Жанр: Любовные романы
Валентинка
...ий, самое высокое (Эйфелева башня) — у седьмой лунки. Пирсолл
отсюда выглядел далекими тропиками: крыши почти спрятались под столпами
пальм, узкая тесьма пляжа изгибалась к югу. Мы выбрали мячи и клюшки в
стойке у двери и нацелились на первую лунку — изломанная траектория вправо,
рикошет от лапы пластмассового Кинг-Конга, что притаился у подножия
штукатурного Эмпайр-стейт-билдинга. После каждого попадания горилла, сверкая
глазами, переезжала по рельсам к радиомачте.
Игра наша оказалась исключительно викторианской — подобна крокету, в который
на бугристом газоне играют джентльмены в сюртуках и леди в турнюрах и
блузках с высокими воротниками. Наш роман, как и любой, отдавал ролевыми
играми, но в то утро мы до странности вжились в роли. Беседа развивалась от
тривиальности с эпизодическим налетом
double-entendreдо чуть ли не утонченности, и на одиннадцатой лунке, куда путь шел через
обветшалую двенадцатифутовую копию Тадж-Махала с облупившейся краской и
потрескавшимся кружевом, это развитие достигло кульминации. Твой мяч
запнулся о шов ковра и отлетел в угол Таджа, мы шагнули внутрь, чтобы
выяснить положение мяча, и нас охватило какое-то старомодное самоощущение —
будто я, повеса без гроша, с гнусной целью завлек дочь архиепископа во
мрак, — и я поцеловал тебя, ухитрившись расстегнуть верхнюю пуговицу на
блузке. В этот переломный момент ты вырвалась из моей хватки, хотя секунду
назад твой язык шуровал весьма непристойным образом, и зашагала прочь,
свободная, не оскверненная, а я остался проклинать себя за то, что родился
недостойным. Навязчивое и дикое состояние: то ли общий психотический
инцидент, решил я позже, то ли кто-то нацелил в нас лучи, контролирующие
сознание, тянул наши личности к архетипам и совершенствовал нашу игру в
гольф. Понимаешь, вот что самое странное. От первой лунки до одиннадцатой мы
общались, будто Шут и Леди, и были не в форме. Но после одиннадцатой... не
знаю, должно быть, выключили Психолучи: ролевая игра внезапно прекратилась,
а наши атлетические способности упали до субнормального уровня. На
четырнадцатой лунке, преодолевая кружную траекторию, проходившую через
зловеще раскрашенную стекловолоконную копию Большого Каньона, я потерял в
расселине мяч. Ты свой зашвырнула в реку Колорадо и отказалась доставать из
коричневатой воды, заляпанной пластиковым мусором. С гольфом покончено. Мы
уселись на скамейке у перил и стали смотреть, как в бессмысленном ритме,
точно ламинарии, шевелится вдоль берега плотная масса листвы, как набегают
барашки — каждый волок за собою хвост турбулентной воды. Ты показала на
кровлю среди пальм футах в ста от нас и сказала:
— Видишь остроконечную крышу? Это пансион. Есть места. Я вчера видела,
когда мы гуляли.
— Опять хочешь переехать?
—
ПриюТур
такой ужасный.
— В итоге мы окажемся в гамаке на пляже. Занималась этим когда-нибудь в
гамаке?
— Смотри! — Ты пихнула меня под ребра.
От берега в море плыли крошечные лодки — примерно дюжина, в каждой —
одинокий гребец, и все шеренгой продвигались к полосе тумана.
— Что они делают? — спросила ты.
— Гребля? Не знаю.
— Не очень-то они стараются.
Я поглядел на гребцов.
— Может, рыбу ловят. Сеть тащат.
— Контуров не вижу, — сказала ты после паузы. — Наверное, кто-
то утонул и они ищут тело.
Лодки плюс-минус вничью ворвались в туман и исчезли из виду. Ожидая, когда
они снова появятся, я вспомнил твои слова: мы стали старше, мы друг друга
узнаём, — и подумал, что еще мы друг к другу приспосабливаемся,
перестали ершиться, живем сегодняшним днем. Я сказал:
— Кей? — и, когда ты обернулась, спросил: — На что нам надеяться?
У нас теперь все получится?
— Я должна вернуться. Но я не хочу, чтобы все закончилось.
— Ты же помнишь, как было, когда ты в прошлый раз вернулась.
— Это может повториться. — Ты по-прежнему держала карточку игрока
— ногтем ковыряла уголок и глядела на воду. — Но я не хочу.
Я вытянул ноги, напряг спину, посидел пару секунд подпертым трупом, разгоняя
судорогу. Расслабился, и глаза мои быстро обежали твое тело, задержались на
ногах.
— Ты меня объективизируешь? — спросила ты.
— Как Пиету. Или Трейси Лордз.
Ветерок стих, в аркаде что-то электронно блеяло. Кроме далекого гула машин,
все вокруг недвижно и безмолвно. Солнце в облачной прорехе — серебристая,
примерно крестообразная клякса. Мне казалось, я завис в мгновении перед
удивительным событием — вспышкой белого света или появлением луны с кольцами
Сатурна.
— Я позвоню, — сказала ты. — Когда вернешься в Нью-Йорк, я
позвоню.
— Ну, — осторожно ответил я. — Это хорошо.
Крупица времени скользнула мимо, а потом ты спросила:
— Хочешь поговорить?
— Сейчас особо смысла нет... раз ты возвращаешься. Но я хочу знать,
увидимся ли мы снова.
Ты знала меня — ты поняла, что я прошу обязательство, а я знал, что легко ты
его не дашь, и секунды до твоего ответа раскалились.
— Да, — сказала ты. — Мне надо будет все устроить, но... я
хочу.
Наши пальцы сплелись, нежно сопротивляясь, а потом мы поцеловались, и будто
все вокруг свернулось и пропало. Я ткнулся подбородком тебе в плечо.
— Старик сейчас явится и наорет, — сообщил я. Ты потерлась щекой о
мою щеку.
— Может, дороги вообще никогда не откроют.
— Нам, я думаю, такой надежды мало, — сказал я.
В хозяйстве не имелось ни причала, ни пирса, однако на фасаде пансиона
висела табличка
Пристань путников
— таким витиеватым готическим шрифтом
разве безликую легенду писать. Дом — белое каркасное строение в два с
половиной этажа, с верандой, смотревшей на залив, — субтропическая
версия новоанглийского пансиона, управляемая Эдом и Берри Малоун — смуглой,
загрубелой парой — можно сказать, пожилой. На первом этаже — сплошной китч.
Второй же, хоть и обставленный подержанной мебелью, казался более домашним,
нежели
ПриюТур
. Мы сняли комнату с окном на море — расшатанная кровать
квин сайз
, холодильник, убогий диванчик цвета ржавчины, книжная полка,
набитая захватанными детективами, и балкон с шезлонгом. В ванной — ни следа
тараканов, простыни свежи, как весна, а картинки на стене нарисованы лично
Берри Малоун — сцены пирсоллского быта, приобретшие некую сюрреалистичность,
поскольку у Берри сложности с пропорциями и перспективой: пальмы высились до
небоскребущих высот, люди мультяшно малы и толсты. Возможно, размышлял я,
Берри страдает тем же офтальмологическим недугом, что терзал автора
перекошенных пейзажей из
Шангри-Ла
.
В тот день мы до вечера не вылезали из постели и уснули на закате.
Проснувшись, я с бутылкой воды подошел к открытой балконной двери. В
городишке будто выключили все огни разом, в том числе на променаде и
закрытых аттракционах. Поэтому я различал воду — прилично, хоть и не до
самой туманной гряды. Барашки — словно те же, что пенились утром. Можно
подумать, какой-то противник разнообразия включил в тумане волновую машину.
Я вернулся в постель, и ты прижалась ко мне, впустила меня. Ты путалась со
сна, пассивно ворочалась — сонный звереныш, способный лишь целоваться, не
более того, — но, проснувшись, начала говорить — задыхаясь,
рассказывала, как тебе хорошо, когда я ладонями стискиваю твою задницу,
погружаясь в тебя. Пизда твоя обжигала, кожа твоя пламенела, а торопливые
слова, что ты вцеловывала мне в рот, были точно пар. Такая живая; я
благоговел. Поначалу я скорее созерцал, чем любил, — так обреченный
астроном наблюдает внезапный взрыв звезды, чье пламя вот-вот его уничтожит.
Но потом я слился с тобой, стал частью твоего жара, а ты — частью моего, и
вместе мы были мирным прибежищем посреди собственного буйства, где любой
вздох, любой промельк мысли, любая капля пота, любое касание есть речь.
Потом ты села попить, я глядел на тебя, меня заворожили мускулы, что
поддерживали твою грудь, и вскоре я уже пристально изучал, как ты
изменилась. Крошечные изъяны и недочеты возраста обострили твои свойства,
наделив их лучистой энергией. Я не понимал, как умудрялся жить без тебя. Да,
мне удавалось так долго — и это не победа над роком, но умение терпеть
жестокий приговор.
— Господи, ты прекрасна, — сказал я.
— Благодарю, — сказала ты, не отнимая бутылки от губ.
— Ты прекраснее, чем когда мы познакомились.
— Если бы!
— Верь мне. Я знаю, о чем говорю.
Ты снова легла и приткнула голову мне на плечо.
— Хорошо бы вместе куда-нибудь съездить. В Байю... или в Лондон?
Славное какое-нибудь место.
— Что, не нравится Пирсолл, а?
Моя рука лежала на твоем бедре, ты ее гладила.
— О, полагаю, в нем есть свое очарование, — сказала ты.
Эти твои эпизодические коул-портеровские замечания умудренной опытом богатой
девочки обычно сопровождались коварной улыбкой; они дурманили меня, как
французский прононс Тиш неизменно заводил Гомеса Аддамса.
— Может, нам удастся... съездить, — сказал я.
— Может быть.
— Капри... ты была на Капри?
Ты ответила, что нет, и посмотрела грустно.
— Хорошо бы с тобой съездить.
И я заговорил о Капри: городки на обрывах, прохладные мглистые комнаты, где
мы бы с тобой играли. Ты слушала, не открывая глаз. Я говорил о скалистых
бухтах, гротах, странных сценах в барах, евротрэшевых женщинах-кобрах,
богатых американских вдовах с мерцающими кольцами и дубленой кожей, в
жакетах с блестками и еще о коттедже, который снимал, и о черной собаке, что
еженощно сидела и одним горящим красным глазом смотрела на окно моей
спальни. Ты поймала мою руку, поднесла к губам и поцеловала, потом прижала к
груди, и, кажется, я видел, как что-то темное и хрупкое выскользнуло из
моего лба, исчезло в ладони, которая побледнела на твоей плоти. Меня сломил
китсовский упадок. Дух мой низвергнут. Преодолен. Град бессмертной души моей
в огне. Я разделался с романтиками. Я тоже по опыту знал, что
Истинная Красота являет себя. Очевидец наблюдает лишь ее течение.
— Почему в Лондон? — спросил я.
Но ты спала.
Я натянул шорты и вышел на балкон. Черно, огни Пирсолла горели в
карнавальном изобилии, ароматы пальм и залива плыли в воздухе, не
смешиваясь, — горькая трава и луной состаренная соль. Отупевший от
секса, онемевший от любви, я вытянулся в шезлонге и сквозь перила посмотрел
на воду. Я барахтался в тени озарения. Я видел, как из подозрения мы ныряли
в дурачества страсти, а теперь начали заново, и ныне отступить сложно, как
никогда, ибо мы стали тем, кем стали. Но едва мы расстанемся, покатит свои
волны брак. Мы ляжем в дрейф. Никакого дрейфа, я доведу до конца, если
потребуется, решил я. Несколько лодчонок — может, полдюжины, —
вынырнули из тумана и устремились к берегу. Мимолетное недоумение — и я
углубился в раздумья о многообразии ситуаций, что грядут в ближайшие месяцы,
о том, что делать тогда. И каждая требовала одного решения: расстояние между
нами следует сократить.
И вот я пришел к этому выводу, а вскоре ты появилась на балконе, завязывая
пояс белого халата. Втиснулась в шезлонг подле меня, я обнял тебя, вдохнул
запах твоих волос. Ты положила голову мне на плечо. Пара секунд — и ритм
нашего дыхания слился, биение сердец замедлилось, выровнялось. По городку
звездами рассыпались огни, а лодки с туманного запада тяжело качались,
торопясь к берегу. Взмахи пальмовых листьев — будто выдохшееся красноречие,
будто вихляющие щупальца древних насекомых-философов, что дискутируют о
глубокомысленном тезисе. Я видел нас двоих — забились в угол полотна, дикари
Руссо, тени с горящими глазами. Мы лежали недвижно, словно грифы, затаенно
поджидающие добычу, и хранили молчание: зачем говорить? — каждый знал
все, что знал другой.
Пристань путников
стала нам домом. Эд и Берри сказали, что, если они на
работе, а нам требуется что-то внизу — лед, лишнее полотенце, — пусть
мы не стесняемся. И мы не стеснялись: исследовали дом, заглядывали в старые
жестянки из-под печенья, находя россыпи ключей, рыбачьих блесен, пуговиц,
причиндалов для рукоделья, улиточных домиков, окаменевших конфет, значки
недавнего предвыборного урожая... Жестянок в доме оказалась прорва. Всего —
прорва. Воззрения Берри на дизайн интерьеров, видимо, вдохновлялись
содержимым флоридских сувенирных лавок, а там продают светильники из рыб-
собак и кольца для ключей из лап крокодильчиков. По стенам — часы в
ракушечных оправах, расплющенные пластиковые ягуары и прочая дребедень.
Всякую полку населяли фотографии в перламутровых рамках, чучела пираний,
керамические фламинго, глиняные кружки с закатами и рухнувшие набок пальмы —
всевозможнейшая тропическая мишура. На столике возле Эдова кресла стояла
фотография с автографом — Морин О'Хара в паспарту, надпись —
Эдди!
. Кроме
мгновения триумфа Эда с Морин, никаких признаков наличия у наших хозяев
прошлого мы не обнаружили. Ни семейных фотографий, ничего. Только
омерзительное собрание дешевки
аu courant. Но я мог бы
там жить. Мне нравился этот уютный абсурд. Ты утверждала, что от него в
дрожь бросает, но тебя заворожила горка Берри, набитая куклами Барби.
У себя в комнате мы почти круглосуточно занимались любовью и разговаривали —
едва ли имелась разница, ибо мы избегали будущего, а прошлое растворялось в
настоящем, и оттого мы немало говорили о чувствах. Несколько раз ты сказала,
что любишь меня. Однажды ты так это произнесла — полушепотом, шатко, точно
признаваясь в постыдной слабости... я расстроился, но равно возрадовался.
Помимо же этого мига, то была восхитительная жизнь, простая, неспешная и
приятная, как ни посмотри.
Однажды днем я листал детектив Джеймса Крамли на диване, а ты вышла из душа,
остановилась в дверях, вытирая волосы, а потом из полотенца навертела на
голове тюрбан. Поймала мой взгляд, еще заматывая прическу, и весело
спросила:
— Что?
— Просто смотрю.
Ты затолкала кончик полотенца в верхушку тюрбана, сдернула халат с крючка на
двери ванной и закуталась в него. Села ко мне и принялась втирать в руки
увлажнитель.
— Что читаешь?
Я показал тебе обложку.
— Хорошая?
— Пока да.
Закончив с руками, ты капнула увлажнителем на бедра.
— Мне нравится, когда ты на меня смотришь.
— Пожалуй, оно и к лучшему.
Ты втерла белую жижу в коленки.
— Тебе помочь? — спросил я.
— То место, куда ты станешь его втирать, увлажнять не нужно.
— Да ну?
— Ага! — Ты прижалась ко мне, поцеловала. — Я круглосуточно
возбуждена.
Я поцеловал твое запястье и свободной рукой пробрался под халат, обхватил
твою грудь. Она, как выяснилось, тоже увлажнена.
— Не хочу потеть, — сказала ты.
— Никогда?
Ты сделала горестное лицо.
— Я надеялась — полчаса.
Но через несколько минут ты скинула халат и меня оседлала. Приноравливаясь,
ты умудрялась выглядеть чопорной.
— Дай мне все сделать, — сказала ты. — Мы тогда не вспотеем.
Ты легко опустила руки мне на плечи и закачала бедрами — медленно, туда-
сюда... дискретные, сильные движения. Я потянулся тебя обнять, но ты
коснулась моей щеки и приказала лежать смирно. Умноженные смирением, чувства
обострились, балансируя на грани боли. Сощурившись, поглупев, точно тварь
бессловесная, я смотрел на твои скачущие груди. Мускулы бедер твоих
сжимались, тюрбан размотался, кончик полотенца лез в глаза, и ты нетерпеливо
отмахнулась. Левой рукой ты оперлась на спинку дивана, задвигалась
свободнее. Я еле удерживался, чтобы не вцепиться тебе в талию. Ты сдавленно
вскрикнула, стиснула бедра, вжимаясь в меня, точно сплавляя наши тела
воедино, и я схватил тебя, рванулся в тебя, и мы кончили вместе, в идеальном
единении... хотя твой пик длился дольше. Ты в последний раз содрогнулась и
рухнула на меня, едва ли вообще вспотев.
— Понравилось? — спросила ты.
— О да. Полная Камасутра.
— Я в аэропорту купила женский журнал. Там была статья
Десять услад
для нового мужчины
.
— А это была какая услада?
— Шестая, — развеселилась ты.
— Она заслужила имя получше. — Я провел рукой по твоей
спине. — А можно попозже Третью? Может, некие грани Четвертой?
— Для Третьей ты явно не в форме. Может, Девятую. Если будешь хорошо
себя вести.
Ты задремала, а я лежал и думал, как странно: женщина, в которую я
влюблен, — эта женщина черпает секс-советы из
Космополитена
, с
наслаждением украшает окна рюшечками и по телефону поет мне песни из старых
фильмов с Ритой Хейуорт; позирует для эротического фото, чтобы послать мне
снимок, верит в североамериканское соглашение о свободной торговле и
способна в мгновение ока превратиться из скромной недотроги в Мадонну Тантра-
Йоги; она одевается консервативно и дорого, а выглядит так, будто в жизни не
спускалась ниже тринадцатого этажа. Я подозреваю, когда мы идем вместе по
улице, — я, как всегда, растрепа, — людям кажется, что ты моя
заложница. Мы давным-давно не осторожничаем из-за этих различий, мы
понимаем, что для романа они важны, но глубина их и разнообразие все-таки
неслыханны. Даже перепады настроения у нас в противофазе. Я вполне
уравновешен — депрессии случаются, но обычно я не тону, — а тебя
настроения обволакивают, депрессии окутывают, нередко до того, что
отключаются эмоции. Ты как-то сказала, что
флегматична
, я знал, что
пассивность тебе присуща, но считал, что добрая доля
флегматичности
, как
ты выражаешься, списывается на пятнадцатилетнее погружение в отчаяние брака,
от которого ты пытаешься отдалиться со дня свадьбы. Но все это значения не
имеет. Различия меж нами, какова ты в браке, все прочие преграды и поводы
для тревог — мне они безразличны. Я смотрел, как ты спишь, — будто
стоял на страже сокровища, которое никогда не украдут, оно — часть нынешнего
меня, и что из нас ни получится, что ни произведут наши сердца, пусть я год
не смогу спать, пусть каждая женщина, что пройдет мимо, напомнит мне тебя,
каждое дурацкое кино помстится калькой с моей жизни, пускай здоровье летит в
тартарары, в груди навеки селится боль, пусть я спущусь в собственноручно
спроектированный ад, а душу мою изуродуют страсть и желание убивать... мне
безразлично.
Мы пробыли в Пирсолле дольше, чем предсказывал портье из
Шангри-Ла
, и
конца этому было не видно — дороги все так же закрыты, в телефоне — по-
прежнему глухо. В тот вечер ты отправилась в полицию, надеясь послать
весточку по радио. Тебе пообещали, что отошлют сообщение при первой
возможности, но радио тоже вырубилось. Я видел, что ты расстроена, и уломал
прогуляться по пляжу, надеясь, что волны и соленый воздух переменят твое
настроение. Я надеялся, они и мое настроение переменят — от мыслей о твоем
муже слюна моя становилась красной и клейкой. Надвигалась темень, путь нам
освещали лампы в окнах домов у воды. Море плоское, ленивые волны полизывали
песок, ветер налетал припадочно, взметая в воздух бумажки. Поначалу ты шла,
скрестив руки на груди, отодвинувшись, горестно взирая на залив. Но вскоре
коснулась меня, взяла за руку и сказала:
— Извини. Я просто не хотела...
— Я понимаю, — раздраженно ответил я. Ну вот, сейчас ты заговоришь
о муже.
— Я не хотела, чтоб он нервничал, — с досадой сказала ты.
— Мне об этом знать не надо, ясно?
— Мне же приходится говорить какие-то простые вещи. Называть его по
имени из...
— Ты меня при нем часто поминаешь, да?
— ... называть его по имени изредка, — продолжала ты. — Или
хоть безлично.
— Учитывая обстоятельства,
его
— по мне, весьма лично.
Ты вздохнула.
— Я просто пытаюсь объяснить.
— Не надо мне объяснений! Сам разберусь. — От обиды я дико
жестикулировал и махал руками. — Я с тобой только сейчас. От сейчас и
до твоего отъезда.
— Это неправда. Я же говорила...
— Вот и все, на что я могу рассчитывать, — огрызнулся я.
— Я говорила, что мы увидимся!
— Ты много чего говорила. Ты говорила, что выйдешь за меня замуж. Типа
подожди, я мигом вернусь. И через пять лет я стою и думаю: ишь ты, Кей чего-
то запаздывает. — Ты начала было говорить, но меня терзал гнев и я не
слушал. — Я понимаю! Срабатывает высокий кодекс чести. Ты поклялась
быть честной с сукиным сыном, который над тобой измывается! При малейшей
возможности мозги тебе выкручивает! Господи! — Я отошел, замер, сплетя
руки на шее, пригибая голову к груди.
— Ты не понимаешь! — сказала ты. — Он изменился. Я не мог на
тебя взглянуть.
— А, нуда.
С тех пор, как мы с тобой встретились, он держится в
рамках
. Ты в письме написала, помнишь? Он не изменился! Как был манипулятор
и ублюдок, так и остался. Но теперь ты сама говоришь — он держится в
блядских рамках! — Я нашел черный осколок небес, куда направить злость,
и заорал: — На хуй! — воем ярости выдирая из себя ругательство. Потом
развернулся: — Что, черт возьми, со мной не так? Смотрю в зеркало — вроде
нормальный человек. Но ты... ты, наверное, что-то другое видишь.
Рассказывай. Штемпель
отказать
? Три шестерки на лбу? Лучше скажи, потому
что я не вижу. Я понимаю, там что-то страшное, но я не вижу!
— Не в тебе дело, — после паузы сказала ты.
— Тогда в чем? В кодексе Запада? Совершила ошибку — теперь живи с ней?
— Поверь мне, все не так просто.
— Вот и я себе так говорю. Постоянно твержу. А может, все вот так
просто. Двадцать первый век на дворе, а мы живем в клятом романе Джейн
Остин. Удручающая простота.
В воде что-то плеснуло, прыгнула рыба — негромко, но я испугался, гнев мой
упал на одно деление.
— Я знаю, что ты меня любишь, — сказал я. — За последние
шесть лет у меня бывали серьезные сомнения. Но и только — сомнения. Потому
что я был с тобой и я с тобой сейчас. И я
знаю, что ты
меня любишь. Но я... — Я уже задыхался и свернул фразу безнадежным
жестом.
Витая тишина скрутила нас; море хлюпало, точно деликатно отхлебывал кто-то
очень большой. Я сделал полдюжины шагов к тебе, и секунду мы смотрели друг
на друга. Две секунды. Костяк своей злости я извергнул, но еще сердился и
горевал на берегу, куда выбросил меня гнев. Вдалеке от тебя.
— Пошли домой, — сказала ты.
Мы снова зашагали — по отдельности. Песок всасывал наши ноги, воздушный
ручеек плескался о нас. За углом показался променад — татуировка неонового
горизонта на коже ночи. Красный и зеленый, синий и фиолетовый. Все
аттракционы работали.
— Я одно хочу сказать, — начала ты. — Про тебя, про Морриса и
почему я...
— Не хочу слышать! — Я снова отошел. — Я, блядь, и так знаю
больше, чем хотелось бы. Понятно?
— Ты предпочитаешь ссориться? Думаешь, от ссор я больше жажду быть с
тобой?
Ты стояла, скрестив руки на груди, лицом к воде. Сюжет Нормана Рокуэлла.
Миловидная женушка выглядывает на горизонте корабль, что привезет ее мужа
домой. Если я собираюсь и дальше на тебя злиться, придется завязывать глаза.
— Прости, — сказал я. — Но я не понимаю. Ничего не понимаю.
Не могу разобраться.
— Ты не виноват. — Рванул ветер, юбкой облепил тебе ноги. —
Поразительно, что мы не ссоримся чаще.
С променада заревел какой-то рог — сигнал тревоги или чьей-то победы в
азартных играх.
— Я теперь не думаю о тебе постоянно, — сказала ты. — То есть
мне казалось, что не думаю. А теперь я понимаю, что просто не
замечала. — Указат
...Закладка в соц.сетях
