Жанр: Любовные романы
Валентинка
...ельным пальцем ты ткнула в висок, постучала. —
Тайком думаю.
Я ждал, что ты разовьешь эту, на мой взгляд, приблудную тему, но продолжения
не последовало. Крышу сносит, решил я, а может, ты пытаешься описать свою
долю страданий. Наконец ты сказала:
— Почему ты не приехал в Лос-Анджелес, когда я просила?
— В том письме пару лет назад?
— Четыре года назад.
— Уже четыре? Господи! — Я уцепился большими пальцами за карманы,
шагнул к тебе. — Слишком много всего навалилось. Книга. Сценарий. С
деньгами морока. А тут твое письмо. Последняя капля. Будто на меня со всех
сторон мчатся паровозы. Может, я прошляпил. Или боялся, что ты меня опять
бросишь и все прахом пойдет. Не знаю. А когда тебя здесь увидел, все это уже
не имело значения.
— Может... — начала ты и умолкла.
— А?
— Я хотела сказать, может, зря не имело. Но это лицемерие. Я могла
уйти, но не захотела. Я рада, что все случилось. — Пауза. —
Надеюсь, ты рад.
Я нащупал твою руку, и после символического сопротивления ты уступила.
— Понимаешь, как все запутано? — сказал я. — Ты спросила, рад
ли я, и я задумался, будет ли тебе легче уйти, если скажу да. Не хочу так
думать. Не хочу стратегом вечно... декодировать твои слова, точно, блин,
шифр. Ненавижу это!
— Просто не будет, что ни говори. — Ты разглядывала свою руку —
ту, что я держал, — будто ее требовалось постичь. — Я представить
себе не могу, как это — вернуться.
— Сказать по правде, где-то минут через пять я забыл, как это — без
тебя.
Мы обнялись, столкнулись лбами.
— Больше не ссоримся, — сказала ты, и я ответил:
— Договорились.
Ты содрогнулась — нечто среднее между дрожью и икотой — и обняла меня
крепче.
— Плачешь? — спросил я. — Не плачь.
— Я не знаю, смогу ли придумать, как быть с тобой, — слабым
голосом ответила ты. — Но мы еще увидимся. Обещаю.
— Кей...
— Я хочу быть с тобой... иногда так сильно!
Чья бы ни была вина в начале, чья бы ни была в последний раз, чья бы ни была
— теперь нас обоих погребла черная скала обстоятельств. Я обессилел,
измучился под ее весом.
— Мне поэтому и приходится с тобой сдерживаться, — сказала ты.
Я слегка отодвинулся:
— Ты сдерживаешься?
Ты кивнула, улыбнулась, но в глазах твоих стояли слезы.
— Немножко.
— Боже, помоги мне, когда остаток тебя вырвется на волю.
Ты засмеялась, и смех вытряхнул слезу.
— Давай пока забудем про всю эту мутотень, — предложил я. —
Мы ведь можем?
— Наверное.
— Тогда пошли на променад, сыграем в какую-нибудь кретинскую игру.
Может, я тебе плюшевого мишку добуду.
— Я не смогу взять его домой, — мрачно ответила ты.
— Ну, тогда ты мне добудь.
Прежде я в Пирсолле больше человек семи разом не встречал. Город напоминал
армейскую базу — войска высланы, остались одни техники. Но в тот вечер по
променаду бродили несколько тысяч человек — играли, катались на
аттракционах, заглатывали жирбургеры и сосиски в тесте. Бледные, группками,
одежда — навязчивая безвкусица: куча странных шляп, кричащих надписей,
парочек в одинаковых футболках со слоганами вроде
сексуальная бабуля
или
сексуальный дедуля
. Рок-н-ролл из аркад полемизировал с жестяной цирковой
музычкой чертова колеса. Мы протолкались через толпу и притормозили у
стойки, где давали призы, если попадешь дротиком в воздушный шарик.
Неудачно. И баскетбол не сложился, и серсо. Плюнув на карнавальные игры, мы
направились в
Землю радости
и нашли свободный
шарокат
.
Почти не бывает на свете игр проще
шароката
. Катаешь деревянный шар по
дорожке фута в четыре, наклонной в конце, шар прыгает в одно из пяти
концентрических колец. Пятьдесят очков за самое маленькое, десять — за самое
большое. Если выиграл, из щели под отверстием возврата мяча выскакивают
призовые билеты. Всем известно, что
шарокат
великолепно осваивают
первоклашки, а вот собравшиеся в
Земле радости
оказались решительно
некомпетентны. Можно подумать, они понятия не имели о механике шарокатания,
а когда оно им удавалось, они кидали то слишком сильно, то слишком слабо, то
под углом, отчего шар приземлялся на соседней дорожке. Я лет до десяти
зависал на
шарокатах
. Едва я начал кидать по пятьдесят очков, собралась
толпа, аплодисментами встречавшая каждый мой бросок. Они так изумлялись,
будто я был Майкл Джордан в ударный вечер. Они ахали и качали головами —
поверить не могли. Лицезрели единственное в жизни чудо, детям потом
расскажут — вот, мол, как-то вечером рослый бородатый дядька в
Земле
радости
задал жару. А дети будут хихикать, потому что таких гераклов не
бывает.
Ободренный толпой, я выиграл сотни билетов. Потом начал выпендриваться:
катал со спины, катал два мяча разом. Женщины визжали; дети пялились, открыв
рты. По дороге к стойке с призами люди поздравляли меня и хлопали по плечу.
За стойкой я увидел Эда и Берри. Эд пожал мне руку:
— Вот это было шоу, сынок, — а Берри спросила:
— Ты где научился так играть?
— Я в Дейтоне вырос, — объяснил я. — Мощные
шарокаты
. — Потом я спросил, откуда взялись все эти люди.
— У нас тут дел невпроворот, — сказал Эд, а Берри прибавила:
— Они в основном из Огайо. Торговая палата заключала сделки с парой городов. Любят сюда ездить.
— И мы их любим! — Эд потер пальцами, изображая наличность.
Даже старик управляющий — он обслуживал стойку с призами — проявил уважение.
— Зафигеннейшая вещь! — И он махнул на полки за спиной: — Валяй...
бери, что хочешь.
Сгибаясь под весом синей пятифутовой игрушечной обезьяны, мы вышли на
променад и зашагали к пансиону. Слухи о моих подвигах уже расползлись — люди
показывали пальцами и шептались. По дороге я наблюдал, как землистые,
дряблые уроженцы
Штата конского каштана
убого проигрывают во всевозможные
игры. Я в Огайо толком не был, но если эти парни — репрезентативная выборка,
тогда статистика домашних аварий у них, надо полагать, запредельна. Тир
опасен для жизни; у игроков в
Прихлопни крота
— координация двухлеток;
водители в
Автомобильных гонках
рулят идиотскими кругами и застревают в
перилах. Три человека гоняли пенопластовый мяч и пригибались, закрывая
голову руками, едва он летел к ним. Пожалуй, самый пугающий пример
физической недоразвитости — два пацана лет десяти-одиннадцати, на вид
спортивные, катавшиеся на скейтборде по нашей улице: они даже на доске
удержаться не могли и явно видели ее впервые в жизни.
У пляжа в квартале от пансиона стояла скамейка, и мы сели — ты слева от
меня, обезьяна справа. После увиденного на променаде я решил, что, по
пирсолльским меркам, наша шведская семейка — на низшей ступени аномального.
От берега в туман плыли четыре лодки — по-моему, ни минуты не было, когда
лодки не плавали бы туда или обратно. Хор шелестящих пальмовых листьев и
волн звучал, будто щетки по цимбалам, а когда ветер стихал, мы слышали
выкрутасы музыки чертова колеса. Твои тенниски отрастили песчаные шпоры, и
ты наклонилась их смахнуть. Обезьяна сползла на меня, мягкой, вялой головой
ткнувшись мне в плечо. Ты осмотрела кончики пальцев — не осталось ли колючек
— и притулилась ко мне. Вы с обезьяной сидели в одинаковых позах — мне стало
странно, я обнял тебя за плечи, а ее оттолкнул. Она кувырнулась со скамейки
и плюхнулась носом в траву.
— Ой, — сказала ты. — Ты ее не любишь.
Я уловил в воздухе какой-то цветочный запах, приторный, будто среди ночи
расцвел эхиноцереус, — и, словно этот аромат включил память, мы
заговорили о прошлом, о славных днях и ночах в Нью-Йорке, Мэдисоне, во всех
наших святых местах.
— Я понял, что люблю тебя, — говорил я, — в ту ночь в
Мэдисоне, когда мы толпой возвращались после ужина, я пошутил... я тебя
дразнил, что ты высокая, и ты меня хлопнула по руке. Нежно так. Но это было
как сатори. Секунду назад я на тебя смотрел и видел красивую женщину,
которая мне нравится. Но никаких особых эмоций — то есть я их не осознавал.
А ты меня ударила, и я как бы завис на твоей улыбке. Ты так улыбалась.
Застенчиво. Смущенно. Но довольно... будто тебе нравилось со мной
заигрывать. Я вернулся к себе и думал про твою улыбку... про многое. Когда
лег в постель — все, меня унесло.
— Я наверняка уже была там.
— Была одна девчонка в четвертом классе, она меня тоже колотила. Джуди
Бехтол. Пожалуй, она ко мне тоже была неравнодушна.
Ты сжала кулак, приставила к моей челюсти и сказала:
— У меня подход гораздо изощреннее, чем у Джуди Бехтол. — Ты
придвинулась ближе, моя рука соскользнула тебе на талию. — Я трудилась.
Ужины планировала, случайные встречи. Ну а что делать — ты такой был тормоз.
— О да. Признаю.
— Даже когда я сказала, что просверлю дырку у тебя в стене и заползу,
ты...
— Мы, помнится, сидели в вестибюле, и там еще какие-то люди с
конференции были...
— Это не оправдание! Что, как ты думаешь, я имела в виду?
— Мы все несколько дней не высыпались, и я сначала решил, что мне
послышалось или ты заговариваешься. Это ничего не объясняло, поэтому я
сделал вывод, что ты ума лишилась.
Мы обсудили, как бы все повернулось, ответь я тебе в тот вечер. Разговор уже
нагонял тоску. Мы могли вспоминать, говорить о банальностях, о вещах глубоко
эмоциональных, но средний разговорный план, доступный большинству близких
людей, для нас недосягаем, ибо невозможны узы подлинной дружбы и простоты. Я
воображал эту дружбу и эту простоту. Я почти ощущал атмосферу, которую эта
свобода породит, — наверное, ты что-то похожее имела в виду, говоря,
что сдерживаешься.
По улице просквозили дети на велосипедах; минуя нас, заорали. Может, гадость
какую-то, я не разобрал. Неподалеку сходила с ума запертая собака; чуть
ближе распахнутая дверь изрыгнула поток телевизионного гама.
— Что скажешь, не бросить ли нам все и не умотать ли в Бразилию? —
Я сжал твое плечо. — Дневным рейсом из Майами.
— Ладно, — подыграла ты.
— Баия... дневной рейс в Баию.
Ты склонила голову набок, задумалась.
— Хочу красивую квартиру. В доме с черепичной крышей и раскрашенными
решетками на балконах.
— Старый колониальный квартал. Ну ясное дело.
— И орхидеи в кованых завитушках.
— У нас будет Мир Эпифитов. Повсюду орхидеи.
— По вечерам будем бродить по берегу и слушать музыку, — сказала
ты. — Ты говорил, там ансамбли... которые всю ночь на пляже играют. И
розовая церковь — хочу увидеть. А днем... — Ты подергала шов у меня на
штанине. — Наверное, надо бы поработать, раз мы задержимся.
— У меня книга.
— А у меня пара докладов... — Ты сверкнула улыбкой. — Ну и
хватит работы.
Скамейку окатило светом: машина вывернула на улицу и ахнула, проносясь мимо.
Очень тихо, музыкальным шепотом, ты сказала:
— Я хочу заняться с тобой любовью.
— Здесь?
— В Байе.
Я не уловил.
— Сказка на ночь... потом в постель.
— Хочешь сказку? Сейчас?
— Не такую, как в письмах, — сказала ты. — Те слишком
сложные. Такую, как ты в Нью-Йорке рассказывал.
— Я давно не практиковался.
— Коротенькую!
— Хочешь историю, как мы занимаемся любовью... в Байе?
— Мне кажется, подходящий момент, — сказала ты. Про себя
набрасывая картинку, я думал: как странно, что мы, даже вместе, вечно
прячемся в фантазиях, в общей нашей иллюзорной жизни. Но секунды этой жизни
сплетаются неистово, образуя собственную явь, и сейчас будет так же: греза
внутри яви, внутри тумана, что сам по себе — греза внутри яви, и снова, и
снова, неисчерпаемость китайских коробочек. Я уже понимал, что в этом наше
средоточие, и сознавал: твоя любовь к историям и мое желание их рассказывать
— две стороны одного процесса, объединяющего и обессмысливающего наши
различия. Здесь, как почти во всем, я жаждал того, что, как ты надеялась,
мужчина от тебя пожелает.
— Готова? — спросил я.
— Ага!
— Полдевятого утра. Я уже проснулся и ушел. У меня завтрак с
католическим епископом и верховной жрицей кандомбле — я пишу статью о вуду,
политике или о чем там мне взбрело в голову написать. Ты после душа входишь
в кухню, завернутая в полотенце, с блюда в холодильнике берешь кусок манго.
В квартире прохладно, солнце еще не встало, но лучи бьют в кухонное окно.
Высокое, с низким подоконником, глядит на полубалкон с коваными перилами, на
перилах — лозы, белые цветы. Плитки на полу расцвечены солнцем. Шахматные —
синие и желтые. Там ты и стоишь. Откусываешь манго. Сок будто расцветает на
языке, солнце — ах, как оно гладит кожу. Ты роняешь полотенце — пусть солнце
высушит бусины воды на животе и на ногах. Мысли медом текут в голове. Но ты
не очень довольна. Сердишься: мы вечером поругались. Нет, не сердишься.
Пожалуй, расстроена. Ты хотела пойти куда-нибудь развлечься. Я не мог —
работал.
— У меня идея, можно? — спросила ты.
— Боюсь, что нет. Моя история. — И я продолжал: — Пока ты
купаешься в солнечных лучах, я возвращаюсь с завтрака. Жрица меня надула, я
выпил кофе с епископом и договорился перенести встречу. Я обломан, но это не
конец света. Ты увлеченно сушишь волосы и не слышишь, как открывается дверь.
Я вхожу в кухню из темноты коридора, из окна столько солнца — будто твой
образ спроецирован светом. Ты в нем лучишься. Прекрасная нагая королева, что
стоит на желто-синей шахматной доске. Ты стоишь боком, откусываешь манго.
Сок поблескивает у тебя на губах. И твоя грудь, линия бедер и задницы, они
расплываются в бело-золотом сиянии...
— Моей
задницы! — переспросила ты. — Не
очень-то романтично.
— Я неправильно сказал. Вот, слушай. — Я понизил голос до
баритона: — У тебя прекрасная задница, детка.
— Слишком большая.
— Твоя задница прекрасна! Вся картина прекрасна. Я вижу тебя и будто к
полу пригвожден. Будь я католиком, позвонил бы в епархию и сообщил о
видении. Я смотрю, как ты доедаешь манго, потом оборачиваешься, лениво мне
улыбаешься. В солнечном тепле ты жаркая и томная, ты рада мне... хотя еще
готова брюзжать.
Я подхожу, целую родинку у тебя на плече, прямо над ключицей. Ты говоришь:
Привет, — и прислоняешься ко мне. Моя рука скользит с твоей талии
вверх, к правой груди — пожать ее. — Ну ты нахал
, — говоришь ты.
Еще сердишься?
Ты пожимаешь плечами.
Не сержусь...
Обижаешься, да?
Конечно обижаюсь
.
Мой член через брюки тычется в тебя. Ты тянешь руку, гладишь его, прижимаешь
ладонь к моему бедру.
Это ничего не значит
, — говоришь ты и поворачиваешь голову.
Я утонул в работе, — отвечаю я после поцелуя. — И ты тоже
.
Мне до тебя далеко. Ты же одержимый!
Ну... Я вот сейчас не работаю
.
Потому что сейчас ты работать не хочешь! А вчера вечером...
Хочешь, устрою выходной?
Ты задумываешься, потом спрашиваешь:
Целый день? Сегодня?
Только дай главу закончить, ладно?
Ты смотришь холодно.
Шутка
, — говорю я.
Не хочу, чтоб ты устраивал выходной. Ты переживаешь, что небрежен
.
Пренебрегая тобой, я пренебрегаю собой
, — говорю я.
Ах, какой находчивый
.
Я же не лапшу на уши. Глупо вчера получилось. Стирал строки и печатал
заново. Если б вышел из дома, смог бы сегодня работать
.
Ясно. Хочешь провести день со мной, потому что чувствуешь себя ущербным
.
Хочешь все усложнить, да? — спрашиваю я. — Устроишь мне
выволочку
.
Я вчера весь вечер на тебя кидалась... а ты ворчал и твердил, что через
минуту придешь. — Ты надуваешь губы. — Я теряю силу очаровывать
.
Я в ответ смеюсь:
Ну а теперь кто лапшу на уши?
Ты опять лениво улыбаешься.
Требую репараций
.
Пожалуй, что-нибудь придумаем
, — отвечаю я.
Я сцеловываю капельки, что еще не высохли на твоем животе, а ты думаешь, что
мои волосы красивы с проседью, хотя в Пирсолле тебе понадобилось время,
чтобы привыкнуть. Но губы мои касаются твоих бедер, и ты сосредоточиваешься
на том, что происходит с твоим телом, на тепле, что льется из окна. Будто
солнце отрастило язык и пробует тебя на вкус там, касания и ласки посылают
крошечные волны жара от твоей...
Я оборвал фразу и спросил:
— Как мне ее называть?
— Ее?
— Ну... твою письку.
Ты смутилась.
— А
ты ее как называешь?
— В случайном обществе... вагина.
— Пожалуй, мне больше нравится
пизда
, — сказала ты, взвесив
варианты. — Д. Г. Лоренс очень нежно это слово говорит. Очень
благодарно.
— Ух ты, — говорю я. — Ну ладно.
— Подожди! — Ты перегнулась через меня, сцапала обезьяну за ногу и
посадила рядом с собой. — Я ее спасу. А то роса намочит.
— Можешь высказать свои идеи, — сказал я. — Все равно
перерыв.
— Нет, ничего. Ты уже все сказал.
Ты поправила обезьяне лапы, чтобы сидела прямо. Морда — ухмыляющийся белый
овал со швами черт. Голова свесилась — издалека обезьяна походила на тощего
синего ребенка, какого-то двенадцатилетнего мутанта в отключке.
— На чем я остановился?
— Ты говорил... что солнце отрастило язык...
— Точно. Хорошо. Крошечные волны жара бегут от твоей пизды, согревая
тебя насквозь. Ты блаженно потягиваешься, прислоняешься к оконной раме,
ставишь правую ногу на подоконник — допускаешь меня ближе. Через дорогу на
балконе крупная темнокожая женщина вешает белье. Тебе все равно, пускай она
видит нас: кто в Байе о таком беспокоится? Тебе это нравится — нравится
здешняя открытая чувственность. С самого приезда, не считая дней, когда тебе
нездоровилось, ты все время слегка возбуждена. Ты думаешь, как сильно меня
любишь. Не словами, не картинками, не воспоминаниями. Ты погружаешься в свой
разум, туда, где обитает клетка, помеченная моим существованием, ты зовешь
ее, когда хочешь меня почувствовать, а меня рядом нет, и ты вызываешь меня,
высвобождаешь внутри себя, я наполняю тебя, как сейчас наполняет тепло.
Мысли твои бурлят. Обо мне, о том, что я делаю. Слишком, чересчур, и ты
будто выплываешь из себя, душа твоя будто перегрелась — ищет передышки,
отчасти выскальзывает из тела. Ты видишь голубей на проводах. Где-то
включается самба, вырывается на улицу. Темнокожая женщина танцует на
балконе. Глаза твои закрыты, солнце золотом пятнает веки. Что-то в тебе
меняется. Сдвигается, освобождается. Ты знаешь что? Это... хотя никогда не
узнаешь сразу. Всякий раз так удивительно, так изумляет, такое огромное.
Жаркая волна, вероятность, что растет в тебе, и ты боишься, что она чересчур
вырастет, тебя перерастет, рванет взрывом.
Я делаю что-то необычное. Ты не совсем понимаешь что. Концентрируешься на
этом, отделяешь от ощущений, захлестывающих тебя, и понимаешь, что я
обхватил твой клитор губами, терзаю его, словно растапливая отвердевшую
конфету. Странно, думаешь ты. Хорошо. Тянешь руку, перебираешь мои волосы.
Рассел
, — хочешь сказать ты и слышишь свой голос, он произносит иное,
это крик, в котором отзвуки множества имен. Тебе приходится уцепиться за
подоконник, иначе упадешь... но все равно падаешь. Все запертое рвется на
волю, и ты, твоя душа, твой центр — переполнено, потеряно, мечется. Твой
живот сжимается, содрогаются бедра. Ты вновь слышишь свой голос, тихий,
дрожащий, натужный, будто освободилась песня, которую не пели так долго, а
инструмент скрипуч от неупотребления. Где-то играет музыка, по улице едет
голубая машина, а на черепичной крыше аптеки что-то отраженно вспыхивает.
Люблю, думаешь ты. Думаешь само слово. Пред мысленным взором буквы горят
ясностью. Сияют в розовом тумане, что прячет истинные очертания любви, так
усложняя веру в нее. Но теперь она заполонила все пространство в голове, и
чем бы она ни была, ты не можешь в нее не верить. Ничего больше не
существует. Ты хочешь сказать мне, но говорить не можешь, и ты мне
излучаешь. Целишь в глаза, выстреливаешь, будто лазером. Подобные
коммуникации порой возможны в грезах о Байе.
А потом все распадается, обжигающие ленты ощущений прорастают из твоего
тела, в глазах — черные радуги. Волна, что захлестнула тебя, отходит, и ты
представляешь, как отходишь вместе с ней, уплываешь за ней следом. А потом я
стою перед тобою, мой член у тебя между ног, ты думаешь, как удачно, что мы
почти одного роста, — ты всего-то становишься на цыпочки, и я уже
внутри. Ощущение слабее, чем минуту назад, но тебе нравится чувствовать нашу
слитность. Так волнует, так близко. Мысль о том, что я часть тебя, включает
у тебя в голове недомузыку, и тело твое подхватывает ритм лишнего сахара, о
котором ты забыла, который так давно держала в секрете. Белая птица
прорезает небо над крышами, что ощетинились антеннами, исчезает в сиянии —
солнце встало, светит во все наши окна, и ты загадываешь желания...
сексуальные желания. Для меня — загадываешь, что мне чувствовать. И для
себя. Ты хочешь ощутить мой оргазм внутри. Иногда тебе почти кажется, что ты
чувствуешь, и при этой мысли ты протягиваешь руку туда, где мы соединились,
и моя жизнь пульсирует меж твоих пальцев. Ты слышишь, как я говорю:
Боже
мой, я люблю тебя
, — голосом надтреснутым, будто голос жертвы в
храмовых развалинах, и столп света пробивается сквозь раздробленные витражи
на клеточный пол в Баие, и хотя ты всегда сомневалась насчет любви, насчет
ее природы, ее значения, хотя когда-то искала лекарство от нее и до сих пор
временами порываешься опровергнуть ее условности, в это утро ты с предельной
четкостью понимаешь, что она значит, и видишь только, что она проявляет в
тебе.
Я спросил, понравилась ли тебе сказка. Ты пробормотала
да
, вжалась лицом
мне в плечо, тихо сказала, что любишь меня, положила руку мне на грудь.
Будто сказочные частички — солнечные лучи, плитки, свобода — крохотными
слепящими завихрениями вертелись вокруг нас, распадаясь крапинками пустоты
на фоне мрака. Мы еще посидели молча и наконец, подчиняясь импульсу, что не
дорос до слов или жеста, бросив обезьяну — которая нам ни к чему — на
произвол судьбы, встали и направились в пансион.
Я в ту ночь мало спал, меня посещали тревожные сны, и с первыми лучами
солнца я отправился прогуляться из города, шел по пляжу, пока не набрел на
тропинку, что вилась от моря через пальмовые дебри и обрывалась возле узкого
канала, сплошь покрытого гиацинтами, — тут и там среди листьев и
багряных цветов виднелись темные заплатки воды. По берегам канала густо
росли пальметто, поперек — маленький бетонный мостик с проржавевшими
перилами, футов тридцать, не больше. С моста рыбачили высокий негр лет за
шестьдесят и загорелый до черноты коренастый белый за сорок. Оба в джинсах,
драных летних рубашках и бейсболках, оба не отрывали глаз от точек, где
лески исчезали под водой, и разговаривали трескучими ленивыми голосами.
— А мы думали, больше умников не найдется в такую рань вставать, —
сказал мне белый парень. — Ты ж не за Малышом Хью, а?
— Фри, у него багра нет, — ровным баритоном заметил негр.
— Да ну, два парняги из школы за Хью в воду ныряли же?
— Ныряли, — подтвердил негр. — Но они пьяные были. А этот
вродь не пьяный.
— Вы кого ловите? — спросил я.
— Да чтоб я знал, — ответил Фри. — Но большой, скотина.
Фунтов четыреста, а то и все пятьсот
...Закладка в соц.сетях
