Жанр: Любовные романы
Эммелина
...ддерживая ее, и постепенно она перестала бояться, оттого что ее швыряет то
вправо, то влево, и чувствовала себя в безопасности.
Наконец с двух сторон замелькали деревья. Стало видно, что впереди дорога
почти теряется в зарослях пихт и сосен. Как только въехали в лес, лошадь,
повинуясь воле Стивена Магвайра, пошла почти шагом. Снег в лесу еще не
подтаял: ветви деревьев заслоняли от солнца вьющуюся среди стволов тропинку.
Стояла полная тишина — ни дуновения ветерка, ни птичьего щебета.
Вскоре они добрались до поляны, тянувшейся вправо, к изножью каменистых
холмов. Камни уже очистились от тающего снега, хотя и не успели высохнуть,
влажно блестели. Остановив лошадь, мистер Магвайр дал Эммелине подержать
поводья, спешился и протянул ей руку. А она положила шаль на луку седла и,
снова передав ему поводья, спрыгнула прямо в его объятия, подняла голову и
вопросительно на него посмотрела.
— Что же ты со мной делаешь, Эммелина? — прошептал он.
— Что делаю? — переспросила она встревоженно. — Но ведь я не
делаю ничего.
— Ты так думаешь?
Он выпустил ее из объятий, но она даже не шелохнулась, ведь любое движение
могло оказаться неправильным и рассердить его. Пока, к счастью, если он и
сердился, это было не страшно и не всерьез.
— У меня и в мыслях не было сказать плохое про миссис Магвайр... —
начала она снова, и даже слезы выступили у нее на глазах. — Миссис
Магвайр настоящая дама, и она была так добра ко мне, подарила мне шаль,
пригласила... Я никогда не сделаю ничего, что может ее огорчить.
— Вот как! Никогда? — повторил он, и взгляд его стал таким
странным, что она испугалась еще прежде, чем поняла смысл слов. — В
таком случае, мисс Эммелина, вам надо сделать вот что: не мешкая,
развернуться, взобраться на мою лошадь и, вернувшись к мосту, где мы
встретились, привязать ее там, а самой идти к миссис Басс. Обо мне можно не
беспокоиться, я сумею добраться назад.
Она не верила своим ушам и в отчаянии ловила его взгляд. Слезы, наполнившие
глаза, текли теперь по щекам. Внезапно она развернулась и бросилась от него
прочь, но не туда, где привязана была лошадь, а к дороге. Ей даже в голову
не пришло, что она может воспользоваться лошадью. Она вообще больше не
собиралась возвращаться в Лоуэлл и кинулась в другую сторону, чтобы идти,
сколько сил хватит, а потом рухнуть на землю и умереть. Он в две секунды
догнал ее. Схватил за руку, но удержать не сумел — она вырвалась. Тогда,
забежав вперед, он загородил ей дорогу, и она заметалась. Хотелось
исчезнуть, никогда больше его не видеть, никогда не попадаться ему на глаза.
Острое чувство унижения заливало ее с головы до пят, оно было несравнимо
сильнее, чем то, что ей приходилось испытывать прежде, — из-за
неправильного выговора, из-за убогой одежды.
— Пожалуйста, — с трудом выдохнула она. — Пожалуйста, дайте
пройти.
Но он крепко схватил ее за руки и держал.
— Вы ведь сказали, чтобы я ушла. И я хочу уйти. — Бушевавшие в
груди чувства как-то растаяли, и ею овладела полная беспомощность.
— Пойми меня, Эммелина, — сказал он мягко, и голос звучал
загадочно, напоминая плеск воды в темной глубокой пещере. — Я пытался
заставить тебя уйти потому только, что сам я уйти не мог.
Она хотела было спросить, почему нужно уходить хоть кому-то, но тут он,
нагнувшись, коснулся губами ее лба. Она подняла на него глаза, и он
поцеловал их. Он был как отец, и она приоткрыла рот, чтобы сказать ему это,
но он уже целовал ее губы. Она покачнулась, как будто лишившись опоры,
поддерживавшей ее до сих пор, а он, обняв ее, стал прижимать к себе — крепче
и крепче.
— Боже, как ты мила, — шептал он, — как ты прелестна... Он
покрывал поцелуями ее щеки, целовал подбородок, глаза, вернее, веки, так как
глаза были закрыты. Голова у нее кружилась. Откуда-то издалека слышался
голос, говоривший, что все-таки нужно было поступить так, как он сказал, что
и сейчас правильно было бы сесть на лошадь и одной вернуться в город. Но
этот голос и сам знал бессилие своих доводов. Она не могла ему подчиниться,
даже если бы захотела. Нужно было, чтобы он повторил то же самое снова и
чтобы она поняла, что он говорит всерьез. Собственной воли у нее уже не
было. Они долго стояли, тесно прижавшись друг к другу, он, наклоняясь,
целовал ее в волосы, потом, решившись наконец двинуться с места, взял ее за
руку и повел к валунам. Один из камней был большим и удобным. Сняв куртку,
он аккуратно ее расстелил. Эммелина следила за каждым движением, как
завороженная. Солнце с какой-то особой ясностью высвечивало его фигуру на
фоне неба. Темные волосы сверкали; румянец на щеках, белизна прежде скрытого
под курткой свитера, блестящая коричневая кожа сапог пленяли яркостью,
виденной прежде только во сне.
Она уселась на его куртку, а он беспечно расположился рядом, прямо на
влажном камне и долго молча смотрел на нее, держа ее руку в своей. Она тоже
не говорила ни слова. Впервые в жизни ею овладел глубокий и сладкий покой,
при котором нет места мыслям, которому равно чужды и планы на будущее, и
воспоминания о прошлом.
Потом он начал что-то напевать. Второй раз за день звук его голоса вызвал у
нее слезы.
— Что-то не так? — спросил он встревоженно. Но она замотала
головой:
— Нет-нет. Просто мне очень приятно вас слушать.
Он запел громче. По-гэльски. Не понимая слов, она все же догадывалась, что
они очень нежные и обращены прямо к ней.
— Хочешь узнать, о чем эта песня? — спросил он, закончив. —
Так вот. Это жалобы моряка. Жизнь носит его по волнам и только изредка дает
увидеть берег.
Хорошо вам советовать мне вернуться на сушу, — говорит
он своим дружкам. — Вы разве не знаете, что стоит мне почувствовать под
ногой землю, так какая-нибудь малютка сразу зацепит меня и сгину я
безвозвратнее, чем в океанской пучине. Так что уж нет, останусь-ка я на
корабле, но вам за советы спасибо
.
— Бедняжка, — улыбнулась Эммелина.
— Да, в самом деле, бедняжка... — Он снова принялся напевать что-
то, но, резко оборвав себя, спросил, а обедала ли она.
— Нет, но... — Она замялась. Пусть он лучше не думает, что она
голодна, а то вдруг возьмет и отправит ее к миссис Басс — подкрепиться.
— Что
но
? — рассмеялся он добродушно. — Тебе уже не нужна и
еда? Ты можешь быть сыта моими песнями? Ну-ка, пойдем!
Все еще продолжая посмеиваться, он подал ей руку, помог подняться и повел к
тому месту, где привязана была лошадь.
Всю дорогу до города он ни на миг не закрывал рта. Будь это не он, а кто-то
другой, она устала бы до бесчувствия. Но он чередовал болтовню с пением,
успокаивал ее колыбельными, и ей делалось хорошо и легко. Все, что он видел
и слышал, наталкивало его на какую-нибудь новую мысль или извлекало из
памяти еще одну песню. Две яркие синие сойки, сидевшие на березовой ветке,
заставили его вспомнить птицу с трудным названием, которое ей не совсем
удалось уловить. В Америке он ее никогда не встречал, а она так красиво
поет, и тут же показал как — засвистел, подражая птичьему пению. Потом
сделал небольшой крюк и указал ей на несколько заброшенных бревенчатых
хибарок, а когда она изумленно воскликнула, что по сравнению с ними даже и
дом в Файетте почти дворец, хмыкнув, сказал: надо бы как-нибудь отвести ее в
Эйкр, на бывшие пустоши Пэдди. Там она сразу поймет, как он в первое время
жил в Лоуэлле.
— Наверно, все же не так, — предположила Эммелина.
— Да. Именно не так. Гораздо хуже.
— Но это ведь невозможно! — с глубоким убеждением воскликнула она.
Он рассмеялся:
— Увидишь.
Город был уже близко. И каждый раз, когда он разговаривал о чем-то, что они
будут делать вместе, сердце ее начинало радостно биться. Ведь слушая его
рассказы и его песни, чувствуя обнимавшие ее руки и губы, касавшиеся
затылка, она боялась — с каждой минутой сильнее — лишь одного: что
сегодняшний день больше не повторится. Об Айвори Магвайр она уже не думала.
Воспоминание о ней потускнело и расплылось. Где-то вдали маячили безымянные
лица тех, кто предпочел бы, чтобы она не была сейчас здесь, с мистером
Магвайром. Вспомнив, что Мейми и другие завидовали ей и безо всякой причины,
она содрогнулась при мысли, что бы они сказали, увидев ее теперь. Однако,
говоря точнее, содрогнулась, пожалуй, все-таки не она, а кто-то очень на нее
похожий и видимый ею как бы на расстоянии. Она же сама была слишком
счастлива, чтобы и в самом деле обеспокоиться какими бы то ни было
неприятностями. А кроме того, кто вправе ее осуждать? Никто ей не дал ни
капли тепла. И будь она в состоянии чувствовать сейчас что-либо, кроме
тихой, глубокой радости, ей, может, пришло бы в голову обвинить всех, живших
рядом с ней в Лоуэлле, в том, что их равнодушие было причиной, толкнувшей ее
к мистеру Магвайру. Но в блаженстве, в котором она пребывала, ей было легко
просто вытеснить их из сознания, обозначив словом
они
и понимая, что
многое, происходящее с ней, должно быть от
них
непременно скрыто. До нее
не дошло еще, как
они
многочисленны, ей было еще непонятно, что теперь
мистер Магвайр — единственный человек в Лоуэлле, от которого у нее нет тайн.
Показался Лоуэлл. С этой точки она его прежде не видела. Гнездившиеся в
излучине Мерримака городские постройки отчетливо выделялись на фоне полей,
раскинувшихся по эту сторону реки.
Бутт и компания
хотели, перерезав
перемычку, получить остров к югу от водопадов и на нем строить фабрики,
пояснил Стивен Магвайр.
Воды канала давали бы им энергию, а потом снова впадали в реку, ниже по
течению. Но земли за водопадами были слишком высоки, и от этой идеи пришлось
отказаться. Канал построили в обход возвышенностей и, расширяя его,
придерживались того же принципа.
Ведь ясно же, что он не должен оказаться на большей высоте, чем русло
питающей его реки. Необходимость соблюдать это правило заставила создать
запутанную и хитрую систему, пронизывающую весь город и подводящую воду к
каждой из фабрик.
До знакомства со Стивеном Магвайром Лоуэлл был для Эммелины каким-то набором
отдельных мест: фабрика, пансион, магазины на Мерримак-стрит. Теперь он
превращался в цельный большой организм, естественно состоящий из разных
частей. Однако этот живой организм был порождением сознания Магвайра и
отражением его взгляда. Исчезни он, и все сразу же снова рассыпется.
Дрожь пробирала ее.
— Накинь шаль, — сказал Стивен.
— Нет, мне не холодно.
— И все же закутайся.
Он придержал лошадь, и, взяв шаль с седла, она кое-как завернулась в нее.
— А теперь подними ее на голову. Как капюшон.
Она молча повиновалась, но вдруг почувствовала себя несчастной. У нее не
было ощущения, что она делает что-то не так: оно возникало, только когда он
сам это чувствовал.
— Ну а теперь сожмись-ка в комочек, милая девочка. Сожмись так, чтоб
сойти за ребенка. Или мешок картошки.
Он сказал что-то еще, что ей, укутанной, было уже не расслышать, и резко
пустил лошадь рысью. Копыта процокали по мосту, и они выехали, наверно, на
Потакет-стрит. Закутанная в шаль, прижатая к его груди, она ничего не
видела. Когда лошадь остановилась, у нее не было ни малейшего представления
о том, где они. Увидев себя в сарае позади дома Элайи Стоуна, видневшегося
сквозь распахнутые ворота, она изумилась: ей казалось, что они проскакали от
моста гораздо дальше.
Взглянув на нее, Магвайр рассмеялся:
— Честное слово, ты выглядишь так, словно тебя хорошо укачало на
корабле.
Он снял ее с лошади и, крепко взяв за руку, подтолкнул к черному ходу. Но
когда они оказались уже у крыльца, вдруг замер, прислушиваясь.
— В доме никого нет, — сказал он Эммелине, но видно было, что сам
не очень-то этому верит. Они на цыпочках подкрались к кухонному окну и
вместе глянули внутрь: в очаге горел огонь. Тихонько пройдя вдоль веранды,
они дошли до другого окна — гостиной. В пустой комнате самым заметным и как
бы господствующим предметом выступало фортепьяно Айвори Магвайр. Эммелина
впервые заметила над ним два портрета: Элайи Стоуна и его сестры. Повернув
голову к Стивену Магвайру, она с изумлением увидела, что он тоже, как
посторонний, рассматривает и комнату, и портреты.
— Вы давно тут живете? — прошептала она.
— С тех пор, как женился на Айвори, — ответил он тоже
шепотом. — Тринадцать лет. — Потом, глянув на Эммелину, добавил: —
Она хотела жить в доме отца.
Эммелина молчала.
— Бог свидетель, — снова заговорил он громко, — это казалось
единственным разумным вариантом. Он только что овдовел, только что выстроил
этот громадный особняк. А кто остался бы здесь? Только мисс Стоун и Пейшенс.
И слуги. На моей родине никому в голову не придет строиться, если и в старом
доме хватает места.
Он взял ее за руку, и они вошли в дом. Минуя кладовую, оказались в кухне.
Огонь горел в очаге, и топилась плита. Какие-то чертежи — планы строений —
были разбросаны на столе. Здесь же стоял пустой кувшин, рядом с ним — хлеб и
сыр, остатки утренней трапезы.
— Прошу! Вот моя комната, — весело сказал он. — Когда семья
уезжает, я живу здесь.
И только здесь ему хорошо, когда семья дома, подумала она, вспомнив, как
неприкаянно он ходил по гостиной в тот вечер, когда она потихоньку смотрела
в окошко. Он был как маленький мальчик, нуждавшийся в утешении, и если
раньше она относилась к нему как к отцу, то теперь, увидев в нем младшего
брата, почувствовала себя чуть ли не матерью. Поймав себя на этом ощущении,
она невольно покраснела и, чтобы он ничего не заметил, стала рассматривать
чертежи на столе.
— Это мой дом, — пояснил он. — А правильнее — дом моей мечты.
Его питает энергия водопадов — как и фабрики. Ну, что ты на это скажешь?
Ей нечего было сказать, и она совершенно не понимала, зачем нужна в доме
энергия.
— Так можно устроить паровое отопление. Ты знаешь, что это такое? Это
возможность согреть всю комнату так, чтобы не надо было, спасаясь от холода,
тесниться всем у камина. А браться за это дело следует так... — Он
принялся рыться среди бумаг, с трудом нашел то, что искал. — Вот,
смотри, как это выглядит снаружи.
Глянув, она увидела незатейливый домик с островерхой крышей. Со всех сторон
его окружали деревья, а рядом протекал ручей.
— Помнишь маленький ручеек за дорогой, к востоку от... Ой, ну да что же
я спрашиваю? Конечно, ты его не видела. Надо будет как-нибудь свести тебя
туда. В общем, неважно... важно то, что мой дом стоит между рекой и
ручьем. — Он рассмеялся: — Наибольшее приближение к жизни на берегу
океана здесь, в Лоуэлле. Знаешь, как-то не верится, что ты не видела океана.
Ведь ваш фургон проезжал через Ньюберипорт. Как же ты ничего не увидела?
— Мы проезжали его ночью. Я спала.
— Кошмар... Знаешь, когда наступит весна, чудесно было бы свозить тебя
в Нэант. Мы каждое лето бываем в Нэант-отеле. Во всяком случае миссис
Магвайр живет там с детьми и с родными, а я, когда могу, приезжаю их
навещать. Это и в самом деле настоящий дворец. Расположен прямо над океаном.
Просыпаешься утром и слышишь шум волн. Бог мой, как бы я хотел увидеть, как
ты бежишь по... — Он резко оборвал фразу и, повернувшись спиной к ней и
к эскизам дома, принялся мерить шагами кухню. Потом наконец подошел к
Эммелине.
— Слушай меня внимательно, девочка. Не верь, когда я начинаю вдруг
говорить так, как сейчас. Не верь мне. Я просто мечтаю. На самом деле
сегодняшний наш с тобой день скорее всего последний. Ты меня слышишь?
Сегодня все как-то сошлось одно к одному. Ты пошла погулять, я увидел
тебя... Все это было не совсем уж случайно, но все-таки не должно
повториться. Я должен беречь семью, а ты — репутацию. Хорошеньким девушкам
трудно: сплетни на фабрике перемещаются быстрее, чем весенний поток, несущий
к морю косяки лосося. Я знаю девушек, погубивших себя, оттого что их
поведение было неосторожным...
— Я смогу позаботиться о себе, — возразила Эммелина, стараясь, чтобы голос ее был твердым.
Необходимо было заставить его замолчать. Ведь то, что он говорил, звучало
как предложение вновь прыгнуть в воду, потому что компания на плоту, куда он
втащил ее, уже гибнущую в волнах, недостаточно для нее подходяща.
— Вы можете видеть меня тогда, когда вам удобно, а я, если понадобится,
и притворюсь, и солгу. — Неужели она действительно говорит это? Ведь
совсем недавно она так гордилась своей правдивостью. — Все уже знают,
что я очень часто гуляю одна. В пансионе у меня нет подруг. Про сегодняшний
день я скажу, что пошла гулять за город и заблудилась. Это сойдет. Никому до
меня нет дела. Миссис Басс опасается, как бы я не попала в беду, и не хочет,
чтобы я разговаривала с вами, но на самом-то деле она не особенно обо мне
думает.
— Ты знаешь, конечно, что она меня ненавидит, — сказал он с
улыбкой.
— Она не раз говорила, чтоб я держалась от вас подальше. Предупреждала
еще до того, как я оказалась в ткацкой.
— Старая карга, — пробурчал он. — Но в чем-то, пожалуй,
права. А хочешь знать, почему она так говорит? — спросил он, но тут же
осекся. На самом деле ему не хотелось рассказывать.
И Эммелина отрицательно качнула головой:
— Я не поверю о вас ничему плохому. Вы не способны причинить зло.
— Ну а если случайно?
— А если так, то вы, в общем, не виноваты, — быстро проговорила
она, припоминая слова Хильды о том, что мистер Магвайр пытается быть
хорошим, а большего от мужчины нельзя и требовать.
Но говоря по правде, думать сейчас о Хильде совсем не хотелось. Она
понимала, что вроде бы искажает Хильдину мысль, но не стремилась понять, что
же именно та имела в виду. Башмаки и чулки у нее промокли насквозь, с юбки
капало на пол. Она наклонилась отжать ее, а когда выпрямилась, поймала на
себе странный взгляд мистера Магвайра, вызвавший смешанное чувство счастья и
неловкости.
— Сними башмаки, — сказал он. — Давай я посушу их на плите.
Она заколебалась, хотя сама не понимала почему.
— Если ты хочешь, конечно, — пояснил он. — А может,
действительно, будет лучше, если я накормлю тебя и отправлю домой. Давай-ка
посмотрим, что тут имеется...
Она разулась, пока он занимался едой. Больше всего ей хотелось, чтобы он
позабыл об идее отправить ее в пансион. А он между тем доставал из буфета
тарелки. Они были простенькие, без рисунка, ничего общего с великолепным
европейским фарфором, который украшал стол во время рождественского чая.
Достав посуду, он вынул затем хлеб и сыр, выставил яблоки в большой миске.
Спросил, хочет ли она чаю и будет ли против, если он выпьет немножко
спиртного.
— Ну что вы, конечно же, нет, — сказала она.
То, что он спрашивал, было забавно и странно, но куда более странным было
его опасение, что она может не согласиться. С чего бы? Ведь выпивка — это
веселье и легкость. Когда отец изредка выпивал, он делался ласковым и
разговорчивым. Мать не притрагивалась к спиртному, а Эммелине нравился его
запах и удивляло, как оно, словно по волшебству, меняло настроение отца.
— Чему ты улыбаешься? — спросил он, наполняя кружку.
— Подумала об отце. Выпив рома, он всегда говорит, говорит без конца. И
шутит.
Мистер Магвайр расхохотался.
— А я вне опасности. Мне не грозит вдруг сделаться чересчур
разговорчивым, потому что я пью не ром, а всего лишь пиво.
Она покраснела, подумав о том, что ведь он и без рома такой веселый и
столько всего рассказывает. А он вытащил уже новый чертеж и принялся
объяснять ей устройство машин. Однако смысл слов все время ускользал от
Эммелины. Чем драгоценнее делалась для нее возможность слушать его речи, тем
более страшилась она, что придет день, когда эта возможность исчезнет.
Оторвавшись от чертежа, он взглянул на нее и, словно бы рассердившись,
спросил:
— Почему ты так заливаешься краской? Ты даже не представляешь, что со
мной делаешь, когда вот так краснеешь!
Она, затаив дыхание, ждала. Пожалуй, ей было уже понятно, что эти придирки,
если их можно назвать придирками, почти сразу влекли за собой проявление
нежности, в то время как похвалы почти всегда вызывали потом какие-нибудь
язвительные замечания, ошеломляющие своей несправедливостью. А если так, то
нужно научиться терпеливо принимать и то и другое.
Он забыл вскипятить чай и предложил взамен глотнуть пива. Вид у него был при
этом лукавый, словно он точно знал, что она откажется, и уже приготовился
дразнить ее за это. Без колебаний взяв протянутую кружку, она, едва не
поперхнувшись, отпила. Напиток оказался неожиданно крепким: обжег горло,
огнем разлился по легким и вызвал жжение в желудке.
— Ну и как вам понравилось, мисс Эммелина? — осведомился он с
серьезным видом.
Она хихикнула:
— Мне стало так тепло.
Он внимательно наблюдал за ней. Но откуда у нее это странное ощущение? От
спиртного? Или от одного сознания, что она его пригубила?
— Больше ты пить не будешь, — сказал он.
— А можно еще глоточек? — вдруг неожиданно для себя попросила
она. — Со мной ничего не будет.
Он протянул ей кружку:
— Ладно. Только один. Не хватало еще, чтобы ты назюзюкалась.
— Назюзюкалась?! — Надо же, незнакомое слово. — Ну нет,
ничего такого со мной не случится. Я только воды хочу, можно?
Он принес ей воды, и она стала пить. Но вдруг услышала какой-то шум.
Казалось, откуда-то доносились голоса. Он выпил пиво до дна, но это никак на
него не подействовало. Налил себе снова.
— В доме кто-нибудь есть? — спросила она.
— Никого.
— Вы уверены?
— Может, ты хочешь пойти и проверить?
— Пожалуй. — Она поднялась, но чувствовала себя неловко: ведь не
годится, наверное, разгуливать по дому, если и вправду в нем кто-нибудь
есть. Прихватив кружку с пивом, он взял ее за руку, провел в столовую, потом
в гостиную. Всюду царили тишина и порядок. Он предложил заглянуть и в
помещавшуюся за кухней комнату для прислуги, хотя там-то уж точно никого не
было: супружеская пара, жившая в доме в услужении, уехала в Лоренс, на
свадьбу дочери. Все остальные слуги были приходящими. Так что, кроме их
духов, вряд ли разумно было искать кого-нибудь здесь, внизу.
— Значит, вы думаете, голос доносился сверху? — спросила она
озадаченно. На самом деле ей казалось, что голос был совсем рядом. Женский
голос, усталый, мягкий; казалось, еще чуть-чуть, и можно будет разобрать
слова.
— Ну что ж, давай посмотрим...
Пройдя через прихожую с натертыми до блеска полами, они по красивой лестнице
поднялись на второй этаж. Здесь, на пересечении двух коридоров, шедших в
глубь и во всю ширину дома, она вновь замерла, пораженная его великолепием и
размерами. По крайней мере дюжина дверей шла друг за другом. Одни были
плотно закрыты, другие отворены. Рисунок на обоях был не такой, как в
гостиной, но впечатление они производили не меньшее. А полы были и здесь
натерты умопомрачительно — ей и в голову не могло прийти, что такое
возможно. В конце левого коридора под выходящим на юг окном стоял черного
дерева столик, инкрустированный перламутром и сверкающий на солнце, как
драгоценность. Но и пол под столиком сверкал чуть ли не так же ярко.
Ей вдруг стало страшно. Сердце отчаянно билось. Уже не хотелось заглядывать
в комнаты, одного только хотелось — уйти.
— Давайте вернемся вниз. Пожалуйста, — прошептала она.
— А что если здесь кто-то есть? — шепнул он в ответ.
— Вы думаете, вправду есть?
— Конечно нет. Иначе бы нас здесь не было.
— А тогда почему же мы шепчемся?
— Больше не будем, — ответил он в полный голос.
От неожиданности она разразилась слезами, и он мягко обнял ее, утешая:
— Ах, Эммелина, Эммелина! Да как же могла ты подумать, что я привел бы
тебя сюда, если б... О Боже мой...
Поднеся кружк
...Закладка в соц.сетях
