Жанр: Любовные романы
Валентинка
...брасывала последние ошметки своих тайн, показывала, как
используешь меня, когда меня нет, как думаешь обо мне порой в
безукоризненном одиночестве упорядоченной жизни. Идеальное зрелище.
Неоценимое. Бесконечно неожиданное. Ты во всем сознавалась, мне и себе,
стала дикой девочкой, какой так редко позволяла себе стать, ты была
свободна. Уже близко — ты стиснула мне плечо, нагнула голову,
сосредоточилась, потом впустила мой оргазм внутрь. Твоя нога обняла мое
колено, тело твое без устали двигалось, ты крутилась, сжимались бедра —
незавершенные жесты, словно ты рвалась из заточения. А потом по тебе прошла
волна. Медленная и тяжелая. Клянусь, я уловил ее колокольную форму. Тебе
наверняка было удивительно, ибо удивительно оказалось то, что я ощутил через
тебя. Словно океанический вал под кораблем. Мы оба вздыбились, твои руки
обхватили мою шею, ты притянула к себе мою голову, ты говорила вещи, которых
я не мог не понять на языке сладких стонов и вздохов, они звучали то
секретами ангелов, то стенаниями женщины, что обессилена молитвой.
Перед тем как уснуть в ту ночь, ты поведала мне историю из своего детства.
Разговор бесцельный, отвлеченный — мы строили планы, мечтали о путешествиях,
вспоминали прошлое. Не помню, что тебя подвигло рассказать эту историю, что
ей предшествовало. История про обещание твоего отца: если ты поработаешь в
саду, он подарит тебе щенка ирландского сеттера. Видимо, он не ожидал, что
ты сдержишь слово, потому что, когда ты закончила работу, щенка не подарил —
сказал, что с собаками одна морока. Вместо щенка ты получила котенка и,
несмотря на разочарование, научилась его любить. По-моему, весьма
поучительная история — из тех уроков, что умудряются определять наш выбор и
обесценивать надежды. Поэтому, когда речь зашла о браке, ты, хоть и ждала
щенка, великолепную молодую собаку, согласилась на котенка — он вырос в
успешное животное с когтями и аппетитами и — несмотря на то, что в нужные
моменты мурлыкал и, свернувшись клубком, спал подле тебя, — с
монументальным равнодушием к подлинной тебе. Разумеется, ты сочтешь все это
ахинеей — может, ты и права. Но это удобный фундамент, на котором я могу
строить ненавистный образ, персонифицируя подмоченное счастье, что руководит
нами.
Ты спала, а я лежал к тебе лицом и думал, как ты прекрасна, воображал
странный покой и отчаяние, что скользят через темную твою голову, призрачные
кадры, испятнанные химикатами, что расцвечивают твой свет, и я удивлялся,
как же получилось, что я лежу подле тебя, что за коренная тяга этих
настроений тебя ко мне толкнула. Небо бледнело до предрассветной голубизны,
Я понял, что отныне все будет фрагментом конца. Я встал и пошел в ванную.
Увидел в зеркале ожесточенный рот и глаза с привидениями. Я умылся, натянул
джинсы и футболку, вернулся в комнату и сел на диван. Ты спала на боку,
одной рукой загораживая грудь. Как выяснилось, я не могу одновременно
смотреть на тебя и думать. Зная, что вот-вот тебя потеряю, пускай всего на
три недели, я впадал в тоску и терял рассудок. Во мне шевелилась
безрассудная форма, жест, озлобленный, точно взмах косы, рвущийся на
свободу, и разум мой метался без цели, ища несделанного дела, незаселенной
мысли и ничего толкового не находя. Пожалуй, я решил уехать, ибо отъезд —
единственный шаг, который сбавил бы мою неугомонность, чувство, будто надо
что-то сделать, а в Пирсолле больше делать нечего, только вместе страдать. Я
запихал одежду в вещмешок, упаковал компьютер. Я наблюдал, как перемещаюсь
по комнате, точно критик, готовящий заметки о плохой пьесе и занудном
главном герое, отмечая мои собственные
принужденные жесты зомби и явное
отсутствие власти над лицом
. Один раз я споткнулся о твои тенниски,
испугался, что шум побеспокоил тебя, и замер бездыханно и недвижно, словно
вор, пока не убедился, что ты спишь. Наверное, я совершил в некотором роде
преступление, не подготовив тебя, но импульс, выпихнувший меня в дорогу,
наливался оправданиями, и я знал, что должен уехать.
Я сел на кровать и коснулся твоего плеча: — Кей!
Ты что-то пробормотала, заморгала.
— Что... — Ты сглотнула. — Ты что делаешь?
Ты, видимо, заметила, что я одет; протерла глаза и села.
— Дороги, — сказала ты. — Может, их еще не открыли.
— Тогда я вернусь.
Я потянулся к твоей руке и пальцами случайно задел твою грудь. Так легко
нырнуть обратно в постель, заняться любовью, проспать до полудня. Но потом
тебе придется звонить в Калифорнию, а мне — это слышать, и ты будешь
готовиться к вине и браку, все измельчает, покроется рубцами — вдобавок к
тому, каково сейчас.
— У тебя дела, — сказал я. — Нам обоим будет легче, если меня
не будет.
— Не надо, пожалуйста, не уезжай! — Ты обхватила меня руками. Твое
волнение, так ясно прописанное в лице, — словно маска, что могла бы
висеть над сценой театра потерь. Ты поцеловала меня открытым ртом, твой язык
заигрывал с моим, но то был сексуальный рефлекс, путаница физичности и
намерения, в этот миг неуместная.
— Моя очередь, — сказал я. — В прошлый раз ты первая ушла.
Ты кивнула, закрыв глаза. Небо серело; утренняя звезда низко повисла над
горизонтом.
— Я люблю тебя, — сказала ты. — Я тебя люблю.
Я положил руку сзади тебе на шею, притянул твою голову и сказал:
— Не волнуйся за меня. Все будет хорошо.
— Я позвоню, — сказала ты. — Во вторник.
— В два часа.
Мы снова поцеловались — долгий поцелуй, как печать под договором, — и
обменялись шквалом
я тебя люблю
и торопливых поцелуев, отдалясь друг от
друга деликатными переходами. Когда я оглянулся у двери, ты попыталась
улыбнуться и сказала почти неслышно:
— Пока. — Ни слезинки, но слезы близко.
Я тихо спускался по лестнице, шел к машине — ощущалось нереально, будто я
подчиняюсь режиссуре и отчаяние мое — лишь память чувств, а скоро мы вместе
будем хохотать в гримерке. Я повозился с ключами, взглянул на балкон. Ты
стояла там в белом халате. Помахала. Я не мог разобрать выражения лица, но
знал: оно спокойно и печально, все под контролем. Мы так наловчились
разыгрывать эту сцену — правда, раньше с балконом ни разу. Я поднял правую
руку, подержал ладонь подольше, передавая тебе энергию, что в ней хранилась,
и ты повторила жест. Воздух между нами казался чище всего остального
воздуха. Заворочался соленый ветер, высохший плод щелкнул о пальмовый ствол
посреди шелеста листьев. Я хотел, чтобы тучи визжали, зеленая земля изрыгала
огонь, я жаждал хтонической реакции на это неестественное расставание; увы —
никаких признаков. Жизнь скользила вокруг нас. Запечатлев твой образ в
памяти, я рванул дверцу, завел мотор и отъехал.
Через пару минут тело мое так затосковало от невозможности коснуться тебя,
что я думал, придется тормозить. Я подбавил газу, пытаясь выбросить
ощущение, и к границе города летел на семидесяти в час. Но дорога крючилась
от моря через флоридские дебри, и подальше от берега еще висел туман, я
почти ничего не видел. Я сбросил скорость до двадцати и поехал, пригибаясь к
рулю и вглядываясь. Может, дороги
действительно закрыты
и мне придется вернуться, подумал я, но тут кто-то ринулся сбоку к машине,
размахивая руками, приказывая остановиться. Этот кто-то был в белом
комбинезоне — такие носят в командах по борьбе с биоугрозами, — и еще в
маске вроде противогаза, но гладкого, серебристо-серого. Может, и не маска.
Я не уверен. Психанув, я опять дал по газам. В зеркальце мелькнули фигуры в
белых комбинезонах, а меж деревьев за ними — что-то большое, смутное и
ромбовидное. Может, цистерна. Для перевозки нефти или природного газа.
Проехав сорок миль, я остановился в придорожной забегаловке. Сидел за
стойкой и думал, чем ты занимаешься. От солнечных лучей на пластике звенело
в ушах. Лицо горело, будто меня отхлестали. Наши планы, намерения — неважно:
я снова там, куда более всего страшился попасть, я отрезан от тебя, не в
состоянии постичь твой разум, один, брошен на произвол нашей удачи. Я
заказал кофе навынос и вернулся на стоянку. По краю росли казуарины, за ними
— большое болото с высокой травой и голубыми канавами.
На мелководье, поджав ногу, замер ибис. По светлому осколку расплескались
солнечные брызги — птица стояла точно среди жидких алмазов. От такой
безмятежности на глазах у меня выступили слезы, меня захлестнуло адреналином
и яростью. Я метнул кофе в сторону деревьев, заорал и принялся пинать дверцу
машины, а потом колотить по крыше — я порадовался, заметив на крыше вмятины.
— Ты чем это занят, приятель?
За спиной, футах в пятнадцати, стоял мистер Помощник Управляющего —
стриженый, тощий, морпех-недоучка: почти безгубый рот, косые глаза, узкий
череп. В черных джинсах, белой рубашке и уродливом галстуке. Он смотрел на
меня, наверное, как на нерадивую официантку. Подленько, презрительно.
— Ты чего разорался? — спросил он.
Идеальный объект для моей злости. Отдам его тело ибису.
— Отъебись! — только и сказал я.
— У меня на парковке — никакой бузы, — сообщил он. — Хочешь —
могу полицию вызвать.
Желание убить его схлынуло, а ехать я был не готов.
— У меня проблемы с женщиной, — сказал я. — Все в порядке.
Я думал, он уйдет, но от моего признания он, похоже, ко мне проникся.
— Эй, это я понимаю, — ответил он. — Я несколько месяцев
назад от девчонки ушел — так я чуть все бары в Форт-Майерсе на куски не
разнес.
Он явно гордился своим достижением. Пожалуй, мы вполне могли прямо тут
сесть, глотнуть пивка и по-мужски славно потрепаться о том, сколько всего
расколошматили во имя любви.
— Слышь, я бы вот что на твоем месте сделал, — начал он.
Кто знает, подумал я. Может, с этим шпингалетом Господь прислал лекарство.
— Возвращаешься домой, — сказал он, — и ебешь все, что
движется. Недотрах офигенно лечится трахом. Клин, блядь, клином, чувак.
Недотрах, подумал я. Если бы.
— Я тебе говорю, — продолжал парень. Женщин, с которыми он спал,
наверняка можно пересчитать по пальцам Микки-Маусовой лапы. — Лечит на
ура.
Интересно, что он скажет официанткам. Окажусь ли я опасным психом, которого
он шуганул, или тоскующей душой, которой подарил спасительный совет?
Он постучал пальцем по лбу.
— Ты их токо в голову не пускай, мужик. Залезает в голову — дает под
зад коленом.
— Да уж, — ответил я. — Лучше не пускать.
На следующий день в Форт-Майерсе я сидел в баре с заколоченными окнами — все
стекла потрескались от урагана. И тут вошел мужчина из Обжорвилля, сел
справа, через четыре стула от меня. Он коротко поговорил с барменшей и кинул
на стойку смятые купюры за свои стопку и пиво. Опрокинул стопку в рот и
опустил голову. Кажется, бормотал.
— Помните меня? — Я окликнул его лишь потому, что разговор с ним
приближал меня к тебе. —
У Дэнни
в Пирсолле?
Он оглядел меня без малейшего симптома узнавания и вернулся к своему пиву. Я
сам был в гнуснейшем настроении, и мысль о том, что этот недоебок после
своего пирсолльского выступления
приветик, незнакомцы
от меня
отмахнется... в общем, она была неприемлема.
—
У Дэнни
, в Пирсолле, мужик! — сказал я. — Туман. Помнишь?
Ты спрашивал, открыты ли дороги.
Обжорвилль вскочил со стула и встал в стойку футах в десяти от меня.
— Ублюдок, алкаш ебаный! — сказал он. — Оставь меня, на хуй,
в покое.
Свирепость реакции меня смутила — но, может, я помешал его грезам об
убийстве жены? Пару секунд он таращился на меня, затем поддернул шорты и
припарковал свою мощную задницу на стуле. Ухмыльнулся барменше, точно ждал,
что его встретят как героя, но она лишь опасливо покосилась и убрала руку с
телефона.
Ладно, может, Обжорвилль был в таком состоянии, что меня не узнал, может, не
захотел... а может, уехав из Пирсолла в нежданно ранний час, я избежал
судьбы, уготованной мне тем человеком, что бежал к моей машине и махал.
Может, он с дружками вот-вот собирались распылить в атмосфере агент,
подавляющий память, который заставил всех людей в Пирсолле забыть, что
творилось во время тумана. Цистерна и комбинезоны подкрепляют гипотезу, хотя
больше мне толком нечем ее обосновать. Лишь гипотетической забывчивостью
человека из Обжорвилля и тем фактом, что со дня моего отъезда из Пирсолла
прошло почти три месяца, а ты так и не позвонила. Этот аргумент невозможно
игнорировать. Вообразить не могу, что ты забыла позвонить, разве что
забывчивость тебе навязали. Но если правительство или еще какая организация
экспериментирует на гражданах Пирсолла, если мир в своей замысловатой
глупости настолько безжалостен, мне это понимать необязательно. Моя
полупропеченная гипотеза насчет событий тех дней — всего-навсего метафора
(для меня, по крайней мере), она позволяет напомнить тебе, как мы были
вместе, что делали, каковы были, что говорили друг другу.
Ты не появилась в назначенный вторник, и я позвонил тебе на работу, где мне
сказали, что у тебя отпуск и в последнее время ты не заходила. В турне я
пытался с тобой связаться еще несколько раз — безуспешно. Праздники я провел
на разнообразных стульях нью-йоркских баров — картинка моего ментального
состояния напоминала бы эмблему байкеров: череп, а из глазниц рвется пламя —
не подлинный гнев, но агрессивная депрессия. Зубастое отчаяние. Я не мог
спать, я орал на друзей, я порвал — довольно жестко — с Анной Маллой, я
проебывал деловые возможности, угрожал редакторам, ненавидел небеса. С
людьми я терял терпение, покидал сборища, торопился домой — побыть со своими
мыслями, иллюзии праздника я предпочитал гнетущее одиночество с тобой в
сердцевине. Сны — гобелены жестокости и обиды; меня донимали мечты,
терзавшие безумными конфигурациями желания. В надежде оклематься я
согласился на командировку, что продержала меня в Чиапасе почти весь январь,
и там взгляд мой прояснился и я начал понимать, что же, видимо, произошло.
Нередко по ночам, в джунглях или в гостиничной постели, запертый в твоем
молчании, я восстанавливал в памяти твои глаза, как давным-давно в Китае, и
успокаивался, читая их карту, наблюдая за темными тенями, что скользили в
глубине, и знал, что мы еще не закончили. Вернувшись в Нью-Йорк, я
обнаружил, что мне восемь раз звонили с номера 1-999, по карточке, и все
звонки — в первые дни после Нового года. Ты не оставила сообщений —
подозреваю, решила, что их услышит Анна Маллой, — но я почти не
сомневаюсь, что это была ты. Я понимаю теперь, что нас вычислили: то ли твой
муж наткнулся на подсказки в твоем поведении, то ли спровоцировал тебя на
дерзкую искренность, как уже бывало, и ты рассказала ему о Пирсолле. А
затем, травмированная, с заклинившей механикой, распадаясь на куски от
чувства вины, под гнетом пассивно-агрессивной манипуляции, ты наблюдала, как
проходит наш вторник, и дальше терпела беспокойные радости праздников. Через
шесть недель — примерно столько ты возрождалась в прошлом — позвонила и, не
дождавшись ответа, решила, что я двинулся дальше. Но я не двинулся — вряд ли
мне это грозит.
Вернувшись в Штаты, я ринулся было тебе звонить, но потом задумался: я знал,
что мы почти наверняка друг другу скажем. Ты все объяснишь, и я тебя прощу.
Я спрошу, что все это значит для нас, а ты ответишь, что не знаешь. Мы
попытаемся восполнить урон, поведаем о последних шести неделях, и нам станет
легко, мы будем шутить, дразниться и смеяться. Но в конце ты скажешь, что
любишь меня, и голос прозвучит так, будто все у тебя в груди разбивается, и
я пойму, что любовь опять стала проблемой, отклонением от всего, чего от
тебя ожидают, элементом хаоса в тупой симметрии твоих дней. У нас была сотня
таких разговоров — не вижу смысла устраивать сто первый. Но поскольку я не
могу тебя отпустить, поскольку ты не можешь отпустить меня, ответ необходим.
И потому через неделю я приеду в Калифорнию. В какой-то момент я окажусь у
тебя под дверью, постучу и тогда узнаю ответы на свои вопросы, и мы вместе
решим, есть ли что-то общее у смога и тумана, сможем ли мы жить без
сожалений в стране Лос-Анджелес или природные катаклизмы — наша единственная
надежда.
А пока посылаю эту валентинку. Сложная конструкция, в бумажном сердце ее —
новые воспоминания, и болезненная история, и свои простые вопросы: куда мы
движемся? На что нам надеяться? Чего нам хотеть? Будешь ли ты моей?
Закладка в соц.сетях
