Жанр: Любовные романы
Тень моей любви
... намерения не всегда приводят к хорошим
результатам.
- Этот чертов муж, наверное, все равно убил бы эту женщину, независимо от
тебя, - заметил папа. - Ты сделала
все, что могла.
- Я использовала ее, папа. Торговала ею и предала ее.
- Ах, боже мой, - сердито воскликнула мама, - тебя саму чуть не убили,
когда ты пыталась спасти ее, а сейчас
шакалы хотят сделать деньги на ней и на тебе. И один из них, - она бросила
яростный взгляд на Брэди, - твой собственный
брат.
- О! Это все пустые разглагольствования, - сказал с трудом сдерживающийся
и абсолютно ничего не понявший
Брэди. - У сестры есть право заработать на этом - продать свою историю...
- Я не имею никакого права делать деньги на смерти Терри Колфилд, -
сказала я, сев в кровати. - Давайте
воскресим ее и сообщим ей хорошие новости. Как много на ней можно заработать.
Она будет счастлива; мертва, но
счастлива.
Брэди смотрел на меня, разинув рот. Джош, сузив глаза, пожевывал нижнюю
губу. Была призвана тетя Доки.
- Ты поступила правильно, - сказала она, - что произошло, то произошло, -
произошло. Это не твоя вина. Пора
жить, Клер Карлин. Ты взрослая женщина, интересная, умная женщина. Что ты
собираешься делать дальше - возвести
вокруг себя стену и рыдать внутри?
- Я не знаю, что я буду делать. Но я не хочу слышать, как мне повезло.
- Ты много молишься?
- О, черт, нет.
- Как насчет хобби?
- Нет.
- А что, если я тебя как следует тресну?
Я засмеялась, она - нет.
Мама достала мои журналистские награды.
- Почему бы тебе не повесить их на стене в твоей спальне напротив кровати?
- спросила она.
- Это уже не моя жизнь, - сказала я. - Положи их обратно в коробку.
Моя мать, сильная женщина, которую не согнули годы, посмотрела на меня
так, будто я обрушила на ее плечи
непосильную ношу.
- Когда ты завоюешь право быть счастливой? - спросила она. - Когда придет
время любить кого-то? Иметь мужа,
детей?
- Мне нужно не то, что нужно тебе, мама.
- Неправда. Ты встретилась со стоящими мужчинами. Вайолет и Ребекка
рассказывали мне об этом. Ты же
знакомила их с друзьями.
- Ходить на свидание и выходить замуж - это разные вещи.
- Просто никто из них не выдерживает в твоих глазах сравнения с Рони
Салливаном. Признавайся, что все дело в
этом.
- Мама, мне было десять лет, когда он уехал. Я не знаю даже, какой он
теперь.
- Врешь! Если бы Роан вернулся, вошел в комнату и сказал: "Выходи за меня
замуж и давай уедем", ты бы уехала.
- Если бы его это волновало, то он приехал бы много лет назад. Или ему все
равно, или он умер. В любом случае я не
хочу замуж за кого-то другого.
- Слышите? Кого-то другого.
- Вообще ни за кого. Я это хотела сказать.
- Я не хочу, чтобы ты жила здесь просто потому, что у тебя нет сил
построить свою собственную жизнь.
Я молча отвернулась.
Папа и я сидели в открытом прицепе на пастбище, бархатные ламы ели из
наших рук кукурузу. Он взял меня с собой,
чтобы я дала имя новорожденной. Она стояла на дрожащих ножках рядом со своей
мохнатой мамой, ее маленькая головка
была похожа на перископ, и рассматривала меня серьезными темными глазами.
- Кукла, - сказала я. - Лама Кукла.
Папа погладил остатки седых волос и засмеялся. Горячее весеннее солнце
согревало нас, играя на его лысине; свежая
трава пахла, как лучшие духи на свете.
Его смех замер. Мы некоторое время молчали, ламы подбирали у меня с колен
оставшиеся зерна.
- Ты совсем бросила писать? - спросил он.
- Не знаю, папа. Я просто не могу думать.
- Мистер Сисеро уходит в отставку. Он говорит, что у него к тебе
интересное предложение, если ты хочешь быть
вместо него редактором и издателем.
- Пока не могу представить себя в таком качестве.
- Город ведь изменился. Больше туристов, больше соседей. Люди приезжают
сюда из Атланты. Отовсюду. Мистеру
Сисеро приходится конкурировать с еженедельниками, которые издаются вновь
прибывшими. Он говорит, что это чисто
рекламные издания, но это не совсем так. Они печатают вполне серьезные статьи.
- Боюсь, что я не тот человек, который может спасти "Трилистник" от
конкурентов.
- Ты можешь вложить в газету деньги, которые тебе оставил дедушка. Мы с
мамой примем участие. Братья тоже. И
не только потому, что мы хотим, чтобы ты осталась здесь. Это ведь наша старая
газета. Не так ли?
Я сжала его руку.
- Я подумаю. Знаешь что? Я люблю тебя. Тебя и маму. Всех.
На его лице появилось облегчение, но я почувствовала еще большую печаль.
- Когда ты выйдешь замуж, то можешь построить здесь хороший дом. - Он имел
в виду Даншинног.
Я сомневалась в том, что когда-нибудь выйду замуж, и начинала сомневаться
и в том, что когда-либо уеду из дома.
Мне предлагали в "Геральд курьер" новую должность и более высокую
зарплату. В конце мая я сказала своему
редактору, что не вернусь в газету.
Ты бросила работу. У меня свои источники информации. Я пытаюсь понять
тебя, Клер. Ты все еще боишься? На тебя
это не похоже. Я скоро вернусь, почти все готово к этому, и ты мне все
объяснишь. Следи ночью за горой. Господи, я говорю
тебе это так, как будто ты это прочтешь. Первое время мне будет трудно говорить
с тобой с глазу на глаз.
Не могу думать ни о чем больше. Только о том, как снова увижу тебя.
Глава 4
Я услышала громкие голоса и, напялив халат, взяла костыль и проковыляла в
гостиную. Мама и папа отчаянно
спорили с Хопом и Эваном.
- Дочь Вилмы продает озеро "Десять прыжков", - пояснил мне Эван. - Похоже,
у нее есть покупатель. Я не знаю,
кто это, но слышал, что она продает и домик.
Вилма была той самой родственницей, что жила в Миннесоте, она когда-то
унаследовала "Десять прыжков". А теперь
озером владела ее дочь.
- Она давно собиралась это сделать, - горестно сказала мама. - Мы ей не
верили, а зря.
- Кто-нибудь должен отвезти меня туда, - голос мой был слабым.
Все молча смотрели на меня. Нелепые капризы инвалида.
- Зачем? - осторожно спросил папа.
- Мне нужно. Хоп? Эван?
- Раз ты хочешь, - сказал, не глядя на меня и поглаживая бороду, Эван, -
поедем на моем "Лендровере". Но
прошлой ночью шел дождь. Можем застрять, и нас придется вытаскивать лебедкой.
- Хорошо. Нам потребуются какой-то рычаг и фонарь.
После этих непонятных для всех заявлений я отправилась к себе в комнату,
забралась на свою больничную койку и
уставилась сухими глазами в потолок.
Мы все-таки добрались туда - Эван, я и неугомонная Луанна, жена Эвана.
"Лендровер", разбрызгивая грязь, полз к
озеру, где стояла хижина, заросшая дикой черной смородиной. Ее высокие кусты
становились все гуще по мере нашего
приближения к озеру.
- Удивительно, - сказала Луанна. - Как этот домик не развалился за столько
лет? Эван усмехнулся.
- Да здесь бревна в фут толщиной и двойная жестяная крыша на каркасе из
тиковых досок. А фундамент мог бы
выдержать хоть весь этот чертов Букингемский дворец. Посмотри на трубу, на
столбы под верандой.
- Бог мой, да это не дом, а корабль с двумя каютами, - засмеялась Луанна.
Я сидела в машине, открыв дверцу. Эван возился с моими костылями.
- Здесь славно, - заметила Луанна. - Нетронутое, спокойное место. Мне
нравится озеро.
Эван помог мне подхватить костыли.
- Ну вот, сестричка, ты тут. Зачем все это?
- Увидишь. Давай сначала войдем. Может, там внутри все в муравейниках или
пол провалился. Я сначала сама
посмотрю.
Я с трудом пробиралась через заросли вереска. Эван и Луанна раздвигали их
передо мной.
- Чисто, как у клопа в ковре, - сказала Луанна, окидывая взглядом сто лет
не убираемые комнаты. Она постучала по
стене, затем топнула ногой об пол. -
Крепко.
- Кого тут только нет. Жуть! - сообщил Эван, наступая на паутину. Он
проехался фонариком по старым осиным
гнездам и ореховой скорлупе, оставленной белками. Летний ветер подвывал в печной
трубе.
- Пошли туда, - кивнула я на дверь. Эван посветил мне, и я проковыляла во
вторую комнату. Луч фонаря выхватил
из тьмы какие-то лохмотья, все еще висевшие на гвоздях.
- Ты приехала посмотреть на этот платяной шкаф? - ухмыльнулся Эван,
сбросив тряпье на пол. Столбом поднялась
пыль.
Он посветил фонарем в небольшой закуток.
- Ты только посмотри! Да этим до сих пор пользуются, сестренка.
Я тяжело прислонилась к холодной бревенчатой стене.
- Ну-ка, - Эван передал мне фонарь, и я подняла его к настилу над головой.
- Вот что мне было нужно, - сказала я.
Эван протиснулся поближе.
- Бог мой, сестренка, - пробормотал он.
Там, куда многие годы никто не заглядывал, сохранилась доска с короткой
надписью "Роан и Клер".
- Рони вырезал это, - пояснила я, - я обнаружила это после того, как он
исчез.
Я взяла доску с собой. Теперь она лежала у меня в ящике комода.
Никто не сказал ни слова.
- Ты теперь будешь жить здесь? - спросила Аманда во время очередного
воскресного сборища. - Да? - она
настойчиво добивалась ответа. - Всегда?
- Не знаю. Пока живу.
Аманда погладила завиток розового цветка на керамической вазе, стоявшей
между нашими креслами.
- Знаешь, бабушка занята своей керамикой, дедушка постоянно в разъездах,
тетя Луанна, тетя Симона и тетя
Джинджер работают. У них еще и дети. А ты сейчас не работаешь, и детей у тебя
нет. Можно, я будут приходить играть с
тобой?
- Конечно, с удовольствием. А когда я совсем состарюсь, я буду жить с
тобой и твоими детьми. Буду притворяться,
что я еще одна бабушка. - Я стряхнула крошки от пирога со своих джинсов. Пальцы
почувствовали сквозь довольно
плотную материю рубец шрама. - А когда я умру, тебе останутся мои деньги.
- 0кей, - усмехнулась она. - Мне даже все равно, есть ли у тебя деньги.
Тетя Арнетта говорит, что у тебя будет
хотя бы пенни, когда рак на горе свистнет. Что это значит?
Я пожала плечами.
- Папа считает, что мы должны быть с тобой терпеливы. Я слышала, что он
вчера говорил это дедушке. А еще пала
сердится, потому что ты обижаешь Нану.
Моя мама - Нана для всех моих племянников и племянниц.
- Я не нарочно, - вздохнув, ответила я, - Нана копит в сундуках детские
вещи для малышей, которых у меня нет. Я
сказала ей, чтобы она их выбросила.
- Почему?
- О! Давай поговорим о чем-нибудь другом.
Аманда нахмурилась, слизывая крем с яблочного пирога. Я понимала, что
подстрекаю ее к подслушиванию, это,
разумеется, нехорошо, но я не могла удержаться.
- Что еще они говорили обо мне?
- Дедушка говорил, что мы должны быть к тебе снисходительны, потому что,
когда ты была маленькой девочкой, с
тобой случилась грустная история, и ты от этого до сих пор не оправилась. А
сейчас тебе еще хуже. А что с тобой было?
Вот так-то. Я попала в ловушку. Но в моей груди, как яркие угли, горели
воспоминания.
- Это было грустно, потому что это так кончилось, - я тщательно подбирала
слова. - До этого все было прекрасно.
Я рассказала ей о Роане. Начиная с карнавала в День святого Патрика и
кончая днем, когда его отправили в приют. О
Рождестве, которое мы так славно провели вместе, о подвеске, которую он мне
подарил. О Большом Роане. О Пустоши,
которая заросла соснами, и о том, что Роан навсегда исчез из моей жизни.
Я пропустила многие неприятные подробности. Я не сказала ей, что именно ее
любимые дедушка и Нана отправили
Рони в церковный приют. Она была слишком мала, чтобы понять, что и добрые люди
могут сгоряча совершать ужасные
ошибки.
- Роан уехал, - сказала я ей. - Дедушка говорил тебе, что я никогда не
могла забыть его. Ты как-то рассказывала
мне о своей маме. Как тебе снится, что она на другой стороне каньона, и ты не
можешь перепрыгнуть к ней. Так бывает,
когда ты теряешь тех, кого любишь. Внутренний голос шепчет тебе: "Прыгай!" Ты
знаешь, что это невозможно, и мучаешься
от того, что не веришь этому до конца.
Аманда, открыв рот, не сводила с меня глаз, грустных и влажных.
- О, тетя Клер, - прошептала она. - Роан Салливан сумеет перепрыгнуть
через каньон и вернуться к тебе. Я знаю,
что сумеет.
Славный удар я получила за свою откровенность. Перед глазами замелькали
огненные круги, я глубоко вздохнула и
вновь пришла в себя.
- Нет, дорогая, - сказала я спокойно. - Люди вырастают и отдаляются друг
от друга на такие расстояния, которые
не перепрыгнешь. И дело тут не в размерах. А я вообще не могу прыгать, -
закончила я. - Я могу только сидеть.
Ее голубые глаза сверкнули. Она посмотрела на меня так, как посмотрела бы
я сама, когда была юной, упрямой и
сентиментальной.
- Иногда мне кажется, что ты не очень стараешься, - мягко упрекнула она. -
Не старей и не отдаляйся от меня, тетя
Клер.
Я не могла больше сказать ни слова.
Я всю ночь вздрагивала в кровати. Нет, я не плакала, просто била кулаком
по одеялу, чувствуя собственное
невыносимое бессилие. Я потащилась в ванную и стала рыться в маленькой
лакированной деревянной коробочке, которую
берегла много лет. Я хранила в ней те вещи, на которые у меня не хватало
мужества смотреть, но не было сил выбросить. Я
вынула подвеску - старый выцветший листок клевера. Я носила его так долго, что
зелень стерлась, позолота облезла, и она
стала тусклой, как древняя монета.
Наверное, благополучная Клер Мэлони была все-таки сумасшедшей. Да, я
признаюсь, уже вглядывалась в лица разных
мужчин - а вдруг Рони. Рылась в праздничных открытках - с теми же чувствами.
Кидалась к телефону и дверям, с
замиранием сердца ожидая - это Рони.
Жизнь моя была лентой Мебиуса, у которой всегда одна сторона - Рони.
Я не могла спать. Я молча сидела у темного окна спальни. Над горой
Даншинног клубящиеся облака то и дело
закрывали полную луну, и тогда гора исчезала, растворяясь в чернильной пустоте
ночи, как и мои мысли.
Вдруг я увидела свет. Слабенький, еле-еле мерцающий свет на вершине горы.
Я моргнула, и он исчез. Но мне не
показалось: он появился снова.
Черт возьми, кто-то был там, на моей горе! Пока я разбужу домашних,
объясню им, в чем дело, человек может
исчезнуть. И снова я буду слышать за спиной встревоженный шепот о моем
состоянии.
Я накинула ветровку прямо на ночную рубашку и выбралась из окна спальни.
Это было побольней, чем любая
процедура. Когда я, наконец, свалилась в кусты камелии, впору было бы плюнуть на
эту затею.
Но свет no-прежнему горел. Не отрывая взгляд от Даншинног, я забралась в
старый грузовик, который стоял за
амбаром, запустила мотор и кое-как поехала, нажимая на педаль левой ногой.
Когда я добралась до загона на вершине Даншинног по старой мощеной дороге,
фары моего грузовика выхватили из
тьмы незнакомую машину, на которой висел знак "Аренда". От небольшого костерка,
сложенного на камне, летели искры.
Пораженная, затравленно оглядываясь вокруг, я вела машину на этот огонь.
Вокруг не было ни души, ни намека, что
кто-то осмелился этой ночью заехать на частную территорию. Луна и звезды
полностью исчезли за облаками. В воздухе
запахло дождем.
- Кто здесь? - закричала я. - Где вы? Это частная собственность! Частная!
Я босиком ступила на цветущую лужайку. Эти цветы мы с дедушкой посадили
здесь двадцать лет назад.
Я вдруг подумала о цветах с ненавистью. Потому что они выжили, потому что
они не исполнили своего
предназначения, потому что позволили незнакомцу топтать себя. Я стала колотить
по ним костылем, как взбесившееся
животное.
- Кто здесь? Выходите! - кричала я.
Дождь, холодный и частый, перешел в ливень. Костер зашипел и погас,
выпустив струю белого дыма. Я
поскользнулась и упала.
В следующее мгновение я почувствовала, что меня подхватывают крепкие
сильные руки.
Я не знала, кто это или что это. Было темно, потоки воды заливали мне
глаза, у меня кружилась голова. Я дрожала,
бездумно прижимаясь к неизвестно откуда взявшейся опоре то ли из плоти и крови,
то ли из моего пошедшего вразнос
подсознания. Это было похоже на ночной кошмар. Я стала вырываться.
- Клер, - произнес прерывающийся голос. Я подняла голову и в свете луны,
вышедшей из-за облаков, увидела его
лицо на фоне темного неба, его глаза, не отрывающиеся от моих.
- Роан, - прошептала я. Раскат грома. Мне показалось, что воздух вокруг
больше не годится для дыхания.
Роан.
Эта ночь была как омут, засасывающий и всепоглощающий омут. Скорее всего я
не вспомню всех ее подробностей. В
голове сплошной туман, события видятся, как сквозь запотевшее вагонное стекло,
Дождь буквально сек нас. Небо разрезали молнии, над долиной, как
приветственный салют, гремел гром. От костра
все еще шел обволакивающий дым. Роан отнес меня к машине. Я не спрашивала, куда
мы едем, мне это было безразлично.
Он вел машину, а я пыталась рассмотреть во время вспышек молнии его лицо.
Странно, что кое-какие детали все же
задержались в моей дырявой, как решето, памяти. На полу валялся скомканный
конверт авиакомпании, между сиденьем
водителя и ручкой соседнего кресла был засунут кожаный портфель. В открытой
пепельнице лежал остывающий окурок.
Слова застревали у меня в горле. Мокрые волосы липли к лицу, подол ночной
рубашки облегал голые, испачканные
глиной ноги. Я не знала, где мои костыли. Он жив! Он вернулся домой! Он не забыл
меня! Через какое-то время я начала
понимать, что машина скользит по тяжелому бугристому грунту и не желает
слушаться водителя. По крыше хлестали ветки,
комья грязи летели в ветровое стекло. Широко машущие оконные "дворники" еле
справлялись со своим делом.
- Ты меня крадешь? - спросила я.
Он взглянул на меня, мелькнули в улыбке его зубы.
- Да, черт подери.
- Роан, - в моем голосе были мольба и благодарность.
Он неожиданно остановил машину, вышел под дождь и открыл дверцу с моей
стороны. Он снова взял меня на руки,
как ребенка. Свет фонаря прорезал тьму, и я увидела старую хижину. "Десять
прыжков"! Он привез меня на озеро "Десять
прыжков".
Я вцепилась в его рубашку. Его кожа и волосы пахли летним дождем. Это был
Рони, можно взять и прижаться к его
широкой сильной груди.
Все было непонятно. Он поднялся по развалившимся ступенькам, пронес меня
сквозь проем, на котором дверей не
было еще до нашего рождения, в это укрытие из тика и корабельной сосны. Струи
дождя заливали незастекленное окно, но
все равно было ощущение, что ты находишься в надежном месте.
Он поставил меня на пол, хотя все во мне сопротивлялось этому. Я не могла
его видеть, но слышала, как он двигается.
Звуки, смысл которых не могла определить. Потом появился свет. Роан включил
фонарь, и я обнаружила, что сижу на
надувном матрасе. В пыльном углу маленькой комнаты стоял переносной дорожный
холодильник и набитая сумка.
Годами мне снился сон: безликий незнакомец приходит ко мне через огонь, и
я знаю, что это Роан. Я не вижу его лица
и не могу взять его за руку. Таково мое наказание за то, что не сумела отстоять
его.
"Когда тебе будет тридцать лет, твоя жизнь изменится".
И вот я была с ним, за мной стояли тридцать лет жизни, сердце у меня
болело, и я думала: "Какие еще сюрпризы
припасла для меня судьба?!"
Роан присел на корточки рядом с матрасом. В свете подвесного фонаря он
казался высеченным из мрамора, живыми
были лишь глаза, быстрые, как ртуть.
Пытаться разговаривать не было смысла. Как дикие звери, мы приглядывались
друг к другу немигающими глазами.
Наконец, после двадцати лет необъяснимого молчания, он сказал скорее с
грустью, чем с сарказмом:
- Дом, милый дом.
Я посмотрела на человека, которого помнила мальчиком. Теперь передо мною
взрослый мужчина, его взгляд обжигал
меня, лицо его стало более суровым. Темные волосы беспорядочно падали прядями на
широкие скулы.
- Да, - мягко сказала я. Он дотронулся до моего мокрого лица, стряхивая
капли дождя с губ и подбородка. - Я
помню тебя, - прошептала я. - Я знаю тебя.
- Я не вернулся бы, если не чувствовал бы этого.
Ветхий наш дом вздрогнул от очередного удара грома. В моем смятенном мозгу
мир умирал и возрождался,
настоящее и будущее сливались в одно целое.
Он достал два одеяла - красное и белое - и набросил их мне на плечи.
Только сейчас я поняла, что вся дрожу. Роан
понял это раньше меня. Должно быть, он наконец заметил некоторую
обескураженность на моем лице, нахмурился, снова
присел возле меня на корточки. Потом, казалось, с сожалением оглядел домик,
некогда принадлежавший моим предкам.
- Я купил этот дом и озеро, - сказал он.
Опять тишина. Мне нужно было время, чтобы переварить все это. В частности,
то, что у него есть такие деньги, что он
мог позволить себе потратить их и что все это имеет отношение ко мне.
Дождь стучал по крыше. Я представила себе, как поднимается вода из озера,
заливая кусты смородины и мохнатые
дубы, поднимается все выше и выше и наконец уносит нас куда-то, где все можно
начать сначала.
Он сел, согнув колено и положив на него руку. У меня заболела нога. Я
почувствовала, как я измучена. На лице у меня
прибавился свежий и весьма болезненный синяк. Это, видимо, когда я упала на
уступе. Я никак не могла поверить в
реальность случившегося.
- Мне нужно отдохнуть, - призналась я.
- Я не хочу отвозить тебя на ферму сегодня, - жестко сказал он. - Или надо
отвезти? - Он говорил не о моем
желании или нежелании, он имел в виду долг перед семьей.
Я не могла сейчас объяснять ему мой сложный путь назад к семье и к нему.
Он слишком много был должен мне в этой
жизни. Так я тогда считала.
- Нет, я не дам тебе снова исчезнуть. Я до сих пор не уверена, что ты
настоящий.
Он протянул руку, я была как парализованная. Погладив мою щеку, он
прошептал:
- Такой же настоящий, как и ты.
Двадцать лет. Целых двадцать лет. Мне можно было не произносить эти слова
вслух, его глаза потемнели, он кивнул.
Плотно закутавшись в одеяла, я лежала на боку так изящно, как могла, а может
быть, просто как колода.
Роан достал откуда-то пышную подушку в красивой голубой наволочке и
положил рядом, как подарок. Я все
воспринимала символично. Я сунула подушку под голову. На надувном матрасе, в
хижине, в лесу, и ни одна живая душа,
кроме него, не знает, где я.
Он повернулся к свету - я видела лишь его силуэт, - и свет погас. Ночь
окружала нас, пахло дождем, мокрой землей.
На какую-то долю секунды мне показалось, что мы вне времени и пространства.
- Поговори со мной, - быстро сказала я. - Скажи что-нибудь важное для
тебя. Я хочу слышать твой голос.
- Я сижу рядом, - ответил он приглушенно. - Слушаю твое дыхание. Чувствую
такой покой, какого не чувствовал
много лет.
Как в тумане, я слушала его голос и чувствовала какое-то непонятное
удовлетворение. Странно, ведь глубоко внутри
во мне сидела горькая обида. Он следил за мной все эти годы и ни разу не дал мне
понять это.
- Мне снилось, что ты приходил в больницу, - наконец прошептала я.
- Я приходил.
Рано утром солнце осветило спартанскую убогость нашего убежища. Пара
колибри порхала над оранжевыми цветами
лозы, обвивающей разбитое окно. В моей душе странным образом соседствовали
восторг и отчаянье.
Роан!
Осторожно, по стеночке я выбралась на веранду.
Мои костыли были прислонены к разбитым перилам. Я не знала, что Роан не
забыл захватить их с собой.
Он стоял ко мне спиной ярдах в пятидесяти. Роан, ставший старше, крепче, в
лучшей мужской поре. Та
сверхъестественная сдержанность, которая была в нем и раньше, равная готовность
к защите и к нападению, смотря по
обстоятельствам, теперь представлялась мне духовной силой. Он, казалось, был
полностью поглощен созерцанием голубого
неба и гладкой поверхности озера.
Он здесь! Он действительно дома!
Я заставила себя продвигаться вперед, медленно, шаг за шагом. Одеяло
соскользнуло с моих плеч. Я продиралась
через вереск, с трудом удерживая равновесие. На мне была ночная рубашка с
аппликацией в виде пальмы, желтая ветровка, я
была босиком.
Задыхаясь, я выбралась на открытое место. Роан повернулся на шум и
протянул ко мне руки. В самый последний
момент моего триумфального продвижения один из костылей поскользнулся на камне.
Он поймал меня, когда я начала падать. Я разозлилась на себя, но тут
заметила, что под глазами у него темные круги, и
сразу забыла обо всем.
- Ты, как всегда, вовремя, - сказала я хрипло.
- Да, сейчас я ушел. Жаль, что меня не было рядом с тобой тогда, два
месяца назад.
- Был. Все, что я делала для других, лишь частично возмещало то, что я не
могла сделать для тебя двадцать лет назад.
- Значит, мы поступали одинаково. Я тоже старался жить так, чтобы оплатить
все счета.
Сколько незаданных вопросов, сколько перемен за эти годы - так много и так
мало.
- Я не могу ни о чем говорить. Мне нужно лишь смотреть на тебя, - это было
самое главное мое ощущение сейчас.
Его, казалось, это и радовало и беспокоило. Он сгорбился, опустил
подбородок, не отрывая от меня тревожного
тяжелого взгляда.
- Почему бы тебе не сказать мне, что ты видишь?
А что я видела? Я видела мозаику, которую кто-то рассыпал, а я не могла
собрать. Когда я смотрела на его лицо, то не
помнила, во что он одет. Я переводила взгляд на мозолистые руки и забывала,
какого цвета у него глаза. Вот тяжелые
золотые часы на запястье. Вот серая рубашка, и рукава закатаны. Что еще? Все те
же густые, темные, чуть длинноватые
волосы и тень легкой щетины над верхней губой и на подбородке.
- Ты великолепен, - сказала я.
А сама-то, господи! Вдруг вспомнив о бледной, покрытой шрамами ноге, я
плотнее закуталась в одеяло. Он снова
посмотрел мне в глаза.
- А ты самая красивая женщина, которую я когда-либо видел в своей жизни, -
сказал он спокойно. - Не будем
больше об этом.
Когда мужчина говорит так, то дело даже не в словах, а в музыке, глубине
голоса. Я внимательно его рассматривала.
Все - каждое маленькое открытие - было подобно воде, падающей на пересохшую
землю. Нужно было время, чтобы она
впиталась в почву, увлажнила ее, и тогда все пойдет в рост и будет цвести. Это
уж непреложно. Закон природы.
- Я все время боялась, - медленно сказала я, - что в один прекрасный день
встречу тебя где-нибудь. Я подойду к
тебе, окликну по имени, а ты посмотришь на меня и не вспомнишь, кто я такая. Мне
придется сбивчиво объяснить. А ты
будешь вежливо сдержан, может быть, даже холоден, потому что меньше всего тебе
захочется ворошить неприятные
воспоминания. И вот тогда я пойму, что все это лишь
...Закладка в соц.сетях
