жить.
Не это заставляло Оливу плакать — если б только эта была причина, она
бы сейчас радовалась, а не плакала. Но истинную причину того, что так давило
ее, она матери сказать не могла.
А причина была проста — Салтыков, с тех пор, как уехал после
ноябрьских праздников, перестал вообще говорить о свадьбе и все чаще начал
куда-то пропадать, объясняя это тем, что у него сейчас очень много работы и
времени совсем нет. Вот уже две недели Салтыков даже не звонил ей, последняя
его смска мелкий, как дела? пришла только несколько дней назад, в
воскресенье вечером. Олива ответила нормально, а как у тебя?, на что
Салтыков, как обычно в последнее время, сослался на сильную загруженность по
работе. Олива не любила, когда он, видимо пытаясь лишний раз показать свою
компетентность, пускался в длинные и нудные разговоры о своей работе, сыпая
такими терминами как плита перекрытия, несущие конструкции, ростверки
свайных фундаментов, расчет инженерных сетей, авторский надзор,
арматура AIII d25, короче, все то, в чем Олива, конечно же, ни черта не
разбиралась. Салтыков же говорил об этом как будто специально, чтобы унизить
ее, дав ей лишний раз почувствовать свое невежество, и Олива ненавидела его
в эти минуты.
Конечно, он там работает, он зарабатывает нам на квартиру, — думала
она, лежа в своей постели, — Но почему меня это так бесит? Я уже,
кажется, начала ревновать его к работе, потому что ей он уделяет куда больше
внимания, чем мне...
Тинькнул телефон. Олива радостно вскочила — смска! Наверное, от него.
Она нетерпеливо вскрыла сообщение и через секунду уныло выпустила телефон из
рук. Это была всего лишь рассылка от Билайн.
Ну напиши же мне, хоть пару слов... — мысленно умоляла она его.
Олива вспомнила, что два года тому назад она так же ждала от него сообщений
и так же грустила, когда Салтыков перестал ей писать. А ведь тогда они
переписывались вслепую, не знали друг друга даже по фотографиям. Тогда
Салтыков разочаровался в ней, а может, решил, что их общение
бесперспективно, поэтому и первый перестал писать. Сейчас, конечно, утекло
много воды, они год не общались, потом вдруг встретились и стали близки, но,
похоже, ситуация повторяется та же самая что и тогда. Дежа вю, —
подумала Олива и мрачно усмехнулась.
Нет, теперь дежа вю не будет, — временами думала она, устав ждать,
— Я уже не та, что была тогда — спасибо Вове, он научил меня,
как писать парню первой. Этот горький урок я запомню на всю жизнь... —
Олива убирала телефон подальше от соблазна, — А если Салтыков охладел
ко мне, это, конечно, очень печально, но я уже не позволю ему бросить себя.
Говорят, психологически гораздо легче послать самой, чем ждать пока пошлют
тебя.
И Олива, думая, что нашла выход из безвыходной ситуации, отворачивалась к
стенке и засыпала. Но во сне ей мерещилось, будто он зовет ее, нежно и
трогательно: мелкий, мелкий..., и всякий раз она просыпалась среди ночи со
слезами на глазах.
- Оооо, Ленка! О... о...
В квартире № 91 в панельном доме на Вологодской улице был беспорядок. В
коридоре стояли какие-то старые коробки, велосипед, несколько пар обуви
валялось кучей на полу. Дверь в комнату, откуда раздавались эти стоны,
сдерживаемое учащенное дыхание и скрип старого продавленного дивана, была
приоткрыта.
В комнате, где происходило чье-то бурное совокупление, тоже был беспорядок.
Одежда, очевидно снятая наспех, была кинута ворохом на стулья; на полу
стояла тарелка с недоеденной пиццей. Простыня на диване, где трахались двое,
сбилась на сторону, подушка упала на пол. Дешевые обои на стене бежево тлели
незатейливым рисунком в цветочек. Такие же дешевые тюлевые занавески
покрывали немытое с осени окно и чахлую герань на подоконнике.
- Ооооо! Оооо...
Парень, сидевший сверху на девушке, с наслаждением кончил. Когда утихли
последние конвульсии страсти, он перекатился на спину, не спеша закурил.
- Ммммм, — девушка поцеловала-укусила его в шею, надавливая
зубами сонную артерию, как вампир. Парень чуть поморщился и тут же, закрыв
глаза, блаженно заулыбался.
- Ну задуши меня, задуши...
- Кххх! — девушка играючи сжала его шею рукой.
Парень докурил и снова принялся ласкать тело партнерши. Обцеловав ее грудь,
спускаясь постепенно все ниже и ниже, принялся делать ей куниллингус. Она,
изогнувшись как змея и обхватив руками его крепкий торс, принялась страстно
целовать его в губы, потом языком несколько раз провела от низа его живота и
до груди.
- О, Ленка! Ты опять меня возбудила...
- Ну это ж я, — лукаво произнесла она, и оба, не прекращая
целоваться, опять сплелись в интимной и грешной позе.
- Ленка, я тебя обожаю... Только ты смогла меня так завести...
- Мммм, во как! — она перекатилась на живот, блаженно вытягивая
ноги.
Салтыков невольно залюбовался парой этих длинных стройных прекрасных ног
— у Оливы, конечно же, таких ног и в помине не было. Не надо бы сейчас
вспоминать об Оливе, подумал он, и вновь принялся целовать Ленку.
- О чем задумался? — Ленка игриво взъерошила ему волосы.
- Ни о чем, — ответил Салтыков, — С тобой, Ленка, я
расслабляюсь так, что обо всем забываю.
- Мммм, лестно... — Ленка впилась ему в шею страстным поцелуем
взасос.
- Ленка, опять?...
- Даааа... — жарко прошептала она, — Иди ко мне...
На этот раз Салтыков кончил не сразу. За несколько часов у нее дома Ленка
отвампирила его всего.
- Это был настоящий фейерверк! — блаженно произнес Салтыков,
когда они, наконец, вылезли из постели и оделись, — Ты, Ленка,
настоящая горячая северная девушка. Где там москвичкам...
- А ты спал с москвичками? — спросила Лена.
- Да, спал с одной...
- И как?
- Да никак, — сказал Салтыков, — Она ничего не может в
постели. Ноль, одним словом. Не хочу говорить об этом...
И он, задумчиво качая ее на своей ноге, начал вполголоса напевать:
- Поли-Эти-Ленааа... Поли-Эти-Ленааа...
Такой у Лены Фокиной был ник на форуме.
- А это не та москвичка, на которой ты, говорят, жениться собрался?
- Глупость какая! — фыркнул Салтыков, — Да я скорей на тебе
женюсь, чем на ней...
Салтыков не считал себя идейным подлецом. Да, он понимал, что поступает
нечестно по отношению не только к Оливе, но и к Ленке, но он оправдывал себя
тем, что он парень, а так как парню для хорошего самочувствия просто
необходим регулярный и качественный секс, то он не видел ничего плохого в
том, что спит с Ленкой, несмотря на то, что клялся Оливе не изменять ей. В
конце концов, думал он, Олива уже и так получила больше того, что
заслуживает — а достойной отдачи он не получил от нее. Да, может, она
и не виновата в том, что до двадцати одного года оставалась девственницей, и
поэтому так напряжена и неопытна в постели, но он-то тоже не монах
Сильвестр, ему нужен полноценный секс, а не то, что у него было с Оливой. К
тому же, после ноябрьской поездки в Москву, Салтыков как-то разочаровался в
Оливе: если летом он потерял голову от новизны, а ее первоначальная
холодность и легкая стервозность по отношению к нему возбуждали Салтыкова
настолько, что он не соображал, что делал и говорил, то теперь он посмотрел
на нее трезвым взглядом и увидел, что она никакая не стерва, а обыкновенная,
раскисшая от чрезмерной любви баба, к тому же еще и некрасивая. Он вспомнил,
как они сидели в кафе, и какой контраст являла собой сидевшая рядом с Оливой
Аня. Салтыков смотрел на двух подруг, сидящих напротив него, и тогда он
впервые отметил, что Олива по сравнению с красивой и статной большеглазой
Аней — обыкновенная серенькая чмошка. Да, она бы сочла за счастье
выйти за меня замуж, — подумал тогда Салтыков, — Но жениться на
ней сейчас — это значит добровольно надеть на себя ярмо. В конце
концов, я молод, я еще не нагулялся. Вокруг такие красивые девушки...
— Салтыков скользнул взглядом по двум длинноногим блондинкам за
соседним столиком и разочарованно остановил свой взгляд на маленькой и
неказистой Оливе, — А она... Ну что она? Мелкий. Просто мелкий. Да, я
обещал на ней жениться, и я женюсь, но не сейчас, а когда-нибудь...
потом...
Когда потом? — спрашивал он сам себя, идя от Лены Фокиной к
Негодяеву, — Когда потом? Если даже Ленка знает о помолвке, если даже
Макс Капалин, Флудман, Гладиатор то и дело спрашивают меня, когда на свадьбе
будем гулять... А мне, можно сказать, самому подложили кота в мешке. Готовит
она плохо — раз, — Салтыков вспомнил, как он давился макаронами,
которые она сварила ему летом в Архангельске, — В Москве жить со мной
не хочет — два. В постели ничего не умеет — три. Хорош бы я был,
если б переспал с ней только после свадьбы! Да, я прекрасно понимаю, почему
тот Вовка бросил ее тогда... Я, в конце концов, тоже мужик, и мне тоже
хочется трахаться. Она мне этого дать не может, следовательно, и я не обязан
жениться на ней...
- Слушай, ты разберись уже со своими бабами! — проворчал Дима
Негодяев, открыв дверь, — А то я уже устал тебя прикрывать. Вчера
Олива весь вечер доставала меня в аське, спрашивала, куда ты пропал и почему
не звонишь ей...
- А ты что ответил? — настороженно спросил Салтыков.
- Ответил, как и договаривались. Сказал, что ты завален работой,
проектируешь спорткомплекс по срочному заказу...
- Она поверила?
- Не знаю, поверила она или нет, но врал я убедительно, — сказал
Дима, — Только я уже устал врать. Зачем вы впутываете меня в свои
отношения? У меня своих проблем хватает...
- Ну, раз врал убедительно, то поверила, — рассмеялся Салтыков,
— Она же в этих делах ничего не смыслит во-первых, а во-вторых, не зря
же Волкова говорила про нее, что Олива верит всему, даже если ей скажешь,
что луна пукает.
- По-моему, это подло, — сказал Саня Негодяев, присутствовавший в
холле.
- Эх, Саня, Саня, молоко у тебя еще на губах не обсохло, —
беззлобно произнес Салтыков, — Это жизнь, Саня. В нашем мире просто
необходим здоровый цинизм.
- Если на паритетных условиях, то да, — ответил Саня, — А
если другой безоружен, то это уже подлость, а не цинизм.
- И что ты предлагаешь?
- Я ничего не предлагаю, просто мне кажется, если ты уже не собираешься
жениться на Оливе, почем
...Закладка в соц.сетях
