Жанр: Любовные романы
Тень моей любви
...плохо соображает. Не надо сейчас об этом.
- Она все понимает. И имеет право знать. Клер, мы стараемся решить, что
лучше всего сделать для Рони.
- Я иду на Даншинног, - отрешенно прошептала я. - Я знаю, что нужна ему.
Это я виновата, что ему пришлось
застрелить Большого Роана.
Мама снова заплакала. Как в тумане я слушала ее нелепые слова. Я не должна
идти на Даншинног. Я не должна идти
помогать Рони. Я должна лечь в постель. Как ни странно, я не возражала - я
просто вообще не могла думать.
Моя семья не разрешила даже похоронить Большого Роана в округе, в земле
Дандерри, как будто бы его прах мог
отравить нашу землю. То, что от него осталось, перенесли на какое-то отдаленное
кладбище. Дедушка и бабушка взяли Рони
с собой на эти странные похороны, а вовсе не на Даншинног. Их было всего трое,
да еще тетя Доки, которая вызвалась
произнести над могилой молитву, потому что ни один священник не брался за это.
Позже на ферме появилась Дейзи. Я слышала, как она орала во дворе, что
Рони убил Большого Роана из ревности к
Сэлли, что Большой Роан никогда бы не тронул маленькую девочку, что мы сделали
Рони надутым гордецом и настроили его
против собственного отца.
- Из-за вас парень стал убийцей, - вопила она дурным голосом. Я помню, что
никак не могла понять этой фразы.
Рони не мог быть убийцей - это же ясно как божий день.
Потом исчезла Сэлли. Ее отъезд раздул слухи еще больше. Она забрала свои
вещи и маленького Мэттью и уехала
ночью, тайно, не сказав сестрам ни слова. Никто не знал, где она.
Большой Роан мертв. Маленький мальчик дяди Пита потерян для нас, видимо,
навсегда. Заговорили об обвинениях
Дейзи против нас. Сплетням не было конца и края. В мыслях обывателей я была
обесчещена, скорее всего, изнасилована и на
всю жизнь изуродована. Таковы были любимые подробности бесконечных бесед в
уютных домиках Дандерри.
Но я всего этого не слышала, во всяком случае тогда. Я пребывала в
болезненном, нереальном мире своих
предчувствий в спальне папы и мамы - убежище, в котором они держали меня во имя
моего же блага.
Когда все вернулись после похорон, я, услышав громкие голоса внизу,
выползла из кровати. Бабушка Элизабет несла
вахту, сидя рядом со мной на стуле, но она спала.
Ноги мои дрожали от слабости. Я спустилась по черной лестнице, держась за
перила здоровой рукой, другая была на
перевязи. Немного кружилась голова.
Голос мамы: "Это не наказание. Это не тюрьма. Это просто приют при церкви
методистов. Они хорошие люди. Это
временно, пока страсти улягутся".
Я так и села на ступеньки, затаив дыхание. Голова резко заболела, боль
мешала соображать. Плечо ныло даже от
легкого шевеления пальцами. Приют?
- Я вам не подхожу, - у Рони был надломленный, агрессивный голос. - Вы это
хотите сказать. И теперь уже не
подойду никогда. Все называют меня убийцей. И вы тоже так думаете каждый раз,
когда смотрите на меня. А еще вы
вспоминаете моего старика и весь этот ужас. Я был вынужден поступить, как
поступил. Вы не должны ставить мне это в
вину. Вы просто хотите избавиться от меня и все забыть.
- Рони, за пределами этого дома тебя ждет всеобщая недоброжелательность и
подозрительность, - голос мамы. -
Пожалуйста, постарайся это понять.
- Я вам доверял, - твердил Рони. - Я работал изо всех сил. Я делал все,
как вы хотели. Вы не можете отослать
меня.
Отослать?!
Я что-то закричала. Я ворвалась на кухню, рыдая. Нет! Нет! Нас нельзя
разлучать!
Мама, папа, Джош, Брэди, дедушка и бабушка столпились вокруг сжимавшего
кулаки Рони.
Он посмотрел на меня. О! Он выглядел ужасно. На его окаменевшем лице была
такая боль, такое одиночество!
Я увернулась от Джоша, который попытался меня удержать, подбежала к Рони и
обняла его здоровой рукой. Мне
хотелось стать "каменной стеной", как прабабушка Мэлони, чтобы защитить его. Мне
хотелось увидеть его сердце, чтобы
убедиться, что оно еще бьется. Мне хотелось... Он опустился на колени и прижался
ко мне.
Все плакали.
- Ты можешь писать ему, Клер, если захочешь, - сказала мама. - Я тебе
обещаю.
О, это ужасное слово! Я уже слышала его совсем недавно.
- Не отсылайте его! Он наш! Он член семьи! Это нечестно!
- Это временно, - сказал папа, наклонившись к нам.
- Я буду заботиться о Клер, - молил Рони. - Пожалуйста, я ведь раньше
старался. Я не позволю, чтобы с ней что-то
случилось. Пожалуйста.
- Перестань, - хрипло сказал папа. - Всему есть свое время. Когда-то нужно
и отступать. Ты мужчина, Рони.
Посмотри на нее. Она больна, ей плохо. Ты знаешь, мы не виним тебя за то, что
случилось. Церковный приют - это всего
несколько месяцев. Я даю тебе слово. Ты вернешься к нам.
- Я умру, если вы заставите его уехать, - рыдала я. - Я не хочу писать
ему! Я хочу, чтобы он был здесь!
- Все будет хорошо, поверь мне, - папа крепко взял меня за здоровую руку.
Он был уверен в своей правоте. -
Пошли.
Я шла за отцом и, повернув голдву, смотрела на Рони.
- Я не дам тебя увезти. Увидишь. Они просто растерялись. Скажи им. Скажи
им, что ты меня любишь, что мы
поженимся, когда вырастем.
Мне до сих пор жаль ту бедную, маленькую, глупую Клер. Мое заявление было
последней каплей в чаше терпения
семьи. Рони догнал нас, наклонился близко ко мне и прошептал:
- Я никогда тебя не забуду. Я никогда не забуду все.
В эту секунду я поняла, что он уходит, и не в моих силах остановить его.
Мои распухшие губы прижались к его разбитому рту. Это был не поцелуй - это
было прощание, но Рони был уже как
камень. Вот что мы с ним сделали: навсегда заперли его в самом себе.
Папа с кем-то из моих дядей увезли его на следующее утро.
Никто не хотел, чтобы я знала, когда. Но дедушка такого не допустил. Он
вошел в спальню мамы и папы и вынул меня
из постели. Он сел в кресло рядом с окном, посадил меня на колени, и я смотрела,
как Рони шел к машине.
Он поднимет голову и увидит меня. Он почувствует.
Он не сделал этого. Его уже не было здесь, с нами. И неважно, что он еще
шел по двору. Его все равно уже не было.
Теперь его комната стояла пустая. Я не слышала его голоса, не видела его
улыбки. Приют, в который его увезли, был
где-то в Теннесси. Не так уж и далеко, просто в другом штате. Но я никогда
раньше не чувствовала такой боли, такой
опустошенности. Генерал Паттон и я спали на кровати Рони, может быть, надеясь
увидеть его хотя бы во сне.
Мама дала мне его адрес. Я не разговаривала с ней. Я не разговаривала ни с
кем. Вайолет и Ребекка пришли навестить
меня, но мне нечего было им сказать. Я изменилась. Эти дурочки думали, что я
сломлена и жалка, я же была закована в
ярость, как в броню. По-моему, они обрадовались, когда мама сказала им, что они
могут побыть со мной очень недолго.
Я могла только строить планы на будущее. Рони вернется домой в крайнем
случае через несколько месяцев. Я буду
писать ему, как только позволит больная рука. Я сидела у окна и сочиняла строчки
письма: "Мы будем купаться. Будем
пускать на Даншинног фейерверки. Все уже забыли о случившемся. Об этом уже не
судачат. Когда ты вернешься, мы тоже
не будем об этом говорить".
Неделю спустя я начала писать ему. Прошла еще неделя, но ответа все не
было. Я чувствовала, что в этом молчании
кроется что-то ужасное.
- Я позвоню ему, - наконец заявила я. - Просто позвоню по телефону.
Хорошо? Когда это можно сделать? Сейчас?
Меня отговаривали, придумывали всяческие увертки, но в конце концов
пришлось сказать правду. Он убежал из
приюта на следующий день после того, как его туда привезли.
И никто не мог найти его.
Даже тогда я не поверила, что он ушел навсегда. Я продолжала ему писать. Я
не знаю, что делали дома с моими
письмами, возможно, их просто выбрасывали. Я ждала все лето.
В семье царили стыд и отчаяние, они окутывали нас, как горячий смрадный
ветер. Я прислушивалась к бесконечным
разговорам за столом. Меня согревало это искреннее раскаяние родителей. Я
верила, что Рони каким-то образом чувствует
его. Что они сказали бы ему об этом, если бы он вернулся домой.
Они наняли частного сыщика по рекомендации дяди Ральфа. Шериф Винс
разослал уведомления полиции в других
штатах. Тетя Бесс связалась с работниками социальной сферы по всему югу. Они
также искали Сэлли Макклендон и
маленького мальчика дяди Пита.
Но все было тщетно. Рони и Сэлли, видимо, решили для себя, что лучше
скрываться от добрых намерений людей,
которым они не доверяли.
Дедушка вдруг как-то сразу постарел к осени. Но все же он взял меня с
собой на Даншинног. До этого я месяцами
почти не выходила из дома.
Я рыдала, сидя на уступе горы, дедушка гладил мои волосы дрожащими,
искривленными пальцами.
- Посмотри, что я принес, - сказал он грустно, достав из кармана брюк
горсть корней и листьев. - Мы кое-что
здесь сделаем, Клер Карлин. Это мы еще можем.
Я узнала эти маленькие саженцы. Они вырастали рядом со взрослыми
растениями в конце лета возле белого
заборчика, ограждающего цветочные клумбы бабушки Дотти, а к весне устремляли в
небо высокие, с большими мягкими
листьями стрелы, которые потом покрывались колокольчиками цвета розовой лаванды.
Лисьи перчатки. Наши цветы. Мои и Рони. Дедушка считал, что Рони вернется
когда-нибудь, если они опять будут
цвести здесь.
Я помогла дедушке посадить рассаду в мягкую луговую землю, потому что
знала, что эти цветы сильные, им
покровительствуют ирландские феи. Поэтому, даже если оставить их на вершине горы
без ухода, они вырастут.
Но однажды, вскоре после этого, утром, перед холодным морозным рассветом,
я очнулась от кошмарного сна. Я
почувствовала, что Рони где-то мерзнет, что он может умереть, а я об этом даже
не узнаю.
Я спустилась вниз, взяла в маминой рабочей комнате ножницы, вернулась в
ванную и остригла волосы под корень.
Потом выщипала пинцетом брови и даже подрезала ресницы. Это был мой траур.
Мама пришла звать меня к завтраку, взглянула на мой ежик, на оголившиеся
глаза, села на пол и закрыла лицо руками.
Через некоторое время к нам поднялся папа и нашел нас - ее, по-прежнему сидящую
на полу, и меня - с глазами, полными
муки. Он устало опустился рядом.
- Мы справимся. Мы будем продолжать поиски. Мы их найдем.
С тех пор прошло много лет.
ЧАСТЬ II
Февраль 1983
Дорогая Клер! Я пишу тебе письма, которые никогда не отправлю. Возможно,
они вообще не нужны. Ты была такая
маленькая и пребывала в таком отчаянии, когда я покинул ваш дом навсегда и не по
своей воле. Но все проходит. Сейчас я
должен кое о чем позаботиться во имя тебя, для себя и в силу других причин.
Делай, что должен, и будь что будет. Ты дала
мне веру. Я должен доказать, что лучше своего старика.
Я кое-что знаю о твоей жизни. Читаю все, что ты пишешь. Ты действительно
умеешь обращаться со словами, тебя не
зря награждают за это. Я это всегда знал, если ты помнишь. Если бы ты могла меня
увидеть, ты бы подумала, что я пока еще
выгляжу грубовато, просто вырос и возмужал. Как рассказать тебе обо всем? Не
знаю. Как странно все повернулось. Что
стало бы с тобой и твоими родителями, если бы они узнали всю правду.
Однажды я понял, что должен увидеть тебя. Помчался в Джорджию как
сумасшедший, бросив все дела. Чуть не замерз
насмерть, карауля тебя возле школы. Мне самому колледж не интересен. Черт
побери, я и без него сумею заработать деньги.
Но я много читаю, не сомневайся. Читаю, думаю, учусь, делаю деньги. Слушаю умных
людей. Это твоя наука. Ты меня
всегда понимала.
Я ждал тебя возле общежития. Просто чтобы увидеть. Ты прошла через двор. У
тебя чудная походка. А волосы, мой
бог! Я думал, что никогда уже не увижу этот неповторимый оттенок. Тебе очень
идет новая прическа. Ты, видимо, куда-то
торопилась. Ты так чудесно выглядела. Так расцвела. Тебе сейчас девятнадцать. Я
даже в мечтах не мог себе представить,
что ты так хороша.
Помнишь, как ты меня смешно назвала в том твоем первом рассказе. Дек Де
Блэйн. Ты сказала тогда, что это
романтично.
Я увидел тебя мимолетно, и мне захотелось схватить тебя, обнять, нет, я
хочу сказать, удержать. Черт, в любом случае,
ты это не прочтешь. Мне хотелось поцеловать тебя. Хотелось сделать для тебя все.
Не могу даже высказать это, мы ведь уже
не дети. Все уже по-другому.
Я хотел любить тебя. Забрать тебя с собой, любить, целовать твои волосы,
слышать, как ты произносишь мое имя,
видеть, как ты улыбаешься. Ты ведь по-прежнему особенная, ты всегда будешь
такой. Я сумасшедший. Ты больше не знаешь
меня. Может, и не узнаешь. Может, не захочешь узнать. Ты выросла. Я тоже.
Но я буду следить за тобой. И, если я когда-нибудь понадоблюсь тебе, я
буду знать. Я приеду. Обещаю. Если я когданибудь
буду тебе нужен, я буду с тобой.
Роан.
Глава 1
Все возвращается на круги своя, как было сказано до нас. Но круги эти
слишком велики, и ты просто не замечаешь их,
пока они вновь не приведут тебя к тому, с чего все начиналось, - к дому, к
осколкам воспоминаний, к убежищу, которое, ты
думал, никогда тебе больше не потребуется.
В мягкое мартовское утро, обычное для северной Флориды, я направлялась на
ленч. Дело было в Джексонвилле. Я не
спеша шла мимо здания "Геральд курьер".
Номера утреннего выпуска газеты пока еще были сложены в груды коробок на
обочине тротуара. Ведущая статья
номера была, разумеется, о бейсболе, как-никак - новый сезон не за горами. Ниже
крупными голубыми с золотом буквами
было напечатано: "ТЕРРИ КОЛФИЛД - ОТ СТРАХА К НАДЕЖДЕ".
История этой женщины, ее мужество и стойкость, приведшие в конце концов к
победе, взволновали сердца жителей
города и всей Флориды. "Терри Колфилд ждет блестящее будущее" - сообщалось в
свежем очерке штатного
корреспондента Клер Мэлони, чья серия статей, рассказывающих о борьбе молодой
женщины из Джексонвилла за свою
жизнь, получила широкий общественный резонанс и была отмечена призами. Протест
против тирании в браке был услышан
и поддержан.
Довольная, я пошла дальше. У Терри Колфилд было не так-то много шансов на
то, чтобы ее заметили. В жизни ей не
повезло. Сначала на ее долю достались издевательства растившего ее дяди. Потом
на нее обрушились побои мужа. После
развода разъяренный супруг преследовал несчастную и всячески ее запугивал.
Двадцатидвухлетняя отчаявшаяся Терри была
готова рассказывать о себе все.
Я познакомилась с ней, когда начала собирать материал для статьи о том,
что программы помощи женщинам
безнадежно устарели.
Я заявила редактору, что нашла подходящую героиню для серии очерков о
тирании в семье. Его лицо озарила улыбка,
шире, чем в рекламе виски.
- Ну что ж, покажем систему в действии.
- Система не работает, - возразила я. - Ее бывший муж вышел из тюрьмы и
преследует ее. Он поджег ее машину.
Она вынуждена скрываться в приюте для женщин. Он грозит убить ее, если она даст
на него показания. Если мы напечатаем
это, он от нее отстанет.
- Хмм. Ты уверена? А может, она бездельница, балующаяся наркотиками и
имеющая кучу незаконных детей?
Я понимала его колебания. Мы не имели права на ошибки.
"Геральд курьер" неумолимо терял читателей. Это грозило неприятностями
всем нам, тираж надо было поднимать.
Консультанты-психологи посоветовали печатать больше материалов о
сложностях жизни крепких представителей
среднего класса. Операция под кодовым названием "С каждым может случиться".
Подтекст - мы вам поможем. Вот так!
Мой случай подходил сюда идеально, стало быть, надо бороться.
- Терри - славная девушка, прекрасная медсестра. Точнее, - сказала я с
подобающим сарказмом, - была ею до тех
пор, пока ее сумасшедший муж не устроил скандал у нее на работе. Теперь она
безработная. Кстати, очаровательная деталь:
прошлой весной она написала письмо губернатору с просьбой о помощи. Из приемной
пришел ответ на бланке: "Благодарим
вас за поддержку наших парков".
- О черт! - скривился редактор и удалился на совещание.
Вернулся он весьма довольный.
- Ну, давай, действуй. Если она еще и миловидна, мы сделаем из нее символ.
Я написала шесть статей и сделала Терри Колфилд знаменитостью во всей
северной Флориде. Вместе с ней мы
появились в программе местного телевидения. У нас брали интервью на радио. За
все это ей заплатили 2000 баксов, что
оказалось весьма кстати. Мои статьи о ней перепечатывала общенациональная
пресса. Тираж рос, редактор сиял.
Подогреваемый общественной симпатией к пострадавшей, судья влепил ее
бывшему мужу суровый приговор по
статье о поджоге. С тех пор он надежно сидел в тюрьме.
Город вокруг меня грохотал и пел, яркое флоридское солнце блестело на
припаркованных машинах.
Я жила и работала во Флориде с тех пор, как закончила колледж. Семь лет.
День езды на машине от Дандерри,
немного больше часа самолетом, но я не была дома год с тех пор, как весной умер
дедушка.
И все-таки это был год, когда мне стало казаться, что моя жизнь чего-то
стоит. Брат бабушки Фен Делани говорил, что
из меня будет толк, еще когда мне было тринадцать.
Мы ездили в Южную Каролину на свадьбу его внучки. Высокий, худой, похожий
на страуса. Фен был
республиканцем, поддерживал Рейгана. Он владел целой сетью бакалейных магазинов
в Чарлстоне и верил в нумерологию.
Он позвал меня прогуляться. Мы сидели с ним на старом камне в парке у
самой воды, наблюдая за лодочками и
пеликанами.
- Шесть - вот твое число, - сказал он мне, - в твоем полном имени шесть
букв. Ты одна из пяти детей. Шестью
пять тридцать. Я предсказываю, что только, когда тебе исполнится тридцать, ты
по-настоящему поймешь, кто ты есть, и в
твоей жизни многое изменится. Ставь на цифру шесть, и все будет хорошо.
Я надеялась, что он прав. Я старалась как-то собрать свою жизнь в единое
целое, склеивая ее амбициями и работой.
Одиночество, которое я пыталась спрятать в вечной суете моего офиса, упрямо
лезло изо всех щелей.
- Ты все время как по краю пропасти ходишь - сказала мне Вайолет, когда
навещала меня со своими дочкамишкольницами.
- Твои родственники, Клер, они так о тебе беспокоятся...
- Жизнь коротка, - отшучивалась я. - Работай побольше, играй побыстрее и
никогда не смотри назад или вниз.
- Это все из-за него? - спросила она спокойно. - Рони Салливана?
Я отрицательно покачала головой. Возможно, его уже нет в живых. Я стараюсь
не думать о нем.
Ложь, ложь, ложь. Проклятая ложь, я почти убедила себя в ней.
Я завернула за угол, прошла мимо магазина одежды, отражаясь в его витринах
- голубая юбка, серый блейзер,
красивые голые ноги в белых туфлях без задников, кипа вьющихся рыжих волос под
белым шарфом, сумка, раздувшаяся от
блокнотов и портативного магнитофона. Недурна. Ей-богу, неплохая комбинация
крепких костей Мэлони и изящных
пропорций Делани. Мне свистнул хозяин разъездного фургончика, и я подняла
большой палец, чтобы он остановился.
- Как дела, Эмилио? - спросила я покрытого татуировкой уличного торговца.
Он ухмыльнулся и ответил привычной
фразой:
- Жарко, мама. Когда обо мне напишешь?
- Когда бесплатно кормить будешь, - усмехнулась я, потянувшись за бумажной
салфеткой.
Пока я ждала свой бутерброд, в конце квартала остановилось такси. Я
мельком взглянула на открывающуюся дверь.
Из машины вышел высокий темноволосый человек. Я не успела рассмотреть его лицо
до того, как он скрылся в соседнем
кафе.
- Куда ты? - крикнул Эмилио. Я сунула ему в руку пятидолларовую бумажку и
помчалась через дорогу, сумка на
длинном ремне больно хлопала меня по бедру.
Я влетела в кафе и, едва переведя дыхание, подошла к незнакомцу, который
ждал, когда освободится место у стойки.
- Роан Салливан? - спросила я низким голосом. Он повернулся. У него были
голубые, а не серые глаза, в лице
ничего знакомого.
- Простите? - произнес он с заметным акцентом. Незнакомец выгнул бровь и
окинул меня оценивающим взглядом,
в нем явно пробуждался ненужный мне интерес. Я повернулась и вышла на улицу,
щурясь от солнца и прижимая к себе
дрожащей рукой сумку.
Подобное со мной происходило постоянно на протяжении последних двадцати
лет. Я продолжала ждать, искать,
стоять на страже. Много лет назад, когда я еще училась в университете, мне
показалось, что я видела Роана возле нашего
общежития. Я шла через лужайку, и что-то заставило меня оглянуться.
Какую-то секунду я была уверена, что это Роан, там, в грузовике возле
тротуара - как будто бы я могла знать, каким
он стал. Пока я приглядывалась, машина уже тронулась с места. Я, как последняя
идиотка, бежала за этим проклятым
грузовиком добрую четверть мили.
Я слишком долго гонялась за призраками. Нужно было что-то делать, и я
пообещала себе, что прекращу это. Я уже
становилась старовата для фантазий.
Неделю спустя какая-то бюрократическая оплошность позволила бывшему мужу
Терри освободиться. Он тут же
бросил в ее почтовый ящик задушенного котенка, прикрепив к нему записку: "Ты -
следующая, лживая сука".
В этот вечер она, в желтой футболке и выцветших джинсах, насмерть
перепуганная, сидела на кушетке у меня в
гостиной. Я принесла ей чашку горячего чая, она выпила его, следя, как я
проверяю задвижки на входной двери и черном
ходе.
- Тебе нечего здесь опасаться, - пообещала я. - Завтра уедешь в Майами.
Будешь жить в хорошем отеле, пить
мартини, загорать. Полицейские схватят его так быстро, что он даже не успеет
прийти в себя с похмелья.
Произнося веселеньким голоском эту тираду, я молилась о том, чтобы мой
оптимизм оправдался.
- Почему ты делаешь это для меня? - спросила она задумчиво.
Я ткнула рукой, в которой держала кувшин с пивом, в сторону стены. На ней
висели почетные грамоты Ассоциации
прессы Флориды.
- А может, ты мой пропуск к Пулитцеровской премии. Мы ведь газету продаем,
а ты - хороший сюжет.
- Брось. Ты все время пишешь о бездомных, о сбежавших детях, избитых
женщинах, но я не понимаю тебя. Клер. Ты
так заботишься о чужих, а у самой нет ни мужа, ни детей.
Я засмеялась.
- У меня слишком много причуд для хорошей жены и слишком много работы,
чтобы быть матерью.
- Хотела бы я сейчас на что-то отвлечься. - Она бродила по моей квартире,
рассматривая репродукции на стенах,
антикварный стол из красного дерева, оставленный мне дедушкой. На нем, мирно
соседствуя с компьютером, громоздились
альбомы с семейными фотографиями. Мама каждый год присылала мне в день рождения
новый. В этом было все - своего
рода вызов и мольба, и признание вины, и просто сентиментальность. Если я не
навещаю Дом, то Дом навещает меня.
Терри перенесла альбомы на диван и, листая их, недоверчиво спросила:
- Они что? Все твои родственники?
- Это мои братья, - показала я одну страницу. - Их жены. У меня
одиннадцать племянниц и племянников. Это мой
старший брат Джош, его жена умерла при родах. Это его дочь Аманда. Ей десять
лет. Она живет с моими родителями.
Терри ошарашенно водила глазами по незнакомым лицам. Кажется, мне все-таки
удалось ее отвлечь. Я решила
продолжать в том же духе.
- Брэди занимается недвижимостью. Хоп и Эван - строительством, а Джош стал
сенатором штата.
- Ничего себе, - сказала она.
Я пожала плечами.
- Собирается на следующих выборах баллотироваться в вице-губернаторы.
- Выглядит импозантно.
- Хм-м. Слишком занят. Много ездит, много говорит.
Я кивнула в сторону тяжелых ваз на кофейном столике.
- Вот взгляни. Когда-то для мамы это было хобби, а сейчас она продает свои
работы магазинам. Папа купил
несколько лам и занимается ими. Все, знаешь ли, при деле.
Терри перевернула страницу альбома и улыбнулась: на фото как раз была
группа лам.
- Они похожи на маленьких верблюдов, покрытых мохнатым ковром.
- Папа говорит, что они тоже плюются, когда сердятся. Он их обожает.
- Какая огромная семья. Ты часто бываешь дома? Наверно, скучаешь здесь, во
Флориде?
- Я переехала сюда, когда поступила в колледж. После этого я мало бывала
дома.
- Почему?
Объяснить разом двадцать лет отчуждения было непросто.
- У нас были кой-какие разногласия, - сказала я. Коротко, но потом вдруг
меня прорвало: - Я совсем не умею
прощать. Вот и вышло грустное сочетание любви, обид и взаимных претензий.
Холодный поток под гладкой поверхностью
безмятежных семейных взаимоотношений. Так случается нередко. Сожаления по этому
поводу плохо согревают.
Терри вздохнула.
- Если бы у меня была такая большая семья, я бы только и делала, что
сидела в окружении родни и благословляла
бога, что он послал мне ее. Тебе повезло.
- У тебя тоже когда-нибудь будет семья. Хороший муж, дети, хороший дом.
Обещаю тебе.
- Знаешь, Клер, я никогда раньше не верила обещаниям, но теперь подругому.
- Она с беспокойством посмотрела в
окно. - Потому что благодаря тебе я знаю, что люди действительно могут помочь.
Я проворчала:
- Все просто. Надо только чуть подтолкнуть людей в нужную сторону.
Вдруг мы услышали звук тяжелых шагов, кто-то направлялся ко мне на второй
этаж. Терри побелела. Она вцепилась в
альбомы на коленях. Я засмеялась.
- Это бухгалтер. Он живет в соседней квартире. Успокойся.
Шаги стали быстрее.
- Это он. Клер! - сказала Терри с отчаяньем. Я пошла в свою маленькую
кухню, принесла оттуда пистолет, который
хранила в ящике возле мойки, и сняла его с предохранителя. Шаги затихли. Кто-то
забарабанил в мою дверь.
- Я знаю, что ты там, шлюха!
Терри в ужасе оцепенела.
От страха во мне возникло странное, ледяное спокойствие. Я встала между
ней и дверью, зажав в руке пистолет.
- Позвони в полицию, - тихо сказала я. - По девять один один.
Дверь затрещала от ударов.
- Сказал, что найду тебя, дрянь скулящая. Открывай!
- Он войдет и схватит меня, - шептала за моей спиной Терри.
- Не войдет. Если что, я застрелю его. Дверь ходила ходуном.
- Позвони в полицию, - повторила я. Терри потянулась к телефону на
тумбочке.
- Девять один один.
Выстрел оглушил меня. От двери полетели щепки, одна из них вонзилась мне в
руку.
Терри схватила с кофейного столика ключи от джипа и побежала к пожарной
лестнице. Я закричала, чтобы она
остановилась. В образовавшуюся в двери дыру просунулся черный ствол пистолета.
Я представила себе, как обезумевшая от ужаса Терри врежется в кучу детей,
играющих в баскетбол на автомобильной
стоянке при свете уличных фонарей. Я бросилась за не
...Закладка в соц.сетях
