Жанр: Любовные романы
Валентинка
...пело мне в ухо. Дремотное тепло окутало
меня. Пределы, позы расплылись. Наши сердца бились у меня в груди. Волны
накатывали, вздымая нас, и мы дрейфовали в летаргическом единении, пока не
обрели новой тверди под ногами. В первый раз ты испуганно уцепилась за меня,
окунув мою голову, и я глотнул соленой воды. Но вскоре ты приспособилась,
подстраиваясь к громадному движению, что обнимало нас. Я еле различал твое
лицо, но чувствовал, как твое
я
, твоя душа приближается и уже осыпается
преграда рассеянности и запоздания. Точно я занимался любовью с самим
океаном, точно залив перевоплотился в женщину, подстроил ее под меня, вселил
в нее твой дух. И скоро я отдал ей свою порцию соли. Потом мы быстро, молча
оделись. Я хотел поговорить, но ты излучала неприступность и на меня не
глядела. Мы босиком зашагали по газону к гостинице. Пожилой господин за
конторкой, нескладная пятнистая жердь в кепке
Марлинз
и подтяжках поверх
майки, механически застывшим взглядом провожал нас, пока мы, промокшие,
торопились через вестибюль. Лифт оказался не моложе ночного портье, щербато-
желтый внутри. Ты наблюдала за стрелкой над дверью — она еле ползла, отмечая
неспешные содрогания конструкции. Теперь я дальше от тебя, чем был в начале.
Перед тем, как двери открылись, ты спросила:
— Тебе этого хватит? Если только сегодня... согласишься?
— Пожалуй, нет, — ответил я. — Но что тут сделаешь?
На миг отстранившись, я заметил бы, как ты разрываешься, осознал бы, что
надо двигаться медленно. Однако я считал: твоя уверенность не уступает
моей, — и, едва мы приняли душ, уложил тебя на постель, целуя твои
губы, твою шею, твою грудь. С каждым дюймом вкус менялся. Под коленкой еще
солоновато; правый бок — цветочный после ванны; нежная кожа бедра внутри —
словно теплая ваниль. Язык мой танцевал вдоль изгибов твоей пизды, и бедра
твои приподнялись, живот напрягся. Ты с дрожью вздохнула. Я лизал
внутренности твоих губ, будто кошка лакает вдоль края миски, а потом взял их
в рот. Бархатные и влажные. Словно катаешь на языке смятую розу. Я лизнул
тебя опять, ты совсем открылась, и мой палец скользнул внутрь. Твой мускус
затопил мое горло, мои ноздри. Ты напряглась, когда я приблизился к клитору,
я решил, это сигнал — ты хочешь меня там. Второй палец нырнул внутрь, я
раскачивал ими размеренно, то и дело заменяя пальцы отвердевшим кончиком
языка, питая твое предвкушение. Ты дрожала. Крохотные сейсмические
содрогания и вибрации. Я слышал твой голос — не слова, лишь настойчивый
звук. И тут, к моему глубочайшему замешательству, ты запястьем оттолкнула
мою голову.
— Кей? — Я встал на колени. Света с улицы — как раз, чтобы тебя
разглядеть. В твоих глазах блестели слезы. — Что такое? — спросил
я, устраиваясь рядом и положив руку тебе на плечо.
Ты горестно онемела.
— Скажи, что не так, — попросил я. Ты закрыла глаза.
— Все хорошо. — Голос тихо подрагивал. Явно ничего хорошего.
В голове шевелились мысли, как в те дни, когда ты сказала, что вернешься к
мужу, но меня еще не оставила. Злобные мысли. О твоем муже, о том, как он
тобою манипулирует. Мысли, вырастающие из бессилия, из мощной энергии, что
захлестывала меня и требовала высвобождения, — толку от нее никакого,
хранить ее бесполезно.
Может, мне уйти?
— спросил я. Ты покачала головой,
прижала мою ладонь к своему плечу. Я обнял тебя, и ты повернулась
спиной, — я обнимал тебя, как ребенка, близко и тесно, став убежищем, в
котором ты — довольно скоро — уснула, спасаясь от вины или еще каких
фантомов, что довели тебя до слез.
Я устал, но разум бодрствовал и все искал разгадку, что объяснила бы ночную
неразбериху, все размышлял, что случилось, что это значит, куда
заведет, — никчемная беготня по мучительному, тревожному кругу. Мне
хотелось нарушить границу спящего твоего сознания, постичь тайну, которую ты
хранишь, и, может, узнать тайну, что столько лет нас разлучала. Я хорошо
тебя знал, знал, как никто, и не мог понять, что держит тебя в браке, если
учесть все, что ты говорила о нем, о его бесстрастности. Твои доводы (
Я о
нем беспокоюсь
;
Я стольким людям сделаю больно
и т. д.) —
нормальные, разумные доводы, но ничего они не объясняли пред лицом очевидных
твоих страданий и жизни, которую ты называла
бесцветным кошмаром
. И я
пришел к выводу, что на каком-то критическом уровне ты, видимо, не доверяешь
мне — и этому я тоже хотел найти причину. Вот эти минуты. Кругами, кругами,
не в силах остановиться. Довольствуясь объятиями, но истерзанный
недовольством. Я уснул, когда небо уже серело, я слышал чаек на взморье, они
визгливо ссорились из-за рыбы, и мысли мои растворились в эссенции печали и
изнурения.
Утром, когда я проснулся, тебя в номере не оказалось. Я подумал, что ты,
наверное, улизнула и арендованная машина уже на полпути в Майами. Потом я
заметил твой чемодан — полегчало, однако я понял, что нужно готовиться к
твоему отъезду. Через десять минут ты вернулась.
— Телефоны сдохли, — сообщила ты, кладя сумочку на комод. —
Даже сотовые. Какие-то возмущения в атмосфере. — Ты села в кресло у
окна. — И дороги тоже все позакрывали. — Ты расстроилась, хотя
меньше, чем могла бы.
— Ураган? — спросил я, и ты мрачно кивнула. — А как же
дождь? — Я сел. — И ветер. Ты слышала ветер?
— Портье говорит, все разрушения — к северу и к югу от Пирсолла.
— Странно. Не думал, что ураганы так умеют. — Я щелкнул
выключателем у кровати, лампочка вспыхнула.
— В городе свой генератор, — сказала ты.
— Это портье сказал?
Снова мрачный кивок.
— Говорит, мы тут еще дня на два-три можем застрять.
Снаружи промчался мотороллер — точно расстегнули молнию, выкрутив звук до
максимума. Потом воцарилась тишина.
— Ты в порядке? — спросил я. Ты глянула озадаченно.
— Ночью, — объяснил я. — Когда мы занимались любовью...
Вроде бы сумерки мелькнули в твоем лице, но ты с ним справилась:
— Все хорошо.
— Я что-то не то сделал?
— А, нет. Это просто...
Ты искала правильное слово.
— Да ладно, — сказал я. — Если ты в порядке...
— ... проблема контроля, — договорила ты. Никакого смысла я в
твоем ответе не уловил. Я был уверен: дело в твоих кандалах, в пепельном
призраке мужчины, за которого ты вышла замуж, — он укоризненно простер
к тебе эктоплазменный палец. Но я понимал, как проникала в тебя вина, —
я знал, что вина твоя будет хитроумна.
Новая тишина уже взяла курс к нам.
— Может, позавтракаем? — предложил я. — За едой и поговорим.
Еще секунда ненастья, а затем ты выпустила двадцати пяти ваттную улыбку.
—
У Дэнни
, — твердо сказала ты.
— Не переживай. Мы спасемся — у меня таблетки есть. — Я скинул
ноги с кровати. — Только в душ нырну.
В то утро в Пирсолле проснулись немногие, и
У Дэнни
, который наверняка
зависел в основном от проезжих, обслуживали всего трех клиентов: пару за
тридцать и их малолетнюю дочь. Две официантки сидели за дальним столиком,
курили и читали таблоиды. Когда нам принесли еду, я поймал себя на том, что
наблюдаю, как ты намазываешь маслом тост. В исполнении твоих рук любой жест
грациозен. Они сами себе элегантные леди с длинными пальцами. Просто созданы
для того, чтобы вплетать печаль во время. Я помнил, как они меня касались.
Официантка, мясистая девка в буро-бежевой униформе, причалила к нашей
кабинке, хлопнула жвачным пузырем и осведомилась:
— Ну, как делишки?
— Чудесно, — сказали мы оба.
— Сандвич — прямо картинка из меню, — сказал я, когда официантка
побрела дальше. — Может, тут еду аэрографом обрабатывают.
Ты вежливо рассмеялась — ложечка звука.
За окном прогромыхал побитый белый пикап, в кузове клекотали неопрятные
парни, за пикапом тянулось черное перо выхлопа. Малышка заплакала, а
повариха вышла из кухни, облокотилась на кассу и страдальчески уставилась на
туман, вялые пальмы и свинцовые воды залива.
После долгой паузы ты рассеянно сказала:
— Я тут ничего сделать не могу. — Не знаю, поняла ли ты, что
заговорила вслух. Ты куснула нижнюю губу — стыдливая гримаска, ты вдруг
стала очень молодой, — и вопросительно посмотрела на меня.
— Да, — ответил я, не желая выдать ликования. — Думаю,
ничего.
Ты отрезала кусок омлета.
— Когда откроют дороги, мне придется...
— Я знаю. Справлюсь, — сказал я.
Ты пожевала, проглотила, потом спросила бодро:
— С чего начнем? — Вспыхнула и прибавила: — Идиотский вопрос.
Мы доели, подошла мясистая официантка с чеком.
— А чем в Пирсолле заняться? — спросил я ее. Она неприязненно
вылупилась.
— Забавный ты малый, — сказала она и поплелась к товаркам по
ресторанному заточению.
— Надо гостиницу поменять, — довольно твердо объявила ты.
Настойчивость твоя несомненно зиждилась на дохлых тараканах.
— Здесь может не оказаться другой.
— Я на въезде видела
ПриюТур
.
— В
ПриюТуре
тараканам вход не воспрещен.
— Хоть простыни будут свежие.
— Это ненадолго, — заметил я.
В десять утра, опустив серые портьеры, мы стояли в искусственных зеленоватых
сумерках посреди номера в
ПриюТуре
и обнимались. Я расстегнул твою блузку,
отцепил крючок на бюстгальтере. Ты улыбнулась, точно робкая
обольстительница, и подняла руки, чтобы я стащил бретельки. Груди твои
умостились в моих ладонях. Вся наша одежда перетекла на пол. Вскоре ты была
уже готова, приподнялась на цыпочки, впустила меня. Я обхватил твои ягодицы,
притянул тебя ближе. Ощущение твоего тела опьяняло — такое великолепное,
такое знакомое. Я потерялся в твоем тепле, в твоем аромате, мне казалось, мы
сливаемся. Два пламенных духа — вместе уплываем в один космос.
Интересно, сколько раз мы занимались любовью? Точно не вспомню, ибо многие
наши встречи длились долго и совокуплений охватывали множество. Даже если я
отмеряю щедро — все равно не так уж много. Определенно меньше, чем мы
занимались любовью с другими. И все же эпизоды эти созвездиями высвечиваются
в небе пустых интрижек, а некоторые даже достойны собственных небес. То утро
в
ПриюТуре
Пирсолла заняло свое место в пантеоне, оно взлелеяно там, где
обосновались швейцарские шале, номера в
Красной крыше
и мотели
Бест
Вестерн
, и каждая такая встреча замечательно преодолевала окружение. Меж
нами оставались преграды, но сейчас они неважны, и вместе мы стали
существом, которым неизменно становились, ложась и видя друг друга так
близко, что различия, преграды, само понятие о расстояниях представлялись
элементами географии страны, оставленной далеко позади. Слова, что ты
говорила мне в страсти, — это слова, что я сам бы сказал, ты произнесла
их за нас обоих; и, укладывая тебя сверху, поворачивая боком, я воплощал
механические принципы единого нашего желания. Ничто не совершенно. Ни
предмет, ни действие, ни идея. И все же в великолепной простоте и могуществе
нашего союза мы были совершенны, мы оба чувствовали, как другой целиком
отдается расплавленному забвению, в котором мы недолго жили. Помню, играла
музыка, но не было никакой музыки, только шепот и дыхание, а фоном — гул какой-
то гостиничной машинерии, чьи циклы приобрели сложность и глубины раги.
Помню нежное белое свечение вокруг нас — должно быть, несуществующее, или я
не знаю, откуда оно взялось, разве что, быть может, кожа наша пылала или
отпотевала меланином. Что было, что возникало из нас, чем мы были тогда, я
не вспомню. Создание любви живет вне памяти, в абсолюте. Я запомнил только
его цвета.
Позже, днем, мы уснули, а проснувшись, я увидел, что зеленые сумерки не
сменили оттенка. Я потянулся, зевнул и заметил, что ты лежишь на боку и
разглядываешь меня. Я перевернулся и тебя поцеловал.
— Еще поспишь? — спросил я.
— Нет. Я...
— Что?
Ты покачала головой, словно то, что делаешь ты или чувствуешь, —
невыразимо. В твоем лице поселилось счастье, но я знал — это лишь смена
погоды. Я приподнялся на локте, пальцами пробежал по твоему телу, растопырил
пальцы на бедре.
— О чем ты думаешь? — спросила ты.
— Мантру повторяю.
Ты потянулась будто бы меня ущипнуть:
— Скажи!
— Я думал, какое у тебя лицо, когда я в тебе.
— Какое?
— Словно ты пытаешься что-то расслышать. Голос. Музыку. Словно тебе
плохо слышно.
Ты зажмурилась.
— Не вижу.
— Довольно глупо выглядишь.
— Вот это больше похоже на правду, — засмеялась ты. Моя рука
скользнула меж твоих бедер — кожа влажная. Ты сжала ноги, поймав мои пальцы.
— Еще горишь? — спросил я.
— Не-а. — Ты расслабила ноги, сжала опять. — Как бы светится.
— Ну так и есть. Вижу луч. Там кто-то заперт. Ты игриво меня чмокнула.
— Может, они в опасности, — сказал я. — Надо проверить.
— Уже напроверялся. Ты теперь, наверное, знаешь все мои закоулки и
трещинки.
— Училки так не говорят.
Мы задремали снова, улегшись ложечкой, и через час, когда я проснулся, не
переменили позы. Я вновь отвердел, и в полусне ты разрешила войти в тебя —
такое стерильное слово для столь чистого приятия. Я сам толком не проснулся,
и оттого близость казалась примитивной, будто чресла мои направлялись не
сознательным желанием, но законом природы. Вот мы — просто два инертных
тела, что столкнулись и покачиваются на одной волне. Почти успокоительный
секс. Наконец я перекатился на спину. Световые вспышки кололи тьму под
веками. Остатки мысли несло в никуда.
Ты заерзала, повернулась на живот, ткнулась подбородком мне в бицепс.
— Ты не кончил.
— Не-а.
— Я хотела, чтоб ты кончил.
— Все нормально, — сказал я. — Ну, понимаешь. Духом крепок,
но...
— Плоть слаба?
— Не слаба. У нее перерыв.
Ты поцеловала меня в лоб, в губы, а потом я почувствовал, как ты гладишь
меня, возрождая эрекцию.
— Что-то я не вижу перерыва, — сказала ты.
— Ты чего хочешь?
— Поиграть. — Пальцы твои сжались. — Ничего?
— Ммм-мм.
— То есть да?
— Ага, я переживу.
— Я так и подумала.
Ты встала на четвереньки, груди твои раскачивались подле моего члена, и он
терся о них, скользил меж них... голубиные ласки. А потом ты обхватила меня
губами. Прежде за тобой не водилось такой храбрости. Я мимолетно подумал —
может, другой мужчина изменил твои привычки, — и я позавидовал всем
воображаемым любовникам, с которыми вместе населяю ныне твою сексуальную
историю. Я потянулся к тебе, предупредил, что сейчас кончу, — я не
знал, того ли ты хочешь. Ты перехватила мою руку, наши пальцы сплелись. Губы
твои сжались, заскользили вдоль меня; язык обвивал меня, и настоятельность в
паху сгустилась в насущность. Может, зависть и смута виноваты — вопль мой
прозвучал неестественно хрипло и уродливо, точно одинокая голодающая тварь
восхваляла великую добычу, отрытую на бесплодном поле.
Я притянул тебя ближе, и мы лежали переплетясь в зеленоватом сумраке. Целуя
тебя, я ощутил собственный теплый вкус на твоих губах. Минуты замедлились.
Белая постель плыла. Мы лежали умиротворенные, и я снова таял в тебе. Куда
ни глянешь, нет конца счастью или времени. Надежда и отчаяние — в идеальном
равновесии. Крошечные тревоги копошились вокруг главной мысли, точно птицы
кружат над островом: что за материя в нас не умирает без воздуха и света,
вновь и вновь яростно живет, бестрепетно возрождаясь? Потом мысль улетела на
юг. За окном взвизгнул ребенок. В коридоре бомкнул лифт. Мы спали в
прохладном светящемся центре мироздания. Все страхи побеждены. Вся наша
мучительная жизнь испарилась.
Следующие два дня и две ночи мы редко покидали безымянную комнатку с
запертыми окнами и мертвым холодным воздухом. Мы украсили ее сброшенной
одеждой и пакетами из-под бутербродов, но комнатка так и не приобрела ни
живости, ни обаяния. Разве что ей хватало норой пристойности исчезать, не
становиться нам тюрьмой. Мы нуждались в уединении — чтобы заниматься
любовью, но еще — чтобы вновь знакомиться и говорить. Мы предавались
воспоминаниям, мы рассказывали, чем занимаемся. Но в основном — шутили,
заигрывали. Наша панацея. Размягчались шрамы там, где нас оторвало друг от
друга, я чувствовал, как растекается новая ткань, как она взрослеет,
укрепляются новые нити между нами.
— Помнишь фотографии — ты присылала, когда у меня болела спина? —
Я лежал на животе, моя рука — на твоей груди. — Ты прислала такую... ты
на ней в красном топе. Один топ. Ты в кухне, улыбаешься и выставляешь ноги.
— Угу, — блаженно ответила ты. — Тебе же понравилось.
— У меня стоял неделю.
— Наверное, я того и добивалась. Хотя не думала в клинической
терминологии.
— Может, думала, но не сознавала. — Я перевернулся и положил
голову тебе на плечо. — А трусы ты надевала под топ?
Ты покосилась лукаво:
— Не скажу ни за что.
— Я так и думал.
— Почему?
— Ты так улыбалась... на снимке. Ты, пожалуй, нарочно
сфотографировалась, чтоб я спросил.
— Мо-ожет быть! — Ты пропела это на двух нотах.
— Я думаю, нет.
— Что нет?
— Не надевала. Ты смущалась... немножко. Будто впервые снималась в
мягком порно. По-моему, ты не настолько замечательная актриса — ты бы так не
притворилась.
Ты изобразила ужас:
— Ты не ценишь мой талант?
— Детка, — хрипло сказал я, изо всех сил изображая Тома
Уэйтса, — талант бывает у всех. Не это важно.
— А что важно?
— Что сейчас ты без трусов.
— У меня больше нету! — Ты глянула так серьезно, будто сейчас
возьмешь с меня клятву. — Нам придется стирать.
— Что — прямо сейчас? — удивился я.
Ты потянулась — ленивым котенком свернулась в клубок и одновременно
коснулась пальцами моей щеки, словно игрушечной мышки: нравится, только
устала бегать.
— Не-е, — сказала ты. — Потом когда-нибудь.
Пока ты спала, я пережил нежданный разлом мироздания — из тех, что дают
постичь суть. Я будто смотрел вдоль коридора твоей жизни — мимо карьеры-брака-
любви, мимо легенды о юности в келье и детстве сказочной принцессы, мимо
мгновений с витражами в окнах и других мгновений с заколоченными дверями,
мимо вечерних платьев, мини-юбок, университетских мантий, мимо тика и
норова, ерундовых неполадок, мимо бессмысленных поступков, что пытаются нас
прояснить. Увидев тебя так, как ты предстала бы перед Богом, будь он
создателем крошечных тонких механизмов и пожелай осмотреть свою работу,
наклонившись к станку с лупой ювелира, — я осознал, что твой методичный
путь от ребенка к школьнице, затем к студентке, жене, женственности испорчен
вторжением одинокого мутанта: меня. Отсюда я углубился в анализ бесцельности
и невоздержанности собственной жизни, увидел себя несообразным и ничтожным.
И, едва ты заворочалась, потянулась, я заговорил о какой-то фигне, надеясь
причудливым ее обаянием тебя поразить, внушить тебе, что пылкий,
неискушенный дух, в который ты влюбилась, еще жив, будто сам я считал, что
его нет и никогда не было.
— Хочешь знать мою теорию индивидуальности? — спросил я.
Твой ответ пробормотала подушка.
— Знаешь цветовые кольца? Картонные такие, с цветными пластиковыми
панельками... они в клубах бывают, их крутят перед прожекторами?
Индивидуальности — как цветовые кольца. Чуть сложнее, но принцип тот же.
— Надо опубликовать, — сухо сказала ты. — Гениально.
— Понимаешь, мы все рождаемся с определенными цветами. Может, те, кто
различает ауру, эти цвета и видят. В общем, большинство людей — если их
устроит аналогия, — сочли бы, что цвета можно мешать. Загрязнять. А это
не так. Их можно уничтожить, панельку разбить. Но если она целая, цвета
останутся с нами. Короче, — я потер твое бедро, точно полируя волшебную
лампу, — я пришел, дабы сказать тебе, что все твои цвета нетронуты.
Ты мигнула, не отводя глаз.
— Дофрейдистская теория, — пояснил я. — Гностическое такое
толкование.
Ты кончиками пальцев коснулась моего подбородка, словно проверяя, взаправду
ли я здесь. И как-то смутно встревожилась.
— Что такое? — спросил я.
— Ничего.
Вглядываясь в твое лицо, я пытался угадать проблему.
— Я знаю, — сказал я. — Старая песня про то, что мы слишком
разные, жить вместе не можем. Интеллектуально несовместимы. Типа у тебя
А
плюс Б помножить на коэффициент неизвестной бета
, а у меня всякая чушь —
раскидываю магические зерна, чтобы разузнать вражеские секреты.
Я говорил, а ты качала головой.
— Тогда что... в чем дело?
— Ни в чем, — затухающим голосом сказала ты, по-прежнему глядя на
меня.
Я решил возобновить разговор, но потерял нить.
— На чем я остановился?
— Про магические зерна? — Голос валиумный, издалека.
— Нет... до того.
— Не помню. А! Про цветовые кольца?
— Да, точно.
Мне уже не хотелось ни в чем тебя убеждать. Плохо, что я так в себе
неуверен. Я давным-давно обнаружил корневую причину — жестокий
родитель, — но часто забывал ее талант подрывать и обесценивать. Вот,
скажем, цветовые кольца. Разумеется, я гнал пургу, но она все-таки
характерна для моего мировоззрения, для интеллектуального аппарата, который
я поспешно ваял из полупонятного, компенсируя недостаток формального
образования, — трепливый дикарь, коему срочно требуется сойти за
цивилизованного. И тем не менее я выставил все пародией, причудой, ибо
подозревал, что всякое слово мое и поступок есть подлог. Любое достижение —
шутка, сыгранная с реальностью. Ты же, напротив, считала, что каждое слово
твое и поступок — хотя бы попытка правдивости. Не в том дело, что ты не
врала. Но ты так неколебимо верила в свою природную честность, что едва дело
доходило до серых зон, до ситуаций, когда ни за что не поймешь, правда ли
движет тобою или нет, — в таких случаях ты предпочитала верить, что
твои суждения правде соразмерны. Достойный способ жить, — я завидовал
тебе, хотя мне это твое качество причиняло немало боли.
Я снова спросил, что тебя тревожит. Ты положила мне на щеку ладонь и
сказала:
— Про тебя — ничего плохого... честно. — Твои глаза остудили меня,
и печально, тихо, так, что даже я не мог не поверить вовсе, ты прибавила: —
По-моему, ты удивительный.
На второй вечер в
ПриюТуре
мы сидели рядышком на кровати с лэптопами.
Вероятно, изображали нормальность. Играли в домик, притворялись, будто живем
жизнью, в какую должны перерасти наши отношения. Ты писала заметки для
доклада о ядерной политике. Я увлекся было статьей, но потом заскучал и
перешел к собственным записям, среди которых была и такая:
Всякий раз, лежа подле тебя, я думаю о детях, что натягивают одеяло на
голову, строят теплый тайник, где чересчур возятся, где на крошечное
пространство слишком много рук и ног. То есть — пока не приспособимся. С
этой минуты пространство, которое обнимает нас, сразу бесконечно мало и
бесконечно велико — плотная ширь, где мы сплелись, точно любовники в
космическом яйце.
— Это не твоя статья, — сказала ты, заглядывая в мой экран.
Ты потянула на себя мой лэптоп, я не отпускал.
...Закладка в соц.сетях
