Жанр: Любовные романы
Эммелина
...зающим ей душу фальшиво-
сердечным тоном. — Как тебе в шлихтовальной?
— Все хорошо, — ответила она, стараясь говорить спокойно и кивая
девушкам. — Я только... Я забыла одну вещь...
— Ну, что же. — Он помедлил. Хотелось обойтись с ней по-хорошему,
но как-то не получалось. — Тогда до свиданья.
Она в отчаянии смотрела ему вслед. Вдруг подступила слабость и стало ясно,
что до пансиона ей просто не дойти. Машинально потянув на себя ручку двери,
она остановилась на пороге шлихтовальной. Мистер Уайтхед, учитывая
выработку, записывал показания установленных на станках счетчиков.
— Что-то случилось, Эммелина? — спросил он участливо.
— Нет, — покачала она головой, но тут же не выдержала и
разрыдалась.
Мистер Уайтхед отложил журнал и подошел к ней.
— Что с тобой? Тебе чем-нибудь помочь?
Голос звучал так мягко и утешающе, но ее было уже не утешить, ведь она не
могла рассказать ему про свое горе.
— Может, тебе... Да ты где живешь?
— У миссис Басс.
Вопрос испугал ее, и она даже соврала бы, если б не знала наперед, что это
бесполезно.
— Гм-м. Да, она, пожалуй, человек неподходящий... Ты ведь не можешь поговорить с ней по душам?
— Она не любит меня.
— Ну, это беда небольшая. Не ты первая, не ты последняя. Мистер Уайтхед
улыбнулся. Она была благодарна ему за попытки подбодрить, но притвориться,
что это ему удалось, не могла.
— Может быть, ты хотела бы поговорить с миссис Уайтхед? Наши дочки —
примерно твои ровесницы, и может быть... миссис Уайтхед — мать, а тебе
сейчас просто необходимо материнское участие, и раз уж ты далеко от дома,
беседа с миссис Уайтхед...
Но ей нужна была именно ее мама, которой она могла бы... Но только что
начавшую формироваться мысль забила неожиданно другая. Кто-то внутри ее
крикнул, что никогда она не посмеет рассказать маме о мистере Магвайре. Ни
слова, ни за что, никогда! Понимание этого вызвало еще никогда не испытанное
чувство безграничного одиночества. Если нельзя рассказать о нем маме,
значит, она в самом деле одна на свете и ничто никогда не сможет этого
изменить.
— Спасибо, — проговорила она наконец, едва шевеля сухими
губами. — Вы очень добры.
— Вот что я скажу, Эммелина. Я должен переговорить с миссис Уайтхед.
Завтра воскресенье... — Что ж, если он пригласит ее домой, она пойдет.
Побыть в семейном кругу приятно. — Так вот, я переговорю с миссис
Уайтхед, и, думаю, в понедельник... ты сможешь поужинать не в пансионе, а с
нами.
Эммелина вежливо кивнула. Рассудок, еще недавно сжимавший большую половину
марта и апрель в какие-то несколько часов, превращал теперь в пропасть время
с субботнего вечера до понедельника. Между краями пропасти лежало Пасхальное
Воскресенье.
Мистер Уайтхед снова взялся за журнал. Она понимала, что нужно уйти, но
дорога до пансиона представилась ей столь же долгой, как время до
понедельника. Он сделал последнюю запись и поднял на Эммелину глаза:
— А может, прямо сейчас пойдем к нам?
Эммелина что-то пробормотала в знак благодарности. Конечно, она пойдет, но
вот что скажет миссис Басс, если она не явится к ужину?
Мистер Уайтхед убрал журнал, погасил лампы и взялся за пальто.
— Но как же миссис?..
— Не беспокойся. Один лишний рот за столом — не в тягость.
Он закрыл дверь, и они вышли с фабрики. Хотя Эммелина имела в виду не миссис
Уайтхед, а миссис Басс, она не стала снова затрагивать эту тему, боясь, что
мистер Уайтхед рассердится, если она попросит зайти по дороге в пансион. На
улицах было уже почти пусто, лишь изредка мелькала в темноте фигура
прохожего. Проходя мимо пансиона миссис Басс, она взглянула украдкой на
мистера Уайтхеда в надежде, что он вдруг сам догадается зайти и предупредить
хозяйку. Но он не предложил этого, а она не решилась отстать: одна без него
она вряд ли нашла бы его дом, а ждать ее он бы не стал. Ее страшила сейчас
любая дорога, казалось, в любом новом месте она непременно заблудится и
никогда уже не выберется назад.
Дом мистера Уайтхеда, с виду небольшой, квадратный, кирпичный и не такой
богатый, как особняк Магвайров, стоял на углу улицы, занятой фабричными
корпусами. При ближайшем рассмотрении оказывалось, что он не так уж и мал и
уютен. Принадлежавший дому просторный участок обнесен был деревянной
оградой. Мистер Уайтхед провел Эммелину на кухню, где у плиты стояла
высокая, почти с него ростом женщина и что-то спокойно помешивала в огромном
котле, до края которого матери Эммелины было бы, вероятно, даже не
дотянуться. В отличие от миссис Басс, миссис Уайтхед была не столько
крупной, сколько крепко сбитой. Платье — чуть ли не домотканое, во всяком
случае, из очень простой материи.
— Знакомься, Филомена. Это Эммелина Мошер. Она уже несколько недель у
нас в шлихтовальной, а сегодня с чего-то повесила нос. Наверно, скучает по
дому, и я привел ее к нам поужинать.
Миссис Уайтхед просто и спокойно поздоровалась, чем очень обрадовала
Эммелину. Такая манера была ей сейчас приятнее любых сочувственных слов.
Мистер Уайтхед вышел из кухни, оставив ее с женой и дочками, Гейл и Эми.
Девочки, помогавшие матери в стряпне, были примерно ее ровесницы, приятные и
дружелюбные, почти такие же высокие, как мать, и очень хорошенькие. Они тут
же стали расспрашивать Эммелину о ее доме, о пансионе, о фабрике. Младшая из
сестер, Эми, была на год старше Эммелины, окончила уже школу и очень хотела
пойти работать на фабрику. Но родители не позволяли. Слушая, как она с жаром
объясняет, что, безусловно, справится с работой, Эммелина невольно вспомнила
Флорину. Эми решительно не представляла себе, каково это — встать на рабочее
место еще до света и уйти с фабрики, когда уже темно; провести целый день на
ногах, да к тому же и вдыхать удушливый, сладковатый запах крахмала, от
которого разве что наизнанку не выворачивает. Ей виделась только приятная
сторона дела — возможность вырваться из дома и получать при этом массу
впечатлений. Эммелине было четырнадцать, Эми — пятнадцать. Глядя на нее,
Эммелина почувствовала себя усталой и старой. Мысли снова и снова
возвращались к Флорине, хотя перед тем она долго не вспоминала ее. Что же с
ней все-таки стало? — думала Эммелина, в то время как Эми и Гейл
болтали, перескакивая с предмета на предмет и изо всех сил стараясь, чтобы
Эммелина почувствовала себя как дома. Хотя теперь это было уже совершенно
бессмысленно — слишком поздно!
Слишком поздно, упорно крутилось в мозгу, но что это значит, она не совсем
понимала. Слишком поздно теперь для Флорины, где бы она ни нашла приют.
Ничто уже не поможет бедняжке, оказавшейся — в ее возрасте — с тремя
малолетними на руках. И как только она могла забыть о ней так надолго? Этим
и страшен Лоуэлл. Никто ни о ком не думает. Ты как в пустыне, хотя вокруг
сотни людей. А единственный человек в мире, который по-настоящему нужен,
проводит целые дни отделенный всего лишь пролетом лестницы, но ничего не
знает или — еще того хуже — не хочет знать о тебе. Эта мысль вызвала у нее
паническое состояние, с которым было уже не совладать. Притворившись, что ей
нужно выйти, она, как могла, попыталась успокоиться: прошла за угол и там,
прислонившись к стене и зная, что ее ниоткуда не видно, подняла голову к
небу. Погода была слишком холодной для апреля, но она этого просто не
замечала. А кроме того, уже довольно давно, с тех пор, пожалуй, как она
перешла в шлихтовальную, холод не досаждал ей, наоборот, был приятен. Там и
здесь еще лежал снег. Не будь он грязным, она зачерпнула бы его в обе
ладони, прижала к щекам. А очутись она сейчас в лесу, в Файетте, стянула бы
с себя платье. Оно такое тесное, так жмет.
Какая-то мысль неотвязно преследовала ее и не давала покоя. Может, она была
связана с Флориной, а может быть, с беспокойством по поводу миссис Басс?
Напрягшись, Эммелина вдруг почти поняла, что, кроме долга перед семьей,
заставляет мистера Магвайра так тщательно избегать ее.
Да он от нее прячется — это сделалось вдруг пронзительно ясно.
Должно быть, он сердится на нее. Ведь если бы у семьи изменились вдруг планы
и они отказались от поездки в Бостон или случилось что-то другое, из-за чего
нельзя увидеться, он так и сказал бы. Ей нужно было услышать хотя бы какие-
то несколько слов, в конце концов, вот уже много недель она жила одной
только надеждой. Ей было физически тяжело в шлихтовальной, чудовищно одиноко
из-за того, что не с кем поделиться тайной, но так или иначе она
справлялась. Надежды ей достаточно. Но без надежды... без надежды...
Она устало побрела к дому. Почти вся семья сидела уже за большим кухонным
столом. Теперь здесь были и мальчики. Не мальчики, а скорее красивые рослые
юноши. Один из них был уже мастером в ремонтной, работал в корпорации
Мерримак
. Эммелину усадили рядом с ним, и он сделал попытку-другую вовлечь
ее в разговор, но она слишком стеснялась: чувствовала, что правильнее всего,
по возможности, вежливо уклониться от любых ответов на вопросы о себе, и
была слишком занята своими мыслями, чтобы самой о чем-либо расспрашивать.
Когда после ужина — женская часть семьи расположилась в гостиной у камелька,
а она сидела позади всех, отодвинувшись, сколько могла, от огня, —
раздался громкий стук в дверь, Эммелина даже не удивилась. Миссис Уайтхед
пошла открывать, и почти сразу в комнату долетел пронзительный крик миссис
Басс.
— Прошу прощения, Филомена, но я очень беспокоюсь об одной из живущих у
меня девушек. Она работает у Ричарда, сегодня не пришла к ужину, и это уже
не в первый раз.
Что за ложь! А может быть, правда? Эммелина ни в чем уже не была уверена.
Сердце билось, как сумасшедшее. Гейл и Эми, посмотрев друг на друга, а потом
на Эммелину, весело захихикали, предвкушая, как сейчас сядет в лужу эта
противная миссис Басс.
Слышно было, как миссис Уайтхед пригласила нежданную посетительницу пройти в
гостиную. Пожалуй, и ей приятна была перспектива привести в замешательство
эту настырную крикунью. Мистер Уайтхед с сыновьями куда-то отправились сразу
же после ужина, девушки вышивали. Ни прялок, ни приспособлений для ткачества
в доме не было.
— Я ходила к Магвайрам, потому что уверена: именно он тут... — и
миссис Басс не докончила фразу, многозначительно замолчав. Обе женщины были
уже на пороге гостиной. — Переговорила с Айвори. Стивен, оказывается,
на поминках в Эйкре, там умер кто-то из детей его брата. А я и понятия не
имела. Я ведь не знаюсь ни с кем из тамошних...
Так вот, значит, в чем дело! Значит, была все же причина, по которой он не
давал о себе знать!
— А девушку, о которой я говорю, зовут Эммелина Мошер. Она сейчас
работает в шлихтовальной, у Ричарда, — продолжала миссис Басс, войдя
уже в комнату вместе с миссис Уайтхед, но стоя спиной к Эммелине. Держалась
и говорила она не совсем так, как в пансионе. Тон был по-прежнему властным,
но она как бы извинялась за эту властность и всеми силами старалась быть
приятной.
— А Эммелина здесь. Поужинала сегодня с нами, — откликнулась
миссис Уайтхед. — Все в порядке, хотя, конечно, ей нужно было зайти к
вам, предупредить.
Миссис Басс онемела. Потом вдруг крутанулась на месте с такой
решительностью, словно все время знала, что враг совсем близко, но только не
понимала, где именно. Лицо ее моментально побагровело и просто перекосилось
от ненависти. Эммелина хотела вежливо извиниться, но слова так и застряли в
горле. Выражение лица миссис Басс словно ввергло ее в столбняк.
— Сегодня-то она здесь, а в другие разы где была? Миссис Басс не
проговорила, а прошипела эти слова. На миг показалось, что женщина вдруг
исчезла, сверхъестественным образом превратившись в огромную черную змею.
Змея стремительно скользнула между грядками на их файеттском огороде и с
напоенным ядом раздвоенным языком метнулась навстречу Эммелине.
Миссис Уайтхед быстро сказала что-то дочерям, и они вышли из комнаты. Дверь
за ними закрылась, и Эммелина невольно встала. Почудилось: город окружен
забором и ее заперли, заперли со змеей. В поисках выхода взгляд скользнул к
окнам. Но нет, они слишком малы, да к тому же змея обовьется вокруг нее
прежде, чем она к ним доберется. — А это что?
Миссис Басс негодующе указала на Эммелину, но обвиняющий перст направлен был
не на лицо, а ниже; там было что-то непреложно изобличавшее ее вину. Но что?
Платье? Башмаки? Глянув вниз, Эммелина не увидела ничего необычного, разве
что платье, пожалуй, туже, чем прежде, обтягивало ее. Лиф, который совсем
недавно свободно поддерживал грудь, теперь как-то расплющивал ее, а еще ниже
живот слегка оттопыривал ткань. Да, это было неожиданно, ведь живот
всегда... И тут перед глазами мелькнула вдруг еще одна файеттская картинка.
Она увидела мать. Та стояла около дома, усталая, но очень красивая.
Заплетенные в косы волосы оставляли открытой шею — на дворе было лето. Лицо
мамы блестело от пота, а платье облипало тело, особенно сильно натягиваясь
на превратившемся в большой холм животе. Этим холмом был Джошуа, которому
предстояло вскоре родиться. Виденье исчезло, и Эммелина уставилась на
холмик, выросший на месте ее живота. Он был еще небольшим, но рос с каждым
днем; да, это, безусловно, так, это правда, которую до сих пор она не
впускала в сознание. Не в силах отвести взгляд от этой вдруг замеченной
округлости, она медленно погружалась в бездонную пропасть отчаяния, а когда
подняла наконец глаза, увидела прямо перед собой два лица: миссис Басс
смотрела на нее злобно и торжествующе, миссис Уайтхед — удивленно,
удрученно, с жалостью.
Все вдруг пошатнулось, и она без чувств упала на пол.
Очнулась она в темной комнате, похожей на чердак в Файетте, но более
просторной, — судя по всему, в мансарде Уайтхедов. Все происшедшее
помнилось отчетливо, словно случилось секунду назад. Да и на самом деле она
недолго пробыла без сознания. Лежала она в кровати. Почему-то казалось, что,
пока ей не разрешат, ни встать, ни походить по комнате нельзя. Все тело ныло
от боли. Очень хотелось заплакать, но слезы не появлялись (и не появятся еще
пять месяцев, до самых родов).
Сейчас ребенок не воспринимался как реальность, а был лишь неким осложнившим
жизнь обстоятельством и, главное, свидетельством ее греховности. Пока его не
было, можно было считать, что не было и греха. В конце концов, она ведь
никому не причинила зла, даже и в мыслях не хотела этого.
Неожиданно перед глазами всплыл образ миссис Басс, и она сразу села на
кровати, судорожно соображая, как спастись бегством. Но порыв был недолог —
она легла снова. Куда бежать? Ведь, спустившись, она, вероятно, как раз и
столкнется там с миссис Басс, а этого ей не перенести: глянув в лицо хозяйки
пансиона, она просто умрет на месте. Да и вообще в дрожь бросает при мысли
увидеть кого угодно (кроме, может быть, миссис Уайтхед). К тому же и ее саму
нельзя видеть — недаром они ее спрятали наверху, это понятно без
разъяснений. Девочкам Уайтхед скажут, наверное, что она заболела, заразна,
находится в карантине. В Файетте был случай, когда одна девушка попала вот
так в карантин, и все перешептывались, намекали на что-то, но Эммелине
сейчас только стало впервые понятно, в чем было дело. Тогда вся семья этой
девушки уехала на год в Льюистон, а когда возвратилась, у матери был малыш в
дополнение к семи старшим, уже совсем взрослым — кое-кто даже жил отдельно.
В том, что жизнь кончена, Эммелина не сомневалась. Осталось тело, но с ним
тоже нужно было покончить. Припомнилось, как тело деда лежало перед
погребением в церкви, на Лосиной горке, и мелькнуло желание оказаться на его
месте. Но тут же стало понятно, что это не выход. Ведь в ее теле растет
ребенок, а значит, нельзя и думать похоронить его вместе с собой.
На лестнице послышались шаги, дверь отворилась, и с лампой в руке вошла
миссис Уайтхед.
— Ты очнулась? — Это был тот же спокойный голос, которым она
говорила до разразившейся катастрофы.
— Да.
Миссис Уайтхед подошла поближе, остановилась в изножье кровати.
— Миссис Басс говорит, что в Линне у тебя тетушка.
— Ой, нет-нет! Нет! Пожалуйста! — Но даже и умоляя, она понимала,
что этого не миновать.
— У нас нет выбора. Если только... если только отец ребенка не может
загладить случившееся женитьбой.
— Не может. — Миссис Басс чуть ли не прямо назвала мистера
Магвайра. Неужели миссис Уайтхед не поняла?
— Мне кажется, стоит подумать, чтобы сообщить ему о случившемся... Это
немного облегчит положение. Ведь тебе будут нужны деньги. Если, конечно,
твоя семья сама тебя не обеспечит.
— Не они меня обеспечивают, а я их!
И тут впервые до нее дошло, что она больше не сможет высылать домой деньги.
От ужаса в голове помутилось. Господи, она ведь только что получила письмо
от Льюка, где как раз говорилось, что с ее помощью они наконец начинают
вроде бы выкарабкиваться. Подстегнутая этой мыслью, она резко выпрямилась.
— Но разве я не могу поработать еще немного на фабрике? Ведь можно же
никому ничего не рассказывать.
— Это немыслимо. Ты должна понять: все уже знают.
Да, конечно. Она замолчала, осознав вдруг, что в самом деле не сможет уже
никому показаться, теперь, когда сама знает о происшедшем.
— Пока твои вещи перенесут сюда, к нам, и ты поживешь здесь, пока все
не будет готово к отъезду домой или в Линн.
Домой или в Линн. В Линн. Ослабев, она бессильно откинулась на кровати.
Каково это будет — взглянуть в лицо Ханне.
— Пожалуйста, попросите тетю ничего не писать родителям.
— Я передам ей, что ты просишь об этом, — сказала миссис Уайтхед,
поворачиваясь, чтобы уйти.
— И пожалуйста... — Она не знала, как продолжить. Миссис Уайтхед
сказала, что ее положение облегчится, если она сообщит виновнику о
случившемся, но не была озабочена тем, что пока это не сделано. А ей,
Эммелине, было необходимо хоть малое облегчение и участие. Без этого она
просто не сможет жить дальше. С точки зрения здравого смысла, чем раньше она
умрет, тем лучше. Какой смысл жить теперь, когда она даже не может высылать
домой деньги? Нет, в этой ситуации ей просто необходимо, чтобы мистер
Магвайр знал. Она не хочет, чтобы он разделил с ней позор, но ей нужно,
чтобы он знал, что она терпит за них обоих. И если ее жизнь кончена, то
пусть хоть погорюет, как только что горевал над умершим племянником.
Несправедливо избавить его и от этого. Ведь он все время, с самого начала
знал, что может с ней случиться.
— Вы думаете, что мне нужно дать ему знать? — спросила она наконец
у миссис Уайтхед.
Повисла пауза. Потом миссис Уайтхед проговорила, тщательно подыскивая слова:
— Ты хочешь знать, что я думаю? Я думаю, Эммелина, что свою жизнь ты
изломала. Теперь в твоей власти изломать и чужие жизни.
— Этого я не хочу! — страстно выкрикнула она.
— А тогда...
— Вы же сами сказали: все будет немножко легче, если я дам ему знать...
— Если тебе удастся получить деньги.
Снова повисло молчание. Нужно взвесить все сказанное, постараться понять,
что именно старательно внушает ей миссис Уайтхед.
— Вы знаете, о ком мы говорим? — спросила она наконец осторожно.
— Я знаю, кого подозревает миссис Басс. Эммелина кивнула, подтвердив
правоту догадки.
— Ах вот как... — тихо пробормотала миссис Уайтхед.
И вдруг Эммелина почувствовала себя зверьком, из тех, на кого отец ставил в
лесу ловушки. Куда метнуться, чтобы получить желанную и так необходимую ей
малость; как подступиться и как обойти препятствия? Нет, лучше всего сказать
прямо. Опозоренным не к чему притворяться, придумывать тонкие ходы. Одно
неловкое движение, и ловушка захлопнется окончательно. Хотя даже и
непонятно, что еще может дать этот захлопывающий эффект.
— Так вы расскажете ему?
— Это сделает по моей просьбе мистер Уайтхед.
У Эммелины вспыхнули щеки. Она как-то совсем забыла о мистере Уайтхеде, но
именно от него, может быть единственного во всем Лоуэлле, ей очень хотелось
бы скрыть происшедшее. Он был так похож на пастора Эванса, в нем
чувствовалась душевность, которой так не хватало пастору здешней церкви.
Будь преподобный Эванс здесь, в Лоуэлле, с ней не случилось бы всей этой
страшной истории.
Она спросила миссис Уайтхед, нельзя ли принести ей Библию. Наверху не было
лампы, она не сможет читать, но будет хотя бы чувствовать ее рядом.
— Сюда доставят все твои вещи, — сказала миссис Уайтхед. О да,
конечно. Ей ведь уже сказали об этом. Все принесут, правда, до этого миссис
Басс перетрогает все своими руками, но ей нельзя сейчас думать об этом,
иначе она не выдержит, вскочит. А волосок, на котором висит сочувствие
миссис Уайтхед, и тонок, и туго натянут. Любой неверный шаг — и ее вышвырнут
в пустоту, где у нее не будет уже никого, ничего, где к тому же не будет и
ни гроша.
— Надеюсь, твоя тетя приютит тебя, — проговорила миссис
Уайтхед. — Вплоть до ее ответа ты будешь здесь. Девочкам мы объяснили,
что ты серьезно больна. Ты меня понимаешь, Эммелина?
— Да, мэм.
Миссис Уайтхед снова собралась уходить. Больше всего Эммелине хотелось,
чтобы она оставила лампу. Так страшно очутиться одной в темноте. А рассвет
так бесконечно далек!
— Спокойной ночи, Эммелина, — сказала, открывая дверь, миссис
Уайтхед.
— Спокойной ночи, мэм.
Дверь плотно закрылась, и комната погрузилась в кромешную тьму.
Но, как ни странно, она заснула и почти не просыпалась и в эту ночь, и в
следующую. Спала и днем. Несколько раз ее будили, заставляя что-то съесть.
Минуло воскресенье, и ей принесли Библию. Она положила ее под подушку и,
просыпаясь, нередко видела руку лежащей на книге, но стоило ей попробовать
почитать хоть несколько строк, как веки сразу же тяжелели, глаза
закрывались, и она засыпала, даже если проснулась совсем недавно.
В какой-то раз миссис Уайтхед, войдя, сообщила, что мистер Магвайр принял ее
беду близко к сердцу и собирается выделить сумму, которую она заработала бы
на фабрике за год. Она спросила, не передал ли он что-нибудь на словах, и
миссис Уайтхед, неодобрительно поджав губы, ответила
нет
и добавила, что
деньги она получит перед самым отъездом из Лоуэлла. Смысл последнего
сообщения был не очень понятен; в первый момент она до конца осознала лишь
то, о чем сама смутно догадывалась, а именно: ей больше не суждено увидеть
Стивена Магвайра. Но через несколько дней, за время которых этот короткий
разговор, подобно острящему нож точильному камню, прокрутился в мозгу, смысл
сказанного вдруг высветился по-новому и ей стало ясно еще одно: они
собираются отдать деньги, лишь окончательно убедившись в том, что она
уезжает и они от нее избавляются. Как будто она могла бы помыслить
остаться?! Ведь что у нее здесь теперь? Одни улицы.
Прошло немало времени, и мистер Уайтхед сказал, что они получили наконец
известие от тетушки и в соответствии с ее распоряжениями ей нужно будет
через два дня отправиться дилижансом в Линн. Сердце на миг провалилось куда-
то при мысли о скорой встрече с Ханной Уоткинс, но в целом она отнеслась к
сообщению равнодушно и, как и прежде, почти все время спала. Но наконец
наступило то утро, когда миссис Уайтхед, войдя, объявила, что пора
собираться в дорогу, и впервые за долгие дни, проведенные Эммелиной наверху,
налила ей в умывальный таз не холодную, а теплую воду.
Все время, пока они ждали, она старалась не смотреть на мистера Уайтхеда, и
только когда дилижанс подъехал, все уже сели и была ее очередь, осмелилась
наконец-то поднять глаза. В этот момент он и передал ей конверт, прибавив,
что там сто пятьдесят долларов, больше, чем было первоначально обещано.
— А сказать мне он ничего не велел? — спросила она.
— Нет, Эммелина, он не вправе делать это, — строго ответил мистер
Уайтхед. Но, глянув ей в лицо, смягчился и добавил: — Ему было бы не достать
столько денег без ведома миссис Магвайр. А поставив ее в известность, он не
смел уже и слова сказать.
То, что миссис Магвайр все знает и сердится на нее, вызвало резкое чувство
боли. В этот момент она с радостью обменяла бы выданные дополнительные
деньги на неведение Айвори и несколько прощальных фраз с самим Магвайром.
Считанные секунды они бы пробыли вместе, но в эти секунды он снова с
...Закладка в соц.сетях
