Жанр: Любовные романы
Валентинка
...— Дай посмотреть! — Я отказался, а ты, разжав руки, заявила: —
Если собираешься писать про нас, ты должен дать мне почитать.
Я показал на твой лэптоп:
— Предлагаю обмен.
Ты подумала.
— Хорошо.
На экране оказалось короткое стихотворение — называлось
Об эрекциях
.
Я удивился: привык, что из нас двоих поэт — я. Странно, когда тебя
воспевают. Приятно.
— Нравится? — спросила ты.
— Ага. — Я перечитал. — Мне никто раньше стихов не писал.
— Если б я умела, написала бы тебе настоящее стихотворение.
Чем дольше я изучал слова, тем больше трогало меня их своеобразие. Особенно
третья строка — она суммировала твои подходы к браку, который так тебя
измучил и который ты не могла оставить. И каждая строчка вдохновлена
мужчиной, ради которого ты этот брак не оставишь.
— Оно настоящее, — сказал я. Ты явно обрадовалась.
Я перечел в третий раз. Логика стиха неоспорима. Не вполне искусство, скорее
— краткое свидетельство, и меня подмывало выставить его уликой: пусть
грустная его подлинность докажет тебе, что каждое слово в нем резонирует с
огромной правдой.
— Ты это сегодня написала? — спросил я. Ты читала с экрана моего
лэптопа.
— Угу. Хотела тебе по электронной почте кинуть.
— У тебя нет моего адреса.
— Есть. Я даже знаю, где ты живешь.
— Это вряд ли. Я только переехал.
— Одиннадцатая Западная улица, пятьсот шестьдесят пять. Квартира два.
— Как ты нашла?
— Интернет. И твой сотовый тоже знаю. — Ты сложила руки на животе
и смерила меня взглядом — я бы сказал, самодовольным. — Я подумывала
выйти на связь.
Я переварил это и спросил:
— Выйти на связь — и сделать что?
Миг — и мы оба расхохотались. Мы смеялись долго, и смех рассеял — хотя бы
временно — все напряжение, что еще плескалось в нас.
— Видишь, как это работает, — сказал я. — Ты о чем-то
думаешь, мир это выдает. Ты у руля.
— В данный момент, — сказала ты, — наверное, так оно и есть.
Мы вернулись к лэптопам, и через некоторое время ты с наигранной суровостью
вопросила:
— Это еще о чем?
Вязкий, точно густой сироп на дне банки с персиками
.
Я ухмыльнулся.
— Это я, что ли,
банка с персиками
?
— Бывает.
— Я считаю, метафору надо переработать. — Полуулыбка. —
Может, стоит пересмотреть ощущение.
— Так вот в чем все дело? — Я поцеловал тебя в шею, в
плечо. — Зачем такие сложности? Покажи — и все.
Ты показала.
— Я иду, — сказал я. — Пересматриваю.
На сей раз ты пахла горячее, на вкус — более терпкая, и я слегка обезумел,
точно пес, пожирающий любимое лакомство. Я жестко лизал тебя — этого ты и
хотела. Ни дразнилок, ни предвкушения. Ты хотела, чтобы все случилось
сейчас. Бедра твои опустились, живот содрогнулся. Ты пропела горестную
песенку наслаждения.
— Как масло киви, — сказал я потом. — Как жидкий шелк.
— Гораздо лучше, — ответила ты.
Мы полежали тихо, целуясь, а потом я сказал:
— Серьезно. Ты зачем думала выйти на связь?
— Я скучала.
— И все?
— Я очень скучала. — Ты чмокнула меня в нос. — Ты, видимо,
хочешь знать, что спровоцировало. В моем браке.
— Ага, видимо.
— Ничего. Дома все как всегда.
Доминанта двадцать первого столетия, подумал я. Вполне заменит
дом там, где
твое сердце
. Я не врубаюсь, хотел сказать я. Через шесть лет ты вдруг по
мне соскучилась? Или это со временем накопилось? Как вообще? Но это убило бы
настрой.
— Мне понравилось твое стихотворение, — сказал я. Ты скрестила
руки на груди, обняла себя. Тебе приятно, хочется спать. Ты сладка, тяжела
от соков. Точно банка с персиками.
В тот вечер
У Дэнни
— я поставил на тетраццини с индюшкой, ты разыграла
консервативный шефский салат — официантка сообщила нам, что в Пирсолле
имеется кинотеатр. Назывался
Пляж
. Она не знала, что там идет, хотя
предположила, что картина, которую показывали в Майами прошлым летом. Затем
принесла мне ужин — оказалось, бледные обрубки какой-то дохлятины, залитые
рыжим соусом. Ты ухмыльнулась из-за салатного бастиона. Я попробовал
индюшку. Рыжий соус — липкий и безвкусный, точно топленый пластик. Я оставил
в желудке место попкорну.
Пляж
— напоминающее бандероль строение из белой штукатурки с разукрашенным
козырьком; стены проштампованы афишами: рекламы госпел-концерта, цирка и
кандидата в местный школьный совет. В вестибюле — поблекшее
псевдовикторианство; я сразу вообразил мужчин в шляпах и барышень в набивных
платьях до лодыжек, как они курят сигареты и смотрят на Богарта и Эдварда
Дж. Робинсона в
Ки-Ларго
. В тот вечер шла картина, о которой мы оба не
слыхали, — фильм под названием
Класс
, оказавшийся римейком
Восхитительного Крайтона
Дж. М. Барри с Брюсом Уиллисом в главной роли. На
постере в блямбе значилось:
Остров Гиллигана" с мозгами
. Видимо, в
Пирсолле не нашлось поклонников ни Гиллигана, ни британского фарса: кроме
нас в зале сидели всего пять любителей кино. Мы устроились ближе к заднему
ряду и держались за руки. Сначала прокрутили трейлеры. Самый замечательный —
научно-фантастический фильм Обитатель
: Дольф Лундгрен в роли пришельца и
Тиа Каррере — отважный биолог, которая его любит (выдающийся
антиксенофобский поступок с ее стороны, ибо Дольф обладает отвратительным
свойством принимать все более омерзительные формы).
За весь наш роман я лишь однажды смотрел с тобой кино — Мою блестящую
карьеру
с Сэмом Ниллом и Джуди Дэвис. Очень хороший фильм, но я ему уделил
маловато внимания, поскольку безостановочно волновался, уйдешь ли ты от
меня. Как ни странно, хотя я считал, что вот-вот потеряю тебя снова, фильм
меня порадовал. Может, я научился: выжимай из жизни все радости, где ни
найдешь. Может, стал фаталистом. Ты держала мою руку у себя на коленях,
затем поднесла ее к губам, поцеловала костяшки и озорно улыбнулась.
Класс
начался вполне прилично. Уиллис играл Макса Бриковски,
необыкновенного мастера на все руки, работающего в имении миллиардера из
Силиконовой Долины Ника Бруно (Грег Кинниар). Повсюду снуют знаменитости,
щеголяя своими пустозвонными эго. Рок-звезды, артисты, спортсмены, далее
везде. Многие смеются над Максом, а тот целыми днями пашет, чинит теннисные
тренажеры, косилки и все такое. Ник, однако, хотя по-настоящему и не уважает
Макса, использует его как лакмусовую бумажку: с его точки зрения, Макс —
олух с развитыми инстинктами, которому в случае чего хватает прямоты
попенять Нику, если того заносит. Разнообразные гости-эгоманьяки
занимательно общаются, а потом вся тошнотная команда, числом десять, частным
самолетом летит отдыхать в Бразилию. Макс — одиннадцатый. Ник частенько
берет его с собой в качестве талисмана. Гроза, самолет падает в джунглях на
далеком острове, и, когда выясняется, что богатеи выживать не умеют, Макс
берет дело в свои руки.
(Я обнял тебя, моя рука болталась, касаясь твоей груди
— школьные сантименты,
— и ты положила голову мне на плечо.)
Макс доказывает свое превосходство, оборудуя примитивный сортир, разыскивая
съедобные коренья, выдумывая капканы и силки, а также изливая безыскусную
мудрость, которую богачи в итоге впитывают с трепетом апостолов, внемлющих
Слову; завязывается побочная линия сюжета: появляются злобные (в основном
для контраста с комедией) местные аборигены. Расцветает роман между Максом и
аристократкой Джиллиан (Гвинет Пэлтроу), подружкой Ника. Макса хотят все
дамы — звезда-теннисистка (кинодебют Анны Курниковой); рекламирующая
купальники фотомодель (Дениз Ричардс); корпоративная адвокатесса (Джульетт
Льюис); рок-звезда (Анджелина Джоли). Но одной Джиллиан удается завоевать
Максово сердце. Ник — и вообще все мужики — впадают в забавное уныние и
негодование, однако все устаканивается, и Джиллиан с Максом наконец впервые
целуются. Поцелуй что надо, однако Джиллиан, приличная девушка, отказывает
распаленному герою в прочих любезностях.
(В темноте зала мы старательно подражали Максу и Джиллиан. Наш
поцелуй длился значительно дольше.)
На остров обрушиваются неприятности в виде халтурных атак коренного
населения и зловещего делового конкурента Ника (Оливер Платт), который, как
выясняется, сам и подстроил авиакатастрофу, повредив миллиардеру самолет.
Аборигенам пару раз задают трепку, и они делают вывод, что Макс — властелин,
о котором вещал пророк. Потерпевшие мило и комично общаются с племенем —
остроумнее всего момент, где Ник изображает детям аборигенов эпизод из
Звездного пути
, разжившись преданными поклонниками.
(Моя рука пробралась вдоль твоего бедра, пальцы перебирали
эластичную резинку трусиков. Я слегка застрял, и ты что-то поправила
— очень помогло.)
Злодей опускает на острове золотистый вертолет, за вертолетом в должный час
следует гидросамолет, изрыгающий отряд наемников, — убийцы в наушниках,
с конскими хвостами
, вооруженные автоматами и взрывными устройствами.
Макс, во время операции Буря в пустыне
получивший Серебряную Звезду,
разрабатывает план. Потерпевшие и аборигены вместе оснащают остров
ловушками. Подручный Ника (Роберт Дауни-младший) попадает в плен и
подвергается допросу — плохие парни накачивают Роберта наркотиками, дабы
сломить волю, но Роберт перебирает и отвечать не в состоянии. Джиллиан
нервничает. Макс ее утешает. Оба уверены, что конец близок, и отдаются друг
другу, точно выдры в сезон спаривания.
(Тяжелый петтинг себя исчерпал. Ты скользнула вперед, дав волю
моим пальцам. Вжалась ртом мне в плечо, дабы заглушить вскрик, и хотя я
сомневался, что такое возможно, судя по всему, если так пойдет и дальше,
обычно сдержанная д-р Кей Россман скоро будет на хорошем счету у других
членов клуба Третий ряд сзади
.) Наемники валятся в ямы, ловятся в сети, чуть не тонут в реке, где внезапно
исчезает плотина, да еще над ними измываются паукообразные обезьяны.
Потерпевшие славно бьются, Ник отвоевывает уважение приятелей и любовь мисс
Джоли: ведет друзей в атаку и берет в плен зловредного конкурента. Почти все
счастливы. По радиопередатчику плохого парня вызвана подмога. Ник обещает
аборигенам медикаменты и спутниковую тарелку. Все возмужали. Но Макс
понимает, что грядет. Они вернутся к цивилизации, и ему снова барахтаться на
дне. Он бродит один, напоследок оглядывает свое царство. Джиллиан не видать.
(Ты укусила меня в плечо, раздраженно заурчала. Плотно сдвинула
бедра — по-моему,
хотела меня остановить. Поздно.
Спазм, и ты рванулась на мои пальцы, полуобернувшись ко мне, спрятав лицо у
меня на груди, тайком сходя с ума.) Проходит месяц, в имении все по-старому. Макс работает... но его увольняют.
Из-за последних событий Нику тяжело выносить Максово присутствие. Ник
предлагает Максу заняться бизнесом, но Макс подумывает двигаться дальше.
Джиллиан опять с Ником — во всяком случае, формально. Ей не очень-то
приятно, однако она стремится во всем разобраться. Остальным потерпевшим с
Максом неловко. Они его сторонятся.
(Ты покосилась на меня страдальчески, и я различил некие горькие
параллели между собственной жизнью и Максовой.) В последний вечер Макс собирает вещи, и тут в дверях возникает Джиллиан. Они
беседуют, поначалу напряженно. Бросаются упреками. Но затем наступает
прорыв, Джиллиан признается себе, что любит Макса и любовь — ответ на все
человеческие вопросы. Они захватывающе целуются. Входит Ник и кучка других
потерпевших. Ник видит поцелуй, грозит упечь Макса за решетку, и вся сцена
превращается в спектакль с попреками и битьем себя в грудь, пока храбрая
маленькая Джиллиан не влезает в кадр и не произносит монолог, призванный
завоевать сердца членов Академии. Она заявляет, что Нику и его блестящим
дружкам должно быть стыдно! Они всем обязаны Максу (она топает хорошенькой
ножкой)! Всем! Затем — слезливый обзор несправедливости классовой системы,
без сомнения написанный бывшим левым, писакой-алкашом, который печатал текст
и рыдал в голос. Нику и впрямь стыдно. Как и всем прочим. Они принимают
Макса как равного, клянутся обеспечить его будущее. Он станет богачом, как
все они! Но богатство или не богатство, понимаешь, что деньги Макса не
изменят — он чересчур реален. Что касается Джиллиан, то ей ужасно жаль, но
ведь Ник понимает, правда? Она должна послушаться веления сердца, уйти к
Максу. Ник терзается, однако и он возмужал, так что понимает. Мисс Джоли в
восторге скачет вокруг него, смягчая удар. Групповое объятие, Джиллиан
слюняво целует Макса. Музыка. Изображение бледнеет. Титры.
Только в Голливуде.
У выхода из кинотеатра — трогательным памятником захолустной любезности —
стоял тощий лысеющий директор средних лет и каждому из пяти своих клиентов
твердил:
— Спокойной ночи. Надеюсь, вам понравилось.
— Надо было ему сказать, какое я получила удовлетворение, —
заметила ты, когда мы переходили улицу, узкую и обездвиженную, обрамленную
темными витринами, отражавшими лишь друг друга.
— Ты так шумела — я думаю, он понял.
— Я была весьма благоразумна.
Держась за руки, мы молча прошагали почти квартал, а потом ты спросила:
— Как думаешь, Джиллиан надо было к Максу уходить?
Я замялся.
— Вряд ли имеет смысл спрашивать меня.
Ты озадачилась; потом до тебя дошло.
— Я не про нас говорю, — раздраженно сказала ты. — Я про двух
киношных героев.
— Угу. Сходства совсем не уловила?
— Ты как-то мало похож на человека, ремонтирующего железки.
— Я имею в виду ситуацию. Треугольник. Герои... типажи.
— Пожалуй, незначительное сходство есть.
— Если тебя не устраивает
Класс
, — сказал я, — пошли,
найдем видеопрокат и возьмем
Касабланку
. Любимое кино. Ты с мистером
Нобелевская Премия Мира летишь спасать планету. Я ухожу в туман с галльским
петушком-копом.
Ты подавила улыбку; не готова меня простить. После паузы спросила:
— А Клод Рен разве гей?
— Господи, откуда мне знать?
— Не хочу ссориться, — холодно сказала ты.
— Меня устраивает.
Ты заговорила снова только в конце квартала:
— Я же не хочу возвращаться.
— Разумеется хочешь. Но подчас тебе хочется не хотеть.
— Это еще не все, — обиженно ответила ты.
— Ну ладно. Под два часа.
Ты остановилась у обочины.
— Я каждый день думаю уйти, — сказала ты. — Планирую. Но
только хочу сделать последний шаг — и ни в какую. Не могу сделать ему
больно.
Эту песню я уже слыхал —
Не Могу Сделать Ему Больно
. Первые пять лет
нашего романа она крутилась в тяжелой ротации. Мелодия ничего — стихи
отстойные. А вот каждый-день-думаю-уйти — это что-то новенькое.
— Что ты хочешь услышать? — спросил я. — Мои аргументы?
Закончились аргументы. Я шесть лет назад все вывалил.
— Не хочу аргументов. Хочу, чтоб ты понял!
Подошла молодая негритянская пара, и ты умолкла. Они шли обнявшись,
девчонкина голова лежала у парня на плече. Девчонка — в спортивной куртке
университета Майами, размеров на десять больше, чем нужно. Проходя, парень
бросил нам тихое
привет
, а девчонка скользнула взглядом и мило улыбнулась.
От безмятежности их союза рассеялось негодование, уже накрывавшее нас, и мне
захотелось невинности и простоты.
— Наверное, думаешь, у одного тебя так. — Ты чуть не
плакала. — Одному тебе трудно. Тебя оставить... как будто меня на
кусочки разрывает.
Я хотел возразить, что ты сама и разрываешь, но не мог рта раскрыть.
— Я не знала, смогу ли жить. Моррис меня касался, а мне хотелось
блевать. Теперь полегче, но... Я больше в этом мире без тебя не могу. Я не
знаю, что делать.
Столько призывов сражались за мое внимание — все они друг друга обнулили. Я
был пуст, уничтожен. Капли дождя испещряли тротуар, метили мне кожу
онемелыми точками.
Ты обхватила меня за шею, прижалась лбом. Все в тебе стало ясно и
безошибочно.
— Я люблю тебя, — шепнула ты.
В груди запылало, в голове — будто горячий дым, закипела свежая боль, и я
едва мог говорить.
— Знаю, — сказал я.
Наутро мы купили фруктов, пирожных и кофе и съели на скамейке перед аркадой
Земля радости
. Из туманной гряды спотыкаясь полз слабенький прибой. Красно-
бурые кучи водорослей усеивали пляж, точно тела утопленников под изодранными
саванами. Чайки причитали и взмывали в небеса, пеликаны подскакивали на
волнах, птицы-перевозчики четкими трехпалыми следами помечали границу
прилива. Доктрина природной гармонии получала удар под дых, если учесть
бродягу, спавшего неподалеку от волнолома. На первый взгляд — тоже куча
водорослей, но потом я заметил, что на нем длинное бурое пальто или плащ и
на рукаве — скопище пестрых бумажек, вроде офисных липучек.
Ты грызла дольку ананаса. Бриз приглаживал тебе волосы, трепал воротник, а
левая рука твоя, сложенная в мудру, лежала на колене, на бежевой ткани. Мне
чудилось, будто я застал тебя в настроении очень личном, какого я никогда не
видел, какого, быть может, не видел никто. Покой сгущался в твоих глазах, в
лепке губ, абсолютно незнакомый покой сверхъестественной глубины и
концентрации — я не верил, что он обнаружится, отвлеки тебя чужое
присутствие. Ты словно уплывала от меня, а я подглядывал из укрытия...
Я вспомнил, как следил за ягуаром, пришедшим на водопой к озеру на границе
джунглей в Гватемале, как подсматривал за пьяной девчушкой, которая сама по
себе танцевала под романс из музыкального автомата в баре Гуаякиля, вспомнил
другие проблески, внезапные, тайные наблюдения, что оседают в мозгу,
замыкают и держат остаток жизни, будто жизнь — ткань, а они — булавки, на
которых ее растянули. Вот так я и следил за тобой, попивая кофе на скамейке,
подле тебя, сокрывшись от взора твоего.
Ты положила ананасную дольку на салфетку, потянулась к пакету с пирожными.
— Ты что, не голоден?
— С возвращением.
— Я никуда не исчезала. — Ты выбрала круассан. — Вообще-то я
думала про Нью-Йорк.
— А что Нью-Йорк?
— Вспоминала... всякое.
— Какое?
— Как мы с твоими друзьями ходили в джаз-клуб. Как мы у тебя в квартире
первый раз занимались любовью... — Ты надломила круассан, откусила.
— Знаешь, о чем я сразу думаю, если про Нью-Йорк? В тот день, когда ты
приехала, мы целовались под большим дубом у софтбольного поля.
— Ой, да. — Ты вернулась туда на мгновение, опять отщипнула от
круассана. — Как в старом анекдоте... про комиков, они знают шутки друг
друга наизусть, называют по номерам, и все смеются.
— Тридцать четыре, — сказал я, а ты изобразила хохот. Посмотрела
нежно:
— Мне с тобой сейчас больше нравится, чем в Нью-Йорке. Мы наконец друг
друга узнаём. А раньше такой напряг вечно был.
— Да уж, тогда было гораздо хуже. Напряг.
— Я думаю, это еще потому, что мы старше. — Ты отряхнула крошки с
ладоней. — Я независимее... — Ты подергала меня за бороду. —
А ты волосатее.
— Я возмужал, — сообщил я. — От этого шерстью обрастаешь.
За спиной что-то загрохотало. Коренастый старик в рыбацкой панаме,
замызганной белой футболке и мешковатых шортах поднимал рифленые щиты при
входе в аркаду. Закончив, исчез во тьме; вскоре из аркады загрохотал рок-н-
ролл — сначала оглушительно, потом еле слышно. Что-то задребезжало — вроде
посуда, кастрюльки и сковородки. Мы прибрались на скамейке, пересекли
променад и вошли в прохладный полумрак аркады. Возле правой стены — дорожки
шарокатов
. Центр зала оккупировали шеренги видеоигр и силомеров,
механические оракулы,
Прихлопни крота
, прозрачные кубы с игрушечными
хваталками над россыпями дешевых призов. Слева стойка, за которой старик,
уже без шляпы, лысый и с седыми лохмами, что-то мыл и ругался.
— Как дела? — спросил я. Он скорчил гримасу.
— Еще час никакой еды. Сукин сын жаровню не помыл.
— Нормально, — сказал я. — Мы просто смотрим.
— Сдачи тож нету, — упорствовал старик. — Надо бы в банк смотаться, тады сдача будет.
В глубине аркады обнаружились штук двадцать или двадцать пять старых
пинбольных автоматов: на застекленных мордах — грудастые тетки в тряпках из
леопарда, грудастые тетки в эротичных скафандрах, грудастые тетки в
камуфляже, монстры, драконы, рыцари в космической броне, грудастые тетки в
черных виниловых шкурах убийц. Автоматы назывались, к примеру,
Королева
галактики
,
Властелин
,
Мутация
или
Темная разрушительница
. Запах
машинного масла и плесени, щелчки флипперов, океанический свет, далекий и
ясный, точно из глубин пещеры, — мир, куда я сбегал из школы, проводил
в таком убежище весь день, спал на пляже, и домой меня приволакивали копы.
От этой обстановки меня бросило в дрожь. В углу сгрудились шесть пинболов,
чьи имена значились идеограммами, тяжелым металлическим шрифтом. Даже
надпись над прорезью для монетки была выполнена той же чудной иконографией,
и, как выяснилось, отсчет очков тоже. Я накормил машину, чье лицо украшала
фуксиновая родственница медузы с гигантскими копьями в щупальцах; медузина
кузина атаковала крошечный, но злобный на вид черно-золотой космический
корабль. Я пустил шарик, понаблюдал, как он летит и прыгает, хлопается о
флипперы. Я не пытался спасти шарик — его заглотнула дырочка.
Я запульнул следующий, и ты сказала:
— Ты странно себя ведешь.
— Не странно.
— Странно. — Ты помассировала мне плечи. — Ты думаешь.
Шарик попался в круглый скат — пружина выкинула бы его обратно, однако
механизм был слишком стар, слишком хил и шарик скакал вверх-вниз, при каждом
щелчке пружины добавляя мне очки. Я выиграю, ни секунды не стараясь. Повезет
в пинболе, не повезет в...
— Старайся не думать, — посоветовала ты.
— А ты, я так понимаю, не думаешь.
— Не-а. — Ты энергично потрясла головой, словно доказывая, что
внутри мыслей нет. Наверное, так же отрицала крошечные проступки, когда была
маленькой. — Только если вижу, как
ты думаешь.
— Не могу остановиться, — сказал я. — Ничего не помогает.
Анонимные думоголики, химические препараты. Польза бывает только от...
Я выдержал драматическую паузу; ты подняла брови.
— Поцелуя, — сказал я. — Чуточку снимает.
Лицо твое смягчилось, и ты меня поцеловала.
— Уже начала?
Я еще думаю.
Ты попробовала снова. Пятнадцать секунд, и я решил, что поцелуй этот
заслужил имя — назвали же па в честь фигуриста.
— Эй! — Старик таращился с пятнадцати футов. Ноги расставил, руки
чуть приподнял, словно готов защищаться. — Ничего такого чтоб тут не
было. Хочете такое вытворять, на пляж хиляйте.
— Простите. — Ты не отпускала мою шею. Он все пялился. Потом
сказал:
— Сдачи монетами нету, есть баксы. Поиграйте в гольф, если хочете.
— Прошу прощения? — переспросила ты.
— Гольф! — Старик ткнул в сторону двери в задней стене и ступенек
за ней. — За игру — два бакса с носа. Скажете потом, сколько раундов
прошли. — Он затопотал по проходу, обернулся: —
Я
знаю, сколько времени на раунд, так что ничего там себе не
думайте.
На крыше аркады обнаружилось поле для мини-гольфа — запущенное, хотя
претенциозно оформленное. Игроку полагалось несколько преград — макетов
знаменитых здан
...Закладка в соц.сетях
