Жанр: Любовные романы
Валентинка
....
— Какой-то, надоть, сом, — сказал негр. У него было худощавое
волчье лицо и усики, будто карандашом набросанные над губами. Я представил
его на сорок лет моложе — завитые волосы, поет ду-уоп в смокинге из
золотистого ламе.
— Да хто угодно могет быть. — Фри откинул голову и поскреб
подбородок; морщины на шее оказались мертвенно-бледные, словно татуировка на
красновато-коричневом загаре. Двойной подбородок, вокруг глаз смешинки —
судя по виду, человек живет на пиве с гамбургерами. — Могет быть крок.
— А гиацинты кислород из воды не вытягивают? Рыба не дохнет? —
спросил я. — Даже если тут живет рыбина под четыреста фунтов, что она
жрет?
— Ты думаешь, а? — переспросил негр.
— Антуан его один раз цапанул, — сказал Фри.
— Сукин сын мне руки чуть не оторвал. Я потому вот чё приволок. —
Антуан пнул ящик с приманкой — рядом валялась пара толстых сморщенных
рабочих перчаток.
Под водой гиацинтовые корни толсты — если рыба такого размера, как Антуан с
Фри говорят, ей же места не хватит. Но то были фанатики веры, и я за это их
уважал. Я глянул вниз. Москитное облако искривляло воздух над одним
пурпурным цветком.
— Знаете, — сказал я, — с самого приезда меня ни один москит
не укусил.
— Их ураган небось поубивал, — ответил Фри. — С самого
урагана — ни тебе москита.
— Тута завсегда какое помрачение, — прибавил Антуан.
— Значьть, рыбу не ловишь — а что делаешь? — спросил меня Фри.
— Гуляю просто.
— Природу полюбляешь, а? — Антуан подергал леску.
— Да не особо.
— Значьть, забота у тя, — сказал Фри.
— Любовная забота, — поправил Антуан. — Рыбу не ловит,
природу не полюбляет. Что выгонит парня из дому в таку рань? Токо жуткие
любовные заботы.
Любовь — чувство исповедальное, она взращивает желание всем рассказать о
последней конвульсии, и, получив шанс изложить свое дело двум столь
беспристрастным судьям, я поведал им нашу историю. По-моему, заняло это
около часа, включая минут пятнадцать на вопросы из зала.
— Выбирайся-ка ты из этого бардака, — посоветовал Антуан, когда я
закруглился.
— Ты что гришь, мужик в курсе, как тя его жена любит, — сказал
Фри, — и ее к мотелю везет, чтоб она с тобой повстречалась?
— Ага, — сказал я.
— Выбирайся-ка ты из этого бардака
срочно!
— сказал Антуан.
— Небось красотка, — сказал Фри. — Мужик так не
взбаламутится, еси тетка не хороша!
— Я видал уродин с таким глазом африканским, мужика на что хошь
подобьет, — возразил Антуан.
— Да ну на хуй глаз африканский! — Фри посмотрел на меня. — У
тя же красотка, у?
Я сказал, что ты красотка.
— Тада слушай лучше, что те Антуан скажет. С Антуаном самое оно грить,
еси про теток.
— Я уж их повидал. — Антуан снова подергал леску и сплюнул. —
По-мо, я за траву зацепился.
— ?! — изумился Фри. — Черт. Что я знаю, так ты видаешься с
Лили Санчез прям щас!
Я сомневался, что добьюсь от этих двоих здравой гениальности, но мне
нравился коктейль — угрюмая любезность и братская восторженность.
— Вон он, сукин сын. — И Фри ткнул пальцем. Футах в сорока от
моста ковер гиацинтовых листьев и цветов рябило, тянуло под воду, словно что-
то огромное проплывало внизу, двигаясь на юг.
— Черт бы его побрал, — сказал Фри. — Устал небось ждать,
када поймаем. Сёдни все.
— Завтра вернется, — мрачно ответил Антуан.
— Выпить пора. — Фри нагнулся к пенопластовому контейнеру и содрал
крышку. Взвизг замер вдали.
— Ну-ка, глянь на меня, парень. — Антуан уставился на меня
большими, чуть желтушными глазами. — Гри, как зовут.
Я изобразил бизнес-взгляд и ответил.
— Рассел. — Антуан повторил еще пару раз, задумчиво, точно эксперт
по именам примеривал имя к телу. — Не могешь тетку отпустить, а?
— Я ее на шесть лет отпустил, — напомнил я.
— Ты, мож, ее руками и не трогал, но не пускал. — Антуан поцыкал
зубом — точно скребок потер сухое стекло. — Раз отпустить никак, токо
одно могешь. Ты ее скради.
— Ну, не знаю, — сказал я. — Она теперь так говорит, что у
нас вроде шанс есть.
— Она так раньше грила? Грила, что от мужа уйдет?
— Да, но...
— Ушла?
— Нет.
— Значьть, ты ее скради. Я не грю — тетку похить. Ты у нее под ногами
крутись. Ты гришь, она тя любит, так еси она будет тя видеть все время, то с
мужем не останется.
— Во, видал? — сказал Фри. — С Антуаном самое оно грить, еси
с теткой проблема.
— Пмаешь, — сказал Антуан. — Она вертается в Калифорнию, к
свому Не-Тому-Мистеру, но она ж не из-за него там торчит. Он с ней
играется... не посомневаешься, раз ты так гришь. Пускает бежать, а потом
леску мотает, чтоб верталась. Но эт не твово ума дело. Эт ее половые
трудности. А ты сделай так, чтоб она поняла — она теперича не та, кто она
думает. Она ваще не та женщина стала, когда в тя втюрилась. И ничо делать те
не надо — токо пусть она тя видит. Не надо ей грить все время, как ты ее
сильно полюбляешь, ни цветы слать, ничо такого. Ваще-то неплохо б с этим со
всем завязать. Пусть токо она тя видит, а ты свое делай. Сама расчухает, не
маленькая.
Антуановы ставки в моих глазах росли.
— И что, мне в Лос-Анджелес ехать, что ли?
— Ты гришь, она звякнет. Погоди, пока звякнет. Када звякнет, не
тормози. Живо в самолет. Сначала могет хуже стать — потом будет лучше.
Рискни. Токо не дергайся.
— Мож, пива? — Фри протянул заледеневшую бутылку
Миллер-Лайт
.
— Ага, спасибо. Какого черта. — Я открутил крышечку и глотнул. Вкусно — о чем я и сообщил.
—
Миллер Хай-Лайф
! — отозвался Фри, салютуя бутылкой мертвому
серому небу.
— У
Миллера
вкус, будто яйца внутрях, — сказал Антуан. — Я
потому его и полюбляю.
Я допил пиво и взял еще. Ближе к донышку второго — из-за стресса, наверное,
и усталости — в голове загудело и я стал общительнее.
— А это настоящее имя — Фри? — спросил я.
— Не-а, меня так зовут, птушта картофлю фри люблю.
— Он конкурс выиграл, — сказал Антуан. — Сожрал картошки
целую гору.
— И сколько съел? — спросил я. Фри похлопал по животу.
— Шесть фунтов с лишним. Чуть, блить, не помер.
— Господи боже. А что выиграл?
— Ящик
Синей ленты
, — ответил Фри.
— Не
Миллер
, — прибавил Антуан, — но помогло нехило.
От третьего пива я отказался, объяснил, что пора назад. Мы потрясли друг
другу руки, я пожелал им удачи с Малышом Хью.
— У нас про тя хорошее предчуйствие, Рассел, — сообщил Фри. —
Держись давай!
Я шел назад по пляжу и думал про них и про Антуанов совет, который хоть и
совпадал с моими намерениями, казался менее убедительным, чем охота на
Малыша Хью. Что-то вроде бы крупное бултыхалось в воде, я видел, но не
верил, что в канале живет четырехсотфунтовая рыбина. Их положение — гоняются
за существом, чья реальность подтверждена лишь бледными показаниями чувств,
шанс выловить рыбину минимален, и все-таки жизнь подчинена погоне, —
это и мое положение. Сходство ничего не значило, однако доказывало, что,
преследуя тебя, любя тебя, я не выхожу за рамки нормального человеческого
поведения — а такая гипотеза по временам возникала.
В пансионе Эд на газоне перед домом подрезал кусты гибискуса. Я помахал, он
в ответ лязгнул ножницами.
Возле ступенек на веранду стоял мольберт с незаконченным полотном. Очередной
перекошенный пейзаж Берри, изображающий — как всегда — гигантские пальмы,
парочку приземистых гуманоидов, океан и туманную гряду. Похоже, она
трудилась над туманом: из-под акварели проступали странные черточки, я решил
— обрывки первого угольного наброска. Я уже собрался уходить, но Эд
приблизился и слегка нервозно прикрыл мольберт тряпкой.
— Берри не любит, чтоб люди смотрели, когда еще не готово, — извиняющимся тоном сказал он.
— Простите.
— Ерунда. Берри видит все по-своему, и с рисунками у нее по правде
хорошо выходит. Боится ужасно, что кто-нибудь ее стиль украдет.
Мысль о том, что кому-то придет в голову красть творения Берри, показалась
нелепой; потом я вспомнил картины в
Шангри-Ла
.
— Ее стиль, — сказал я. — Вытянутые пальмы и сплюснутые люди.
Она это придумала? Или это из-за... или она так видит?
Эд, похоже, озадачился, но едва открыл рот, как из дома заорала Берри.
— Бегу, — сказал Эд и подмигнул. — Босс лодырничать не дает.
Я взлетел по лестнице, прыгая через ступеньку, — не спешил, а просто
так. Когда я вошел, ты застегивала блузку. Подошла, обняла меня. Объятие
нежное, почти материнское, — наверное, что-то случилось, подумал я, ты
услыхала, что дороги открыты, телефон починили, и теперь меня утешаешь. Но,
оказывается, ты всего лишь так желала доброго утра, в одежде, — аспект
домашней жизни, с каким я прежде не сталкивался. Ты начала шарить под
кроватью — искала сумочку. У меня возникло предчувствие — я буду смотреть,
как ты охотишься за сумочкой, готовясь вернуться в Калифорнию. Я поклялся,
что в этот момент буду тверд и спокоен. Никаких железнодорожных катастроф
психотического срыва разбитых сердец в этот раз. Стану думать про Лос-
Анджелес и будущее.
— Ты переживешь еще раз
У Дэнни
? — спросила ты. — Мне нужен
протеин. — А потом: — Ты же не ел, правда?
— Пару пива выпил. — И я рассказал про Антуана и Фри.
— Ты пьяный?
— Нет... господи боже. Я выпил пару пива.
Ты посмотрела оценивающе.
— Мы разговорились, они предложили мне пива — дружеский жест.
— О чем говорили?
— В основном о нас с тобой, — сказал я. — Они мне любовные
советы давали... Антуан, во всяком случае.
— Антуан?
— Такой старый негр, на Чака Берри смахивает.
— И ты ему рассказал про нас?
— Вряд ли он кинется всем трепаться.
— Я не об этом. Что он тебе сказал?
— Передал тайное знание, — ответил я. — Семь Верных Путей
Завоевать Любовь. Теперь ты моя.
Ты продолжила поиски.
— Ты никогда ни с кем о нас не говорила, да? — спросил я.
— Никогда. — Ты приподняла подушку на диване и заглянула в щель
между валиками.
— Даже с сестрами?
— Они не посочувствуют. Им Моррис нравится.
— Если б ты им рассказала то же, что и мне, он бы им разонравился.
Ты пошарила под диваном.
Я поболтал в голове мысли, решил тему не развивать.
— Не знаю, что бы со мной стало, если б не с кем было поговорить. Я бы
с катушек съехал.
— Я рада, что было с кем.
Ты сцапала сумочку, спрятавшуюся под газетой, и показала, что готова к
завтраку, — встала прямо, открыто. Я обозрел твою старательно холеную,
идеально составленную красоту. Силу, что позволяла тебе разрываться на части
и жить дальше, не находя утешения в друге или исповеднике. Серьезный изгиб
губ, истинные загадки глаз, Я не смогу, понял я, сдержать данную себе
клятву.
У Дэнни
опять обнаружилась пара с малолеткой. Я задумался. Куда они едут?
Как провели эти дни тумана и блеска? На вид самодовольные — почему бы и нет?
Их нынешний враг — не время. Они — единое целое. Их будущее предсказуемо.
Новейшая разборная модель, они таскают ее в пластиковом чемоданчике.
Переплывая жизненное море, они бесстрашно встречали грозы. У них нет
секретов, нет ничего, что стоит скрывать, и потому они мне отвратительны.
Папаша — пять футов восемь дюймов, темноволосый лузер из игровых телешоу,
сосисочный болван лет тридцати с гаком, отращивает пузо и подбородки, одет в
шорты и футболку
Шесть флагов над Джорджией
. Мамашино лицо острее —
жестокое, губы крашеные, глазки дергаются — пресная лисичка. Она беспощадна,
как синий чулок воскресным-утром-только-что-из-церкви, знает толк в деньгах.
Он — выпускник младшего Обсосного колледжа, с завидной коллекцией сувениров
от НФЛ и глубоким беспокойством из-за местных правил строительства в родном
Обжорвилле, штат Миссури. Их отпрыск в буром комбинезоне напоминал
шоколадный трюфель с ручками и ножками. Такая, блядь, низкоарендная,
шестибаночная, семейноценная, фарфорово-собачная Америка, что меня подмывало
отсалютовать им стаканом пахты и кучкой сырого бекона.
— Злишься, — сказала ты, разрезая колбасу.
— Я дурного мнения о мире.
— Чего-о? — Ты как бы хохотнула это слово.
— Вгонял в шаблон вон те обломки кораблекрушения.
— А. — Ты кивнула на мою тарелку. — У тебя оладьи стынут.
Я ел, жевал, наблюдал. Три официантки за дальним столом играли в карты, в
кухне гоготала повариха.
Остролицая трюфелева мамаша наклонилась через стол к мужской особи;
напряжение, костлявая рука, стиснувшая соседний свободный стул, — по
всему видно, что женщина толкает речь.
— Хочешь чем-то заняться? — спросила ты. — Или вернемся
домой?
— Пожалуй, прелести Пирсолла мы уже истощили.
— Надеюсь, нет. — Ты улыбнулась, глядя сквозь ресницы, и
подтолкнула кусочек колбасы на клинышек тоста.
В голове всплыл эскиз зловещего плана уничтожения твоего брака. Я затолкал
его подальше — до того дня, когда наступит полнейшее безумие.
— Можно устроить пикник, — сказала ты. — На пляже.
— Пикник — это неплохо.
— Извините!
Мужчина из Обжорвилля. Разглядев его вблизи, я росчерком добавил в прежнюю
характеристику раболепие. Будь у него шапка, он бы прижимал ее к животу, мял
обеими руками и неловко переминался с ноги на ногу.
— Изините за беспокойство, робята, но мы вас тут на днях видали. Мы так
поняли, вы, — и он руками изобразил скольжение, — как и мы,
проездом, так сказать.
Ты была вежлива — уверила его, что так оно и есть. Он казался горестным и
измученным. То ли сам выпендривался, то ли женушка подбила. Я прокрутил в
мозгу диатрибу, что вдохновила его подойти к нам:
Господи, Уолли!
Иди спроси! Да боже же ж ты мой, они тебя не укусят!
— Слыхали чего про дороги, когда откроют? — спросил он.
— Нет, — ответила ты, а я слегка встревожился:
— А вы что-то слышали?
— Не, я точно не слыхал. — Он качнул головой — намек на
удивление. — Не, ну вы такое видали, а? Вот ералаш. Я в жизни так не
попадал. Что в пещере жить — ото всего отрезан.
— Вы где остановились? — спросил я.
—
ПриюТур
. Там такие робята приветливые.
Скорее всего, подумал я, это мнение зиждется на бесплатном кофе, вчерашних
пончиках и двухминутной беседе о погоде с управляющим.
— Мы ночь в том старом отеле на воде провели.
Шангри-Ла
, что
ли, — сказал Обжорвилль. — Они так себя вели, будто мой ребенок —
это, знаете, ребенок из
Омена
. Робята, наверно, давно двухлеток не видали.
Будто откликаясь на упоминание, трюфель испустил вопль и мамаша впихнула ему
бутылочку.
— Во какие легкие! — Обжорвилль напыжился от отцовской гордости,
будто считал, что
во какие легкие
в жизни помогут.
—
Шангри-Ла
весьма степенный, — сказала ты.
— Ну да, наверно, — отозвался Обжорвилль, явно сбитый с толку
твоим эпитетом. — Но мы решили —
ПриюТур
для ребенка получше.
Вампирша, на которой он женился, пыталась привлечь его внимание, помахивая
шарфом и являя устрашающую улыбку. Я ему сказал, и он удрал на несколько
футов, снова извинился за беспокойство и умотал назад к:
Ты б их
пригласил, а? Мне б тогда хоть было с кем поговорить!
— Эй! — окликнул я, и он остановился. — Вы нашли, чем
заняться в городе?
— Киношка есть. Правда, ничо такого не крутят. — Его осенило, он
щелкнул пальцами. — Аллигатора видали?
Мы признались, что нет, не видали.
— Тут есть парк, отсюда по прямой кварталов пять-шесть. Гатор
посередке. Не промахнетесь. — Он поскреб за ухом. — Вам пончики
понравятся, у них тут
Криспи-крим
.
Его хозяйка испустила вопль, какой-то выблеванный шип — должно быть, имя.
— Стоит на аллигатора смотреть? — спросила ты.
— Вероятно, при нормальных обстоятельствах — нет. Но любопытные черты у
него имеются.
Трюфель взмахнул руками и заорал.
— Хорошенького дня. — И человек из Обжорвилля зашаркал к своему
огрызку рая.
Я устыдился, что дурно подумал о бедном ублюдке. А потом ты высказалась —
поразительное замечание, ибо, насколько я помню, впервые ты сказала фразу,
которую мог бы произнести я. Неужто срастаемся? А может, оба так далеки от
остальной жизни, что лишней доброты не осталось.
— Как в эпизоде
Симпсонов
побывала, — сказала ты.
Парк — два-три квадратных, заросших растительностью квартала: по сути,
рощица пальметто с вкраплениями эвкалиптов, гибискуса, креветочных растений
и всего прочего. На побережье — военный мемориал, бронзовая плита,
вмонтированная в кургузый цементный пьедестал, а в центре — выключенный
трехъярусный гипсовый фонтан с бассейном коричневатой воды, размеченным
архипелагами белесых водорослей. Все заглохло, все неухожено. Трава по
колено, цветущие сорняки еще выше. Парк напомнил мне клочок каролинских
дебрей, где мы гуляли, когда я приехал к тебе впервые после Нью-
Йорка, — мы больше целовались, чем гуляли. Может, воспоминания сыграли
свою роль: поиски аллигатора продвигались медленно — мы часто
останавливались подурачиться.
Примерно в центре парка рос высокий мшистый дуб, а под распростертыми
сучьями в прямоугольном пруду за железной щетиной забора обнаружился
аллигатор. Взрослый экземпляр, футов восемь от носа до хвоста, цвета
окислившейся зелени; точно ярь-медянка, он недвижно лежал в грязной воде,
выставив спину и глаза. Выглядел зверюга празднично: каждый дюйм чешуйчатой
кожи покрывали исписанные пестрые бумажки. Я говорю
бумажки
, но если это и
впрямь были бумажки, то исключительно жесткие: вода,
по-видимому, не действовала ни на бумажные клочки, ни на писанину — не
рукописные буквы, не печатные, но идеограммы. Я не мог разобрать, как их
прикрепили, однако ясно: чтобы пришпилить к аллигатору бумажку, надо
подобраться очень близко, и при мысли об этом возникла картина: люди
колонной маршируют в воду, цепляют бумажки к зверюге.
Мы обогнули пруд, рассуждая, как и зачем аллигатора нарядили, но всерьез не
подвергая сомнению логику, что определяла его наружность, — минимальная
аномалия внутри громадной аномалии Пирсолла. Аллигатор ни разу не
шевельнулся.
— Наверняка ел недавно, — сказала ты.
— Выглядит примерно как я после
завтрака чемпионов
.
Я прислонился к дубу, ты — ко мне, и мы поцеловались. Лучшие наши поцелуи
происходили под деревьями. Друиды в прошлой жизни.
— Ты когда вернешься в Нью-Йорк? — спросила ты.
— Зависит оттого, когда мы отсюда выберемся. И еще пару дней покопаюсь.
А что?
— Да я думаю, когда лучше позвонить.
— Дома я много по делам бегаю — лучше договориться о времени до того,
как уедем.
—
Если уедем.
Мы обнимались под дубом, а я вспоминал, как лежал с поврежденной спиной. Ты
звонила почти каждый день, часами разговаривала, мы планировали, что ты
приедешь. Когда твой муж узнал, приезд отменился, телефонные звонки
истощились, а затем прекратились вовсе. Ты сказала, что тебя разъедает
чувство вины. Я знал, что после Пирсолла ты позвонишь, — я сомневался,
будешь ли ты тем же человеком, что сейчас.
Ты костяшками постучала мне по лбу:
— Ты что это там делаешь?
— И говорить не стоит, — сказал я.
— Аналогично.
— Плохое?
— Нет, просто... мусор.
— Например?
— Например... ты не говорил, встречаешься с кем-то или нет.
Вопрос сбил плавное течение моих мыслей, и пришлось задуматься.
— Встречался.
— Она кто?
— Одна женщина, работает у моего издателя... в рекламном отделе. Анна
Маллой.
— Ты с ней расстался?
— Когда увидел тебя в
Шангри-Ла
.
— Значит, ей не сказал.
— Когда бы я успел?
Ты смотрела серьезно. Я понимал: вот-вот сообщишь, что не надо порывать с
Анной из-за тебя. Я опередил:
— Чепуха. Я к ней не вернусь. Не очень-то приятно заниматься любовью с
одной женщиной и думать о другой.
— Я знаю каково. — Ты притянула меня ближе, чтобы я не видел
твоего лица, и прибавила: — Прости меня.
— За что?
— Я все время так с тобой поступаю.
— Ты еще никак не поступила, — сказал я.
Мы помолчали. Чернохвостая белка уселась возле пруда, что-то погрызла. В вершине дуба кричали сойки.
— Я должна кое-что сказать, — начала ты. — Пожалуйста, не
сердись.
— Ладно.
— Я знаю, ты моего брака не понимаешь. Я не уверена, что сама понимаю.
Иногда смотрю на Морриса — совершенно чужой человек. А иногда мы будто
срослись.
Я заткнул себя, чтоб не комментировать твою систему образов.
Ты продолжала в том же духе и наконец добралась до сути:
— Я не хочу, чтобы ты от меня чего-то ждал.
— Я разве жду? — спросил я. — Вовсе нет.
— Ты так говоришь, но, по-моему, ждешь.
Мы балансировали на краю разговора, который вели не единожды. В нем не
продохнуть от клише — мол, нет верных ставок, и ты не в игре, если вообще не
рискуешь, — бесконечные трали-вали, спор, что разозлит нас обоих: в
тебе вновь возродится решимость преуспеть в Калифорнии, а я буду таскаться
по пирсолльским барам, курить сигареты и лакать кислятину, чувствуя себя
персонажем дурного фильма-нуар, антигероем, — он должен уйти один, и
шрам на лице свидетельствует о преступлении, за которое никогда не простят,
а черная звезда, вытатуированная на плече, — подарок женщины, которую
не забудешь. Удивительно, как быстро мы набрали скорость и заняли прежние
наши позиции. И все же в то утро нам хватило ума избежать разговора.
Очередное подтверждение: даже в разлуке мы повзрослели в своих амплуа.
Ты легла щекой мне на плечо.
— Я знаю, мы должны быть вместе... завести детей. Я знаю...
— Да ладно, — сказал я. — Не надо сейчас.
— Хорошо.
Ты расслабилась, прерывисто выдохнула. Я на секунду зажмурился, ощутил твое
тело в потоке впечатлений, что обрушились на меня, — нажим твоей груди,
роскошная выпуклость живота, плотность бедра. Ветер шуршал дубовыми
листьями, раскачивал бороды тилландсии, повисшие на ветках, и я унюхал
креозот — отчетливая струйка запаха на фоне морской соли и листвы. Листья
пальметто взметнулись и закачались, точно в растительном экстазе.
— Как тут красиво, — сказала ты.
Мы собрались уходить, и меня прошибло ощущение, будто я могу что-то
сказать, — будто существует словесная цепочка, которая с таинственной
внезапностью разобьет наши оковы. Я чувствовал форму этих слов, но не мог
вычленить их из ту
...Закладка в соц.сетях
