Жанр: Любовные романы
Валентинка
В галлюцинаторно-эротическом триллере Валентинка выдающегося американского
магического реалиста Люциуса Шепарда журналист-стрингер оказывается
отрезанным от цивилизации таинственным тайфуном во флоридском городке и
встречает там свою прежнюю любовь. Пытаясь разобраться в своих чувствах, они
становятся свидетелями очень странных событий...
Валентинка Это — тебе
Бывают страны, что живут считанные дни, а то и считанные часы, —
мимолетное население не успевает ни распознать их, ни назвать. Нередко
страны эти сотворены туманной грядой, ураганом, бурей — любой стихией,
наученной отделять; а то их вызывают к жизни космические перекосы,
пространственные сдвиги и прочие события, которые ослиный рационализм не
даст нам удостоверить. Государственные границы побоку; до самого распада
этими странами правят особые диковинные законы, и мы уверяемся, что законы
эти логичны и верны, пускай по возвращении на родину они покажутся нам
алогичными и неверными; и едва мы их приняли, едва поддались их незаурядному
воздействию, заурядная ткань нашей жизни может исказиться навек.
Валентинов день через неделю. Почти три месяца назад мы столкнулись в такой
стране — может, ты эту встречу и не помнишь. Я не нарочно подгадал момент,
хотя трудно отрицать: день подходящий — неувязки любви отброшены, а суть
выражается незатейливо, искренними дарами и сердцевидными открытками. Все,
что я скажу, — не простое выражение само по себе, ибо оно — детальное
повествование о времени, когда мы были вместе, и о других временах, когда
делили одну широту и долготу. Но, быть может, простота формы — письмо —
выразит простоту чувства, его вдохновившего, и проберется к твоему сердцу.
К концу ноября
Естествознание
отослало меня в командировку, я оказался на
западном побережье Флориды, милях в восьмидесяти от Форт-Майерса, и тут по
радио предупредили об урагане. Конец года, для урагана поздновато, ни
малейшей приметы грядущего ненастья; однако я на всякий пожарный свернул в
первый же городок и поселился в гостинице
Шангри-Ла
— расползающейся
конструкции с закрытыми верандами, деревянными жалюзи и обшарпанными,
некогда белыми досками. Расцвет тайного мистического царства в заведении
пришелся, я подозреваю, на тридцатые, и до следующего столетия гостиница
доковыляла, ублажая дряхлых и увечных. Я кинул сумку в номер на втором этаже
— ужас клаустрофоба, промозглая конура с дешевой типовой мебелью, охряные
стены украшены парой тропических пейзажей, чей автор замечательно не владел
перспективой. В унитазе плавал гигантский дохлый таракан. Идеальная
обстановка для алкаша, по горло утопшего в жалости к себе. Этой стадии
депрессии я еще не достиг и потому не желал зависать тут дольше, чем
необходимо. Я умылся и решил прошвырнуться по пляжу.
Городок назывался Пирсолл, в честь первопоселенца Джереми Гейлорда Пирсолла.
Героя увековечили мемориальной доской перед зданием полиции размером с
Бургер-
Кинг
. Бунгало забились под пальмы. Вдоль променада — игровые аркады,
сувенирные лавки и аттракционы, по большей части запертые. Три бизнес-
квартала — одноэтажные бетонные домишки, предсказуемый ассортимент аптек,
контор недвижимости, магазинов с купальниками и адвокатских обиталищ. С
Мексиканского залива накатывал тихий прибой, нависшее небо укрывало городок
от остального мира. Ни дождя, ни ветра. Будто гигантская рука припечатала
город оловянной миской — как ребенок, изловивший занимательное насекомое.
Вблизи воздух чист, но за волноломом — мглистая полоса, и, свернув от
берега, я обнаружил, что туманная гряда отсекла шоссе футах в двадцати от
границы города. Никогда не видел так ясно очерченного тумана. Два шага
вглубь — и собственных ног не различишь.
В гостинице я раскрыл лэптоп, хотел поработать, но мне стало паршиво — я уж
решил, что заболеваю. Я как раз обдумывал, не поискать ли аптеку, и тут
услыхал шаги в коридоре. Я приоткрыл дверь — глянуть, кому еще хватило
опрометчивости поселиться в
Шангри-Ла
. Мимо прошла высокая брюнетка —
длинные ноги, походка безмятежна. Неудачный ракурс — только профиль, и то не
весь. Но я понял, что это ты. Закрывая свою дверь, я услышал, как отпирают
соседнюю. Руки сотрясало адреналиновое цунами. Каковы шансы, что это не
совпадение? Одиннадцать лет после того, как ты меня оставила и вернулась к
мужу, шесть лет после окончательной нашей встречи — и вот мы в одном
захолустном городишке, в одной гостинице, в соседних номерах? —
Господи! — Я рухнул в кресло. Кружилась голова; в горле трепыхался
пульс. Еще пара оборотов, и я повторил благоговейнее: — Господи, — и
встал. Встреча с тигром или горящим человеком ошарашила бы меньше.
Может, подумал я, это не ты.
И, клянусь, почувствовал, как ты ходишь за стеной. Я снова упал в кресло. Ты
одна пробуждала во мне звериное чутье.
Барахтаясь под грузом случившегося, какое-то время я не мог думать. Вот мы
двое — мерцаем светляками в соседних пещерках, каждый думает, что один, оба
смущены электричеством друг друга. Я решил найти другую гостиницу — скорее
опасаясь дисгармонии, чем из соображений морали. Но нет — я сидел,
проигрывая в мозгу сцены серийного нашего романа. Первая ночь в Мэдисоне.
Жизнь в Нью-Йорке. Разрыв. Эпистолярные интерлюдии, телефонные звонки.
Страстные примирения. Осознав, что бежать не собираюсь, я вышел в коридор.
Снова повело, я оперся о твою дверь. С тех пор, как ты прошла мимо, —
полчаса, не больше, а я уже развалина. Я взял себя в руки, постучал и замер,
слушая твои шаги. Ты увидела меня, и вежливое любопытство изгладилось в
твоем лице. То ли разозлилась, то ли испугалась. Радость в этом коктейле
явно отсутствовала.
— Ты что тут делаешь? — спросила ты.
— Шесть миллиардов человек. Мы обречены пересекаться. — Наверное,
у тебя шок. Я-то успел свыкнуться с мыслью, что увижу тебя снова, а ты — еще
на начальных стадиях. — Я от урагана прячусь.
— И я, — сказала ты.
Мгновение тянулось. Раздувалось. Распухало, вот-вот лопнет. Я уже решил
капитулировать, но ты заключила меня в сестринские объятия и пригласила
войти. В комнате висели морские пейзажи — очевидно, того же близорукого
художника, чье творчество наводняло мой номер.
— Я тебя едва узнала. — Ты прикрыла дверь.
— Ну конечно... борода. — Я сел у окна в кресло. — Прячет
след от пули.
Ты льдисто рассмеялась и примостилась в изножье кровати. Между нами
втискивалась тишина. Я спросил, как ты живешь.
— А... нормально.
И ты демонстративно улыбнулась, точно подтверждая нормальность, достойную
баловня судьбы. Ты спросила, как живу я. Ничего, продвигаемся.
— Ну, я... работаю, — сказал я. — Работаю.
Я не мог отвести от тебя взгляда. Время чуть тронуло кожу в уголках глаз, но
ты по-прежнему изумительно красива. Клетчатая блузка, запахивающаяся юбка.
Дорожная одежда. На правой икре, в двух дюймах от колена, — бледный
синяк с десятипенсовую монетку. Мне хотелось его коснуться.
— Пишу статью о контрабанде в Южной Флориде, — сообщил я.
Ты рассказала, что ездила на конференцию в Майами и перед возвращением в
Калифорнию решила прокатиться вдоль побережья. А тут штормовое
предупреждение.
— Я теперь в штате. Настоящий профессор. — Ты это почти пропела,
словно высмеивая бремя напыщенности. — В этом семестре всего один
класс, есть время писать... ездить.
Ты вперила взгляд в угол кровати. Все отяжелело и опечалилось. Вот-вот
спустится дух несвоевременности и трагических ошибок, что вечно правил нашим
романом, и, не умея спешно вызвать сносную катастрофу, поколдует и заставит
одного из нас испариться. Ты посмотрела на меня. Улыбка твоя мигала —
вспыхнула, погасла, вспыхнула. Погасла.
— Ужасная гостиница, да? — Ты похлопала по кровати. —
Простыни... Их, по-моему, не стирали. А в ванной дохлые тараканы.
— А в Фонтенбло древесные лягушки, — сказал я. — В каждой
гостинице Флориды — свой тотемный зверек.
Ты вздохнула, и я вспомнил твой обширный словарь вздохов. Этот я перевел
так: судя по всему, ты не вполне постигаешь, как важна чистота в гостинице.
Требовалось вернуть беседу к жизни. Мой черед?
— Может, прогуляемся? — спросил я.
Ты, конечно, не вскочила, но двигалась чертовски быстро.
Я сказал, что ты, вероятно, не помнишь Пирсолл — вернее, загадочно-
неуловимую страну, коей он стал на несколько дней. А может, помнишь. Может,
воспоминания мучительны. И потому я пишу неохотно — сомневаюсь, что история
тех дней произведет удачное впечатление. Вдруг она тебе навредит? Но все-
таки мне нужна твоя помощь — я хочу понять, что произошло с нами, что
происходит. Я прошу помощи, а если ты забыла, значит, придется рассказать
тебе все, даже самые интимные детали. Очень важно, чтобы ты признала нашу
близость, ибо сущность ее и детали я и хочу, в основном, понять; мой
единственный шанс тебя убедить — рассказать тебе, что мы делали, каковы
были, что говорили друг другу.
Темнело, мы шагали по пляжу. Ни звезд, ни луны, а грязную песчаную заплатку
у променада красновато освещал неоновый фасад аркады
Земля радости
,
сплющенной между карликовым чертовым колесом и лавкой, что летом торговала
заляпанными краской шляпами и майками. На променад вели ступеньки, мы сели
на нижней и разговорились. Вскоре ты уже смеялась, наклонялась ко мне. Один
раз я сострил, и ты коснулась моей руки. Потом стала молчаливее, не так
нежна — я понял, ты боишься меня поощрить. При знакомстве с тобой я себя
чувствовал так же. Ненормально бдителен и сосредоточен. Игрушечные волны
шлепали по берегу, в аркаде что-то электронно бибикало, теплый бриз
плескался запахами соли и жареного. Все это я вычислил уже в
одиночестве, — я видел одну тебя, ловил каждый жест, малейший нюанс
мимики.
Много лет назад ты рассказывала, что в детстве была мучительно застенчива,
боялась разговаривать и научилась изъясняться взглядом — отсюда его
выразительность. Громадные, темные, с длинными ресницами, эти глаза всегда
меня успокаивали, и могущество их возросло, когда семь лет назад меня в
Китае посадили за решетку по липовому обвинению в шпионаже и избили в
полиции, повредив мне спину. В тюрьме, чтобы отвлечься от боли в
позвоночнике, я до крови кусал себе руки. Однажды вырубился, колотясь
головой о бетонный пол, — заработал сотрясение мозга и пару дней смутно
видел. Ища менее разрушительных болеутолителей, я восстанавливал в памяти
твой образ. Я планировал реконструировать тело целиком, но, едва появились
глаза, забыл про остальное. И потом, едва в камеру заявлялась охрана, я
включал твои глаза и наблюдал, как из глубины их всплывают искорки, точно
дыхание ныряльщика с морского дна. В ту ночь, сидя на ступеньках променада,
я не мог оторваться от твоих глаз, а ты, мне кажется, взглядом гнала меня,
говорила, что ничего не будет, ничего не изменилось, — ты по-прежнему
остаешься с мужем, ты по-прежнему любишь меня.
Почти час ты болтала о студентах — о любимчиках, о проблемных — и
пересказывала новости о родителях, сестрах, домашних зверюшках. Безопасные
темы. Но потом мы коснулись старых дней. Одним пальчиком попробовали те
воды... или мне так почудилось.
— Я пару месяцев назад встретила Кэрол, — сообщила ты. —
Сейчас работает в Сан-Франциско. В издательской газете.
— Кэрол... нуда.
Я потерял следы друзей, крутившихся поблизости, когда мы были вместе, и
теперь невразумительно притворился, будто мне интересно про Кэрол. Любовь к
тебе, которую я пытался похоронить, сбросила саван и теперь бесновалась в
голове. К черту Кэрол. Единственная, кто меня интересует, — в паре
дюймов и абсолютно недостижима. Будь мы в мультике, крошечный дьяволенок
скакал бы у меня на левом плече, тыкал трезубцем в висок и вопил:
Хватай
ее!
— а с другого плеча трогательный ангелочек посыпал бы мне промежность
звездной пылью и нашептывал, что следует лелеять чистые мысли и не обращать
внимания на метаболизм, закативший тестостероновую вечеринку. Эта херня,
сказал я себе, — сама суть жалкой задроченности. Мне оставалось только
сообщить, что Кэрол я не видел много лет. Я не мог выдавить из себя такую
банальность и вместо нее сказал настоящую глупость:
— Я тебя по-прежнему люблю, знаешь.
Ты пригнула голову:
— Знаю.
Тот самый ответ, на который я надеялся.
— Прости, — сказал я. — Я... прости.
— Рассел... — Ты положила руку мне на плечо — утешила. Я
возмущенно окаменел — утешений не требуется.
— Все в порядке... Нормально. Правда. — И с напускным
безразличием: — И что вы с Кэрол?
— Необязательно про Кэрол.
В
Земле радости
кто-то врубил внешние динамики, и Боб Марли взялся
заклинать людей отстаивать их права.
— Я, видимо, слишком взвинчен и больше ни про что не могу. Не ожидал тебя встретить. Не готов.
Ты смотрела в море. Обессиленная волна тонкой пленкой пробежала до середины
пляжа, пометила финиш пенной каймой. Пауза неуклюже затянулась.
— Может, поесть сходим? — предложил я. — В Пирсолле, говорят,
отличные рестораны.
У Дэнни
... говорят,
У Дэнни
просто потрясающе.
Я узнал твой взгляд — горестный, ты так смотришь, когда пытаешься не сказать
гадость. Раньше я злился и думал, что, не трать ты столько времени, стараясь
никого не обидеть, причинила бы меньше вреда; но я понимал, что все гораздо
сложнее.
— Я не расстроена, что тебя вижу, — сказала ты. Реплика —
воплощение загадочной нейтральности.
Мне ее проанализировать не удалось.
— Я тоже, — ответил я. — Я весьма не расстроен.
За это меня вознаградили улыбкой.
— Захватывающе не расстроен, — прибавил я.
Мы сманеврировали, секунда миновала, но не отметалась вовсе. Разговор
притормаживал, становился обдуманнее, глаза наши часто встречались, будто мы
отмеряли уровень близости.
— Что будешь делать, когда тут закончишь? — спросила ты.
— Вернусь в Нью-Йорк. Опять уеду в командировку. — Я щелчком сбил
со ступеньки кусок ракушки — в цементе торчали обломки ракушечника. —
Есть один парень, джазовый музыкант... Эллиот Крейн.
Ты Эллиота не знала.
— Великолепный гитарист... у него своя студия. Мы вроде думали записать
компакт — тексты почитать, все такое. Может, этим займусь. А в декабре
книжка выйдет. Поеду как бы в минитурне.
— Замечательно!
Ты наклонилась ко мне и, по-моему, собралась уже нарушить мораторий на
касание. Ты стала расспрашивать о книге, о турне, о знакомых писателях и
киношниках, чьи имена всплывали в разговоре.
— Ты так занят, — позавидовала ты. Словно быть занятым —
недоступная цель.
— Может, после Рождества смотаюсь куда-нибудь.
— В отпуск? — Ты засмеялась. — Куда тебе ехать? Ты еще где-то
не был?
— Есть места, куда стоит вернуться.
Я бы себе по носу заехал, точно. Почему вечно так: если хочешь показать
женщине, что ты обычный парень, а не одержимый кретин, каждая фраза,
выскакивающая изо рта, звучит как светская беседа в плохом кино. Наверное,
решил я, это одержимый кретин говорит.
— Может, они изменились, — сказала ты. — Может, во второй раз
они тебе меньше понравятся.
А с другой стороны, подумал я, не исключено, что у тебя та же проблема.
Можно было развить метафору, сказать, например:
Некоторые места меняются к
лучшему
, а ты бы ответила:
Да, но их, как правило, опошляет
туризм
, — и мы бы закувыркались в абсурдной копии
монти-пайтоновской
пародии. Однако нас спасло появление трех подростков, распухших и обвисших в
шмотье не по размеру, — они облокотились на перила над нами и подожгли
косяк. Голоса хриплые и грубые. Смех — какой-то надломленный. Докурив, они с
треском открыли пару пива. Пялились на нас и говорили на незнакомом языке.
Вроде восточноазиатском. Слова раскачивались на вздохах, а в конце фразы
взмывали до взвизга. Все три парня — белые, и я решил, что язык скорее
восточноевропейский. Впрочем, и это не походило на правду.
Стало ясно, что наш дуэт их развлекает больше, чем новый раунд в
Квейк
. Мы
— трут в их самоутверждении, они певуче обращались к нам, мы не отвечали, и
они ухмылялись. Надежда на мирную беседу испарилась, и мы зашагали обратно в
Шангри-Ла
.
Вот и все воссоединение, думал я, — нечаянная встреча, бездумный
разговор, обмен флюидами, а потом — бессонная ночь в шести дюймах штукатурки
и дохлых тараканов от тебя. Но ближе к гостинице — огни ее освещали кусок
пляжа — твоя ладонь скользнула в мою. Ты не взглянула на меня, ты шла не
поднимая головы. Я, как дурак, еще с полминуты наблюдал такое положение дел
— может, думал я, тебе неустойчиво — трудно идти, надо за меня держаться.
Едва меня осенило, я загородил тебе дорогу и обнял за талию:
— Ну и куда мы движемся?
Твоя ладонь легла мне на руку, прокралась к локтю; затем ты высвободилась и
побрела к воде. Бриз ворошил тебе волосы.
Когда я был ребенком, помешанным на оружии, дядя водил меня охотиться.
Помню, я застывал безмолвным столбом, боясь спугнуть оленя, который щипал
траву по ту сторону ручья. То же самое ощущение. Стоит кашлянуть, хрустнуть
веткой — и ты рванешься в лес. Но я опасался, что напряжение заморозило твою
механику, заколодило шестерни — следовало что-то делать.
— Эй, — сказал я, подобравшись к тебе. — Что происходит, а?
— Я... я не понимаю, что делаю.
Я копнул ботинком влажный песок, отбросил кучку.
— Ты о чем думаешь? — спросила ты.
— Сейчас? Как в последний раз тебя видел. Ты меня под Рождество
навещала, помнишь? Мы еще к Кэрол ездили.
— Помню. Ты был в таком отчаянии.
— Не без причин. Ты со мной даже не целовалась. В губу клюнула, и все.
— Ты на меня так действовал. Я боялась тебя целовать.
Подразумевая, очевидно, что больше не действую.
— Если бы... — Слова твои повисли, но я примерно понял: если бы мы
в ту ночь у Кэрол занялись любовью, если бы ты бежала со мной на Бали, в
Байю, в Орегон, если б случилась добрая сотня вещей, что вполне могли
случиться.
— Если б
если бы
стали мустангами... — сказал я, заполняя
пустоту.
— У меня было б целое ранчо! — Ты скорчила печальную комичную
гримасу и одними губами прибавила: — Ну ладно.
Мы, похоже, застряли. Медленно катимся в никуда.
— А в Байе ты еще был? — спросила ты.
— После письма? Нет.
— Мне твои письма нравились.
— Лучше бы их не требовалось писать.
— Я больше всего любила те, которые с историями, — грустно сказала
ты. — Истории про нас... как мы вместе живем в Бразилии. Помнишь? Такие
прекрасные.
Темная пленка воды, очерченная пеной, пропитала пляж; крошечные создания,
вышвырнутые из глубин, спешили назад в море. Я нащупал твою руку. Ты пожала
мне пальцы и отпустила.
— Хочешь, искупаемся? — спросил я. Ты испуганно рассмеялась:
— Прости — что?
— Хочешь, я уйду?
— Нет! — И затем, уже не так твердо: — Нет... не хочу.
— Значит, если выбирать между моим уходом и купанием, ты скорее за
купание, так?
— А у меня такой выбор? — сухо спросила ты. — Боюсь, я не
захватила купальник.
Я махнул в сторону гостиницы.
— Да там все
Опасность!
смотрят. Нас никто не увидит.
С юго-востока налетела теплая воздушная волна, подали голос пальмы —
зашуршали, застучали, будто сонмище ведьм одобрительно трещало метлами.
— Нет, это вряд ли, — сказала ты.
Я исчерпал трюки, исчерпал пустой треп. Мы вместе, одни, мы вот-вот сделаем
шаг, иначе к нам примкнет тень твоего мужа и в одиночестве останусь один я.
— Ладно, — сказал я. — Не хочешь купаться...
— А ты по правде хочешь? — спросила ты. Сердито — неясно, как
отвечать.
— Я хочу
чего-нибудь, — объяснил я. — А
ты чего хочешь?
— Тебя ничто не осчастливит. — Ты бросила это, словно горсть земли
на крышку гроба.
— О счастье не помышляю.
Ветер проволок хвост по пляжу, взметнулся песок. Наверное, проступило мое
огорчение, ибо нечто ему парное мелькнуло в твоем лице — мол, да,
обстоятельства кошмарны, — и ты раздраженно, однако уже мягче,
уступила:
— Если ты так хочешь, я искупаюсь,
Я хватался за соломинки — может, этот мой несерьезный вызов еще потянет
беседу. Я вообразить не мог, что ты разденешься на общественном
пляже, — это противоречило всему, что я о тебе знал. Но ты именно так и
поступила. Расстегнула блузку, развернула юбку, сняла бюстгальтер и трусики,
как бы принужденно, хотя методичность жестов не лишала их обольстительности.
Подозреваю, в глубине души ты сознавала, что раздражение твое — отчасти
притворство, защита от вины, а может — от ее отсутствия. Но тогда я
удивился, смутился и ни о чем таком думать не мог.
Впервые глядя на тебя нагую, я лежал в твоей постели, в общежитии
Висконсинского университета, — мы встретились на конференции по
международной журналистике, ты подумывала сменить докторскую, вместо
экономики взять дисциплину, которая унесла бы тебя подальше от дома,
подальше от брака. Ты вышла из ванной в халате, а когда он сполз, глянула на
меня, точно извиняясь, — точно боялась, что я буду разочарован.
На сей раз — никаких извинений. Ты была так уверена, и нагота тебя не
смущала. Грудь полнее, пышнее бедра, но они подействовали на меня так же,
как одиннадцать лет назад. Эта белизна, длинные-длинные ноги, высокая,
тонкая талия, ты вся потрясала, опьяняла меня. Я тысячи раз о бесконечном
множестве вещей писал
прекрасный
, но в каком контексте ни использую это
слово, думая о нем, я вспоминаю тебя, какой ты была в нашу первую
ночь, — застенчивую, и пускай не девственницу технически, во всех
отношениях девственную; и еще я вспоминаю картинку, что сошла бы за
иллюстрацию к роману девятнадцатого столетия о колонистах на диком
берегу, — на фоне темных колышущихся пальм и ночи дивная обнаженная
женщина подняла руку, отбрасывая летящие по ветру волосы, и спокойно,
внимательно разглядывает бородатого мужчину, а тот, судя по ошеломленному
лицу, ничего, кроме света ее, не видит.
Твое лицо застыло под моим взглядом. Не в гневе, нет. Скорее, ты
цементировала эмоцию — то, в чем хотела царствовать. Ты выступила из туфель
и побежала к воде, плоско нырнула, грудью встретив прибой, и пропала. Я
отшелушил одежду, станцевал фигуры избавления от брюк и последовал за тобой
— погрузился в низкие буруны и поплыл изо всех сил, пока не миновал
волнолом. Вода теплая, по грудь, шелковисто черная. Видимость — около нуля.
Я вспомнил
Челюсти
. По шее проскребла дрожь. Вокруг скользят незримые
твари. Идиотская мысль.
— Кей! — закричал я.
Нашел — совсем рядом, по плечи в воде. Не улыбаешься. Я решил, сейчас ты
скажешь, например:
Ладно... теперь можно выходить?
— и опередил тебя,
спросив, не замерзла ли.
— Нет, тут очень мило, — неуверенно ответила ты. Зыбь сшибла нас
вместе. Твое тело мягко толкнуло меня — гладкое, груди скользкие. Правой
рукой я обнял тебя за талию и притянул ближе. Мой член ткнулся тебе между
бедер, и ты расслабленно прижалась ко мне, умостив голову мне на плечо.
Уступила, а может — согласилась. Новая волна снесла нас, и я чуть-чуть
проник в тебя. Я пробирался глубже, а ты что-то шептала, но тихий плеск
прибоя заглушил слова. Твое дыхание
...Закладка в соц.сетях
