Жанр: Любовные романы
Как две капли воды
... сержанта.
— Я рада, что ты на свободе, — твердо объявила она.
— Почему ты обратилась к Доусону? — осведомилась Виктория и
поглядела в глаза сестры, доискиваясь правдивых ответов. Они многое понимали
без слов, и часто уверения и пространные пояснения оказывались ни к чему.
— Просто не сообразила, кого еще можно попросить о помощи. Не хотела
впутывать Донована или Петри, а полицейский предупредил меня, чтобы не
приезжала одна.
— Ничего страшного, если бы и приехала. Он тебе не нужен! Такое
ничтожество!
Виктория небрежно отмахнулась, словно отметая столь незначительный предмет,
как Чарлз Доусон. Для нее он и в самом деле был никем. Она не видела в нем
тех достоинств, какие отмечала Оливия.
— Он вовсе не ничтожество, — запротестовала та.
Она видела, как он подавлен, как угнетен, раздавлен ударами судьбы, и
отчаянно сострадала этому человеку. Не жалела, а именно сочувствовала. Чарлз
понравился ей с первого взгляда. Она безошибочно угадывала, каким прекрасным
человеком он был когда-то, до того как случилась беда, и была уверена, что,
если на пути ему встретится добрая, любящая, готовая к самопожертвованию
женщина, он обязательно распрямится и станет прежним Чарлзом Доусоном.
— У него душа ранена, — объяснила она сестре.
— Оставь эту сентиментальную чушь, — хмыкнула Виктория, не
питавшая ни малейшего сочувствия к тем, кого постигли несчастья.
— Это несправедливо. Он примчался, бросив все дела, лишь затем, чтобы
тебе помочь.
— Наш отец, вероятно, один из самых выгодных его клиентов.
— Виктория, не смей говорить гадости! Я не вдавалась в подробности по
телефону, и он вполне мог бы отговориться занятостью.
— Возможно, ты ему понравилась, — лукаво, хотя и без особого
интереса заметила Виктория.
— Или ты, — возразила Оливия.
— А что, если он даже не различает нас?
— Это еще не значит, что он плохой человек. Отец тоже до сих пор
ошибается. Да и остальные, если не считать Берти.
— Наверное, она единственная, кому мы небезразличны, — безжалостно
бросила Виктория.
— Ну почему ты иногда бываешь такой злюкой? — тяжело вздохнула
Оливия. Она терпеть не могла, когда сестра приходила в такое настроение.
Иногда Виктория бывала такой бесчувственной!
— Ничего не поделать, такая уж я уродилась, — без всяких угрызений
совести сообщила Виктория. — Мне самой иногда тяжело. Но видишь ли, я
слишком многого ожидаю от окружающих, да и от жизни. Не желаю до скончания
века вести дом да ездить по балам и театрам!
Оливия потрясенно молчала. Сейчас сестра казалась непривычно серьезной,
словно повзрослела на глазах.
— А я думала, ты ждешь не дождешься, когда мы приедем в Нью-Йорк. Сама
вечно жаловалась на скуку в Кротоне.
— Верно, и мне здесь нравится, но я не собираюсь ограничиваться
исключительно светской жизнью. Подумай, сколько всего на свете интересного,
кроме раутов и приемов! Хочу, чтобы меня считали самостоятельной, мыслящей
личностью, а не просто дочерью Эдварда Хендерсона! — гордо вскинув
голову, заключила Виктория.
— В твоих устах это звучит так благородно! — улыбнулась Оливия.
Виктория вечно носилась с очередной грандиозной идеей, хотя, насколько
понимала Оливия, оставалась при этом неизменно искренней. И все же она была
еще совсем ребенком, да еще и крайне избалованным. Мечтала о развлечениях,
вечеринках и в то же время вполне серьезно рассуждала о битвах за идеалы и
борьбе с несправедливостью. Словом, сама не знала, чего добивается, но
иногда Оливия ощущала, что когда-нибудь Виктория выполнит свое
предназначение.
— А как насчет замужества? — тихо спросила Оливия.
Она сама частенько подумывала о будущем, но как-то неопределенно, откладывая
все планы на потом. Трудно помыслить, что она сможет покинуть отца. Слишком
сильно он в ней нуждался.
— Вот еще! Не желаю никому принадлежать, как будто я стол или кресло!
Это моя жена
, подумать только! Все равно что похвастаться породистой
собакой или кошкой! Противно быть чьей-то собственностью!
— Ты слишком много времени проводишь с этими истеричками, —
проворчала Оливия.
Сама она терпеть не могла суфражисток, и не соглашалась с их требованиями,
если не считать больного вопроса о праве голоса. Но их идеи о свободе и
независимости противоречили жизненным принципам Оливии, выше всего ценившей
спокойствие и уют дома, почтение к отцу и уважение к будущему мужу. Анархия,
которую проповедовали сторонницы женских прав, — не для нее. Виктория,
со своей стороны, не стеснялась курить, брать без спросу отцовскую машину,
бегать на демонстрации и даже рисковать арестом за то, во что верила, но при
этом горячо любила отца, и Оливия отчего-то не сомневалась, что если сестра
встретит мужчину своей мечты, то безоглядно пойдет за ним хоть на край
света. Страсть, пылающая в ней, постоянно подталкивала Викторию на
безрассудные поступки. Как она может говорить, что не собирается
принадлежать никому и не станет ничьей женой? Такого просто быть не может!
— Я не шучу, — спокойно подтвердила Виктория. — И все решила
давным-давно. Никогда не выйду замуж!
В этот момент она выглядела неотразимо прекрасной, и Оливия молча
улыбнулась, не поверив сестре.
—
Давным-давно
— это когда именно? На сегодняшнем собрании
суфражисток или на том, что было на прошлой неделе? По-моему, ты сама не
понимаешь, что несешь.
— Не волнуйся, понимаю. И в жизни не стану ничьей женой, —
убежденно объявила Виктория. — По-моему, семейная жизнь не для меня.
— Откуда тебе знать? Или таким образом пытаешься сообщить, что
останешься старой девой и будешь заботиться об отце?
Оливия холодно усмехнулась. Сама идея показалась ей смехотворной! Уж скорее
это ее судьба! Они знали, что у Виктории просто не хватит ни сил, ни умения.
Неужели Виктория искренне верит, что будет счастлива в отцовском доме?
— Я этого не говорила. Но когда стану старше, возможно, переберусь в
Европу. Думаю, мне понравится Англия.
Еще бы! Движение за права женщин зародилось именно там, хотя к суфражисткам
в Англии относятся не лучше, чем в Америке. За последние несколько месяцев
там были арестованы и осуждены несколько известных суфражисток. Но сказанное
Викторией звучало настолько странно, чуждо нормальному восприятию, что
Оливия еще острее ощутила пропасть между собой и сестрой.
— Тебе следовало бы выйти замуж за Чарлза Доусона, — поддразнила
Виктория, когда девушки одевались к ужину, — раз уж считаешь его таким
милым.
Она подтянула молнию на платье Оливии и повернулась спиной к сестре, в свою
очередь ожидая такой же услуги. Это новое изобретение только вошло в моду и,
уж конечно, было куда удобнее бесконечного ряда пуговок, управляться с
которыми было настоящей мукой.
— Глупости! — раздраженно пробормотала Оливия. — Я видела его
два раза в жизни.
— Но он тебе нравится, и не вздумай отрицать. Я точно знаю.
— Нравится, и что из этого? Он умен, приятный собеседник и всегда готов
прийти на помощь, когда моей сестрице грозит тюрьма. Может, если у тебя
войдет в привычку проводить время в полицейском участке, мне в самом деле
стоит выйти за него или на худой конец самой стать адвокатом.
— Последняя перспектива куда привлекательнее, — решила Виктория.
К тому времени, когда настала пора спускаться вниз, сестры успели помириться
и Оливия почти простила Викторию за бурный день, хотя заставила поклясться,
что та будет держаться в стороне от демонстраций во время пребывания в Нью-
Йорке. Ей и в самом деле не хотелось непрерывно вызволять Викторию из беды.
Та неохотно согласилась, и выкурила папироску в ванной, пока Оливия
причесывалась и читала ей наставления о том, как отвратительно выглядит
курящая дама. Но Виктория засмеялась и заявила, что она становится все
больше похожа на Берти.
— Если Берти когда-нибудь узнает, что ты куришь, она просто тебя
убьет! — вспылила Оливия, хотя должна была втайне признать, что
Виктория, сидевшая на краю огромной ванны, выглядит невероятно
привлекательной в одном из купленных Оливией платьев, ярко-красном, чуть
короче, чем обычно, сшитом по последней моде, которое очень ей шло.
— Мне ужасно оно нравится, — похвалила Виктория, когда они шли по
лестнице, обняв друг друга за талии. — Впрочем, как все наряды, которые
ты выбираешь. Кто знает, возможно, я проживу всю жизнь рядом с тобой и
забуду о Европе.
— Я бы не возражала, — мягко ответила Оливия, которой стало
грустно при мысли об их, пусть и отдаленной, разлуке. Она не позволяла себе
думать о замужестве, потому что не могла покинуть отца и сестру. Все равно
что оставить часть себя самой, ведь без них она ничто. — Не
представляю, как это мы вдруг расстанемся, — вздохнула она, глядя в
знакомое до мельчайших черточек лицо. Ее собственное отражение. — Никак
не представляю.
Виктория улыбнулась и нежно поцеловала сестру в щеку.
— Тебе и не придется, Олли. Вряд ли я отважусь куда-то отправиться без
тебя. Это все моя глупая болтовня, — уверила она, чувствуя, что
расстроила сестру своими разговорами о Европе. — Останусь дома и, когда
потребуется передышка, впутаюсь в очередную схватку с полицией.
— Попробуй только, — погрозила пальцем та, но тут же замолчала при
виде Берти в черном шелковом костюме, собственноручно скопированном Оливией
из французского журнала. Костюм выглядел на редкость хорошо, и Берти
надевала его каждый раз, когда ужинала вместе с хозяевами, что считала
большой честью.
— Интересно, — где ты была весь день, Виктория? —
осведомилась она, как только все расселись. Девушки как по команде отвели
глаза и принялись развертывать салфетки.
— В музее. Там открыли великолепную выставку Тернера из Лондонской
национальной галереи.
— Неужели? — удивилась Берти, широко раскрыв глаза и притворяясь,
что верит воспитаннице. — Нужно бы и мне посмотреть, пока мы еще здесь.
— Обязательно, — горячо поддержала Виктория.
Оливия молча рассматривала потолочную роспись, пытаясь представить, как все
было при жизни матери и кто из дочерей больше похож на нее. Они с Викторией
часто размышляли над этим, но знали, что отец не любил обсуждать свою
семейную жизнь. Даже после стольких лет рана так и не зажила.
— Хорошо, что ваш отец завтра приезжает, верно, девочки? —
восторженно вопросила Берти, когда ужин подходил к концу и им подали кофе.
— Верно, — согласилась Оливия, думая о цветах, которые велела
поставить в отцовскую спальню. Виктория, со своей стороны, гадала, сильно ли
разозлится сестра, если она улизнет еще на одну демонстрацию, о которой
слышала по пути в участок. И даже пообещала прийти!
Но в этот момент Оливия строго воззрилась на нее и покачала головой, словно
поняла, о чем думает сестра. Такое случалось довольно часто, хотя обе не
понимали, каким именно образом это происходит. Девушки будто бы слышали
мысли друг друга, прежде чем они облекались в слова.
— Не смей, — прошептала Оливия за спиной Берти, когда они
поднялись из-за стола.
— Не имею ни малейшего понятия, о чем ты, — чопорно поджала губы
Виктория.
— В следующий раз брошу тебя на произвол судьбы и объясняйся с отцом
сама.
— Сомневаюсь, — хихикнула Виктория, перекидывая через плечо
длинные волосы. Она и в самом деле почти никогда и ничего не боялась. Даже
угроза тюрьмы не произвела на нее особого впечатления. Интересно, но ничуть
не страшно.
— Ты неисправима! — воскликнула Оливия, и девушки, поцеловав на
прощание Берти, отправились в спальню. Оливия проглядывала модные журналы, а
Виктория читала памфлет Эммалайн Панкхерст о голодающих заключенных. Она
даже отважилась закурить папироску, зная, что Берти уже легла спать, и
предложила Оливии попробовать, но та отказалась и села у окна, против воли
вернувшись мыслями к человеку, о котором не могла забыть.
— Не стоит, — выпалила Виктория, наблюдавшая за сестрой.
— Что именно? — выдохнула Оливия, взглянув на лежавшую в
элегантной позе с папиросой в руке сестру.
— Не думай о нем, — спокойно пояснила та, выпуская очередное
облако дыма.
— О чем ты? — растерянно пробормотала Оливия. Опять это непонятное
чудо! На этот раз настала очередь Виктории разгадать, что творится в голове
у Оливии.
— Ты сама прекрасно знаешь. Чарлз Доусон. Когда ты разговаривала с ним,
у тебя в глазах было точно такое же выражение. Он слишком скучен и ничтожен.
Ты еще встретишь немало замечательных мужчин, я чувствую это.
При этом Виктория выглядела умудренной жизнью, опытной женщиной, но Оливия окончательно растерялась.
— Как ты узнала, о чем я думаю? — упрямилась она, хотя подобное
случалось слишком часто.
— Так же, как и ты. Иногда у меня в голове звучат чьи-то слова. Будто
диктует мой собственный голос, только раскрывает твои тайны. А временами мне
стоит лишь взглянуть на тебя, чтобы обо всем догадаться.
— Иногда меня это пугает, — откровенно призналась Оливия. —
Мы так близки, что я не знаю, где кончаюсь я и где начинаешься ты. Или мы в
самом деле единое целое?
— Бывает, — улыбнулась Виктория, — но не всегда. Я люблю
знать, о чем ты думаешь, и еще люблю удивлять людей и меняться с тобой
местами, как мы ухитрялись делать. Иногда мне не хватает этого. Давай
попробуем как-нибудь еще, пока мы здесь. Никто не догадается. Повеселимся
как следует, хорошо?
— Теперь, когда мы повзрослели, мне не кажется это таким уж забавным.
Обманывать знакомых... нехорошо!
— Не будь ханжой, Олли, ничего тут особенного нет! И никому не причинит
зла! Все близнецы наверняка это проделывают!
Но сестры встречались с близнецами всего раз или два — и никогда со своими
ровесниками. Обычно это были мужчины, и совсем не так неотличимо похожие
друг на друга.
— Устроим что-то в этом роде, да поскорее, — снова предложила
Виктория, всегда готовая пересечь границу дозволенного, но на этот раз
Оливия только улыбнулась в ответ, и она поняла, что сестра не согласна. Они
уже взрослые, и Оливия считает такой обман ребяческой глупостью.
— Поостерегись, не то превратишься в злую старую ведьму, —
предупредила Виктория, и Оливия искренне рассмеялась.
— Может, к тому времени и ты научишься вести себя.
Близнецы обменялись нежными взглядами.
— Не рассчитывай на это, сестричка, — хохотнула Виктория. —
Никогда я не научусь себя вести.
— И я тоже, — прошептала Оливия и ушла в ванную.
Виктория не двинулась с места, тоскливо глядя в окно.
Глава 3
Отец, как и предполагалось, прибыл в пятницу вечером. Донован специально
поехал за ним, чтобы привезти в Нью-Йорк. К его появлению в доме все сияло и
сверкало, а спальня благоухала ароматом любимых цветов. Даже садовники
постарались вычистить дорожки и привести в порядок клумбы на случай, если
мистеру Хендерсону захочется погулять, хотя по сравнению с тем, что было в
Кротоне, здешние угодья представляли собой лишь небольшой островок зелени.
Однако Эдвард был настолько доволен увиденным, что осыпал похвалами и
комплиментами дочерей и Берти. Он никогда не делал исключения для Виктории,
хотя знал, что та далека от хлопот по хозяйству. И сейчас с любовью глядел
на своих девочек.
Поцеловав отца и услышав, как тот благодарит Викторию за всю проделанную
Оливией титаническую работу, девушки весело засмеялись, поняв, что отец
снова их перепутал.
— Погодите, вот заставлю вас носить цветные бантики в волосах и тогда
уж не ошибусь, разве что опять решите меня одурачить, — шутливо
пригрозил он.
— Мы уже сто лет как не менялись местами, папа, — жалобно
протянула Виктория, и Оливия многозначительно качнула головой.
— Интересно, а кто прошлой ночью пытался подбить меня на что-то
подобное? — поинтересовалась она, и Виктория предпочла сделать вид, что
не слышит.
— Она не хочет, папочка! Такая стала зануда, — посетовала Виктория, но отец развел руками.
— Вы и без того изводите всех окружающих, которые никак не могут даже
поздороваться с вами по-человечески, боясь, что вы обидитесь, если ваши
имена перепутают!
Ему все еще было не по себе при воспоминании о дебюте дочерей в нью-йоркском
обществе. Обе производили такое ошеломляющее впечатление, что, где бы ни
появлялись, вокруг собиралась толпа поклонников. По мнению Эдварда, такой
успех был несколько чрезмерным, и теперь оставалось лишь надеяться, что на
этот раз подобного ажиотажа не случится. Что ж, завтра они едут в театр и
там будет видно, прав ли он.
Сегодня Оливия велела приготовить любимые блюда отца — оленину, спаржу,
дикий рис и моллюсков, привезенных сегодня утром с Лонг-Айленда. Кроме того,
Донован по ее просьбе доставил овощи с их огорода в Кротоне, а на десерт
подали шоколадный торт, и Эдвард, хоть и клялся, что такой десерт непременно
явится причиной его смерти, все же съел огромный кусок. После ужина все трое
пили кофе и отец рассказывал о развлечениях, которые их ожидают, о людях, с
которыми предстоит познакомиться, о новых ресторанах, которые они
обязательно посетят. Кроме того, он объявил Оливии, что хочет дать прием.
Прошло много лет, с тех пор как они в, последний раз приглашали гостей, и
теперь девочкам будет интересно встретить старых друзей, вернувшихся из
Новой Англии и Лонг-Айленда, где они проводили лето. В конце концов, это
открытие сезона!
Девушки зачарованно слушали отца, вне себя от радостного волнения.
— Собственно говоря, — сообщил он улыбаясь, — мы уже
приглашены на бал к Асторам, а Уитни дают вечер, на котором будет чуть не
весь город. Боюсь, дамы, вам придется с утра до вечера пропадать в
магазинах.
Оливия уже мысленно прикидывала, что следует сделать и заказать для
предстоящего приема. Отец сказал, что гостей будет человек пятьдесят.
Достаточно много, чтобы вечер прошел весело и оживленно. Он обещал завтра
дать ей список, так что работы предстоит немало. Берти тоже достанется,
поскольку Виктория им не помощница.
Следующее утро Оливия провела за письменным столом, старательно выводя
приглашения. Прием назначен через две недели, почти одновременно с балом у
Асторов. Времени совсем немного.
Почти все имена были знакомы Оливии, хотя вспомнить лица не всегда
удавалось. Но она рада возобновить знакомства, особенно здесь, у себя дома.
Кроме того, Оливии нравилась роль хозяйки. Мысленно она уже составила
несколько меню и успела проверить состояние столового белья. Придется кое-
что привезти из Кротона. Хрусталя и фарфора вполне достаточно, и она
надеялась, что удастся достать цветы, которые подойдут к обстановке.
Она не вставала из-за стола почти до середины дня, а Виктория тем временем
отправилась с отцом на автомобильную прогулку. Они проехали в
кадиллаке
к
окраинам города и прошлись пешком вниз, по Пятой авеню, где Эдвард с
гордостью представлял красавицу дочь встречавшимся знакомым. Оба в
прекрасном настроении вернулись домой, где их встретила донельзя довольная
собой Оливия, которой удалось сделать все предварительные приготовления к
приему.
Вечером они отправились в театр, посмотреть
Семь ключей к сердцу плешивого
с Уоллесом Эддингером в главной роли, и, как обычно, произвели фурор. На
девушках были одинаковые черные бархатные платья с горностаевыми палантинами
и черные страусовые перья в волосах. Они напоминали ожившие картинки из
парижских модных журналов, и наутро все газеты были полны описаниями новых
звезд на нью-йоркском небосклоне. Но девушек уже не так занимал их успех.
Они стали старше, серьезнее и уже привыкли к тому, что их появление вызывает
сенсацию.
— Восхитительно! — воскликнула Виктория за завтраком. Ей так
понравилась пьеса, что она почти не замечала всеобщего внимания.
— Это куда лучше, чем сидеть под арестом, — прошептала Оливия,
наливая отцу кофе.
Позже они втроем отправились в церковь Святого Фомы, а после службы
вернулись домой и провели вместе спокойное воскресенье. Назавтра Оливия с
новыми силами принялась за работу, а отец отправился на встречу с
поверенными. И Джон Уотсон, и Чарлз вернулись вместе с ним, и при виде
Доусона Оливия сжалась от страха, опасаясь, что он упомянет в присутствии
отца о похождениях Виктории. Но Чарлз вообще не говорил с ней, только
вежливо поздоровался и, уходя, попрощался, ничем не показывая, что они
довольно хорошо знакомы. Оливия облегченно вздохнула, хотя Виктория
убеждала, что она зря волнуется.
— Но отец на стенку полезет, если узнает, — твердила
Оливия, — и тебе прекрасно это известно. Следующим же поездом
отправишься в Кротон!
— Возможно, ты и права, — озорно усмехнулась Виктория. Она так
весело проводила время, что боялась рисковать и, как ни хотела посетить
собрания Национальной ассоциации суфражисток, помнила свое обещание
держаться от них подальше.
Вечером они снова побывали в театре, а после представления поехали на ужин к
одному из приятелей отца, и сестры искренне забавлялись, слушая рассказы о
некоем Тобиасе Уиткоме, пользовавшемся весьма скандальной репутацией. Он
сколотил состояние на банковских спекуляциях и преумножил богатство,
женившись на урожденной Астор. Кроме того, природа наградила его
привлекательной внешностью, и женщины липли к нему, как мухи к сахару. Весь
город гудел сплетнями о его последнем, совершенно непристойном романе,
подробности которого девушкам, разумеется, не сообщали. Эдвард Хендерсон,
однако, шокировал всех присутствующих, заявив, что недавно вел с ним какие-
то дела и находит молодого человека не только воспитанным, но и приятным.
Кроме того, они оба получили большую прибыль, поскольку партнер оказался
честным и порядочным малым.
Тут поднялся шум и споры, посыпались истории про похождения Уиткома, одна
другой хлеще, но в конце концов даже самые заядлые недоброжелатели были
вынуждены признать, что, несмотря на свою репутацию, он принят в лучших
домах. Правда, особенно ехидные сплетники добавляли, что все это благодаря
Эванджелине Астор. Все единогласно постановили, что она сама доброта и сущий
ангел, если способна ужиться с Тоби. По всей видимости, брак был не таким уж
несчастливым, если за пять лет у них родилось трое детишек.
Только по пути домой Оливия вспомнила, что в числе приглашенных на их прием
были Уиткомы.
— Он действительно так ужасен, как говорят? — с любопытством
допытывалась она.
Виктория не обращала на них внимания, вспоминая жаркие беседы с некоторыми
гостьями о политике. Она, несмотря на молодость, тоже имела что сказать!
Эдвард, улыбнувшись дочери, беспомощно пожал плечами.
— Разумеется, следует остерегаться людей, подобных Уиткому, дорогая. Он
очень красив, молод и совершенно неотразим с точки зрения любой дамы. Но по
справедливости нужно сказать, что все его так называемые завоевания —
женщины замужние, способные сами отвечать за себя. Им следовало бы
хорошенько подумать, прежде чем пускаться в подобные авантюры. Не думаю, что
он способен растлить юных девиц, иначе я просто не потерпел бы его в числе
гостей.
— О ком вы? — рассеянно осведомилась Виктория, лишь сейчас
очнувшись. Они почти добрались до дома, и девушка, по всей видимости,
прослушала большую часть разговора.
— Отец, как выяснилось, пригласил того самого ужасного развратника на
наш прием, поэтому меня и предупредили его остерегаться. Сегодняшняя хозяйка
так его расписывала!
— Он убийца женщин и детей? — без особого интереса обронила
Виктория, совершенно забыв о предмете застольных сплетен.
— Наоборот, — пояснила Оливия, — совершенно очарователен. И
женщины так
...Закладка в соц.сетях
