Жанр: Любовные романы
Эммелина
...ер.
— Как? Моша-а? Ты сказала: Моша-а? — передразнила Хильда, напирая
на акцент, который самой Эммелине был и не слышен. — И отку-у-да-а же
ты, Моша-а? Из Мэ-э-на, я думаю. Из самой глубинки Мэ-э-нской глуши.
— Из Файетта.
— И уж конечно, из достойного, хотя и небогатого семейства, которое
внезапно оказалось...
— Хватит, — отрезала вдруг Эммелина, удивив себя еще больше, чем
остальных, потому что она продолжала дрожать от страха. — Довольно. Не
смейте говорить так о моих родителях!
Повисла пауза, но Эммелина кожей чувствовала прикованные к ней взгляды.
— Сколько же тебе лет? — спросила внезапно Хильда.
— Четырнадцать, — сказала Эммелина и, покраснев, добавила: —
Почти.
— О Боже мой, я сцепилась с младенцем! — вскричала Хильда,
воздевая к потолку руки.
— Я не младенец.
— Конечно, — ответила девушка, убеждавшая Эммелину не принимать
Хильду всерьез. — Послушай! Меня зовут Эбби, а это Лидия, —
указала она на подругу. — Мы тут все бойко болтаем, но это не страшно.
На самом-то деле мы поможем тебе освоиться. В первые дни очень трудно. Я
понимаю, я сама этого не забыла.
Не в силах еще унять дрожь, Эммелина ответила благодарной улыбкой.
— Мы с Лидией здесь уже восемь месяцев, — продолжала Эбби, —
но застряли на чердаке, потому что хотим быть вместе, а внизу места чаще
всего освобождаются по одному.
— А я здесь три года, — перебила ее Хильда, — и никуда отсюда
не пойду.
— Но почему? — тихо спросила Эммелина, так как ей показалось — от нее ждут такого вопроса.
— А потому, что мне и здесь хорошо, — ответила Хильда. —
Внизу всегда все забито, а здесь — свободное место не редкость. Так что
почти все время кровать в моем полном распоряжении. А кроме того, чердак
дальше всего от Басс, по кличке Луженая Глотка.
Эбби и Лидия нервно хихикнули.
— Тшш! — начала урезонивать Хильду Эбби. — Она ведь может
явиться в любую минуту!
— Мисс Эбби добровольно возложила на себя обязанность защищать всех (и
меня в том числе) — от меня, — с шутливой театральностью сказала
Хильда. — По крайней мере она исправно делает это девять месяцев в
году, и удивительно, как я не гибну без ее опеки в остальные три месяца!
— То есть в то время, когда она учительствует в городе Кине, —
закончила Эбби, и в ее голосе слышались нотки как гордости, так и
враждебности. Эти слова страшно смутили Эммелину. Оказалось, она надерзила
школьной учительнице.
— Ну вот! Вогнали девочку в краску, — мягко заметила Лидия. —
Не забывайте: ей нужно время, чтобы привыкнуть к таким языкастым девицам,
как мы. Правильно я говорю, Эммелина?
Однако у Эммелины не было сил отвечать. К счастью, заметив, что Мейми с
Элизой вовсю прислушиваются к разговору, девушки обращались теперь и к ним
тоже.
— Дразнятся все, — объясняла им Эбби. — Не только Хильда.
Пока слышно будет, что вы не из Лоуэлла, над вами будут смеяться. То же
самое с одеждой. Насмешки не прекратятся, пока не купите себе шляпки. Сейчас
ведь, наверно, кроме старенькой шали, вам прикрыть голову нечем?
Эммелина смущенно кивнула. И ей было не легче оттого, что Элиза и Мейми
кивнули тоже.
— Ну, хватит болтать, уже поздно, — сказала Лидия, и они с Эбби
как вихрь закрутились по комнате. Мейми с Элизой вылезли из кровати и тоже
начали одеваться, но медленнее.
— А что, я здесь самая младшая? — спросила Эммелина Хильду,
которая, казалось, торопилась меньше всех.
— Здесь, в пансионе, безусловно, — ответила Хильда. — Но вообще-
то на фабрике есть твои сверстницы. Мало, но есть. А найдутся и помоложе.
Например, почти все съемщики бобин. Эта работа легкая, и ее дают детям, если
семья уже живет в пансионе какой-нибудь корпорации.
Хильда держалась теперь иначе. Резкость ушла из голоса, и сквозь прежний
облик вдруг проступила учительница.
— Но для тебя, думаю, безусловно, найдется работа получше, —
заканчивая прическу, сказала она и повернулась, уже совершенно готовая.
На всех трех лоуэллских девушках были опрятные черные платья с белыми
воротничками. По сравнению с тем, что имелось у Эммелины (да и у Элизы с
Мейми тоже), они были просто великолепны, но совершенно неотличимы одно от
другого, что заставляло вдруг вспомнить о пряничных человечках, которые
подавала во время рождественского чаепития жена пастора Эванса.
— Ты разговариваешь так, словно училась в школе, — докончила
Хильда.
— Да, до прошлого года, — ответила не без гордости Эммелина. Она
хотела добавить, что мама настаивала на этом, но вдруг увидела: все три
девушки, секунду назад еще занятые сборами, совсем готовы и идут к выходу.
Паника охватила ее. Эбби, Лидия и, последняя, Хильда были уже у лестницы.
— Когда же мы снова увидимся? — невольно выкрикнула она:
оставаться с Элизой и Мейми было, пожалуй, еще страшнее, чем вовсе одной.
— Когда мы вернемся к завтраку, — ответила, обернувшись, Хильда.
— А когда это будет?
— Через два часа. В семь. — Разглядев ужас на лице Эммелины, она
приостановилась, помедлила и вернулась.
— Ой, извините! — воскликнула Эммелина. — Я не хочу, чтобы вы
опоздали из-за меня!
— Ничего страшного. Мы должны быть на месте в пять, но я работаю с
готовой тканью, а сегодня утром готовая ткань так рано еще не поступит, в
пять мне просто нечего будет делать.
— А вы довольны своей работой? — спросила Эммелина, втайне
надеясь, что сумеет устроиться там же.
— Как сказать. В других местах платят больше, но здесь приятнее. Видишь
ли, я могу выбирать. Для тебя выбора, вероятно, не будет. Басс намекнула,
куда она думает отвести тебя?
— Она сказала... что я товар для витрины, — подумав, ответила
Эммелина.
— Ах она старая... — раздраженно начала Хильда, но сразу же
оборвала себя. — То, что она сказала, Эммелина, относится не к работе,
а к внешности; означает только, что ты хорошенькая, вот и все.
Эммелина залилась краской. Как нескромно, как глупо все получилось! Она
подумала, что пора бы уже одеться, но не смела пошевелиться, боясь спугнуть
Хильду. Она чувствовала, что Элиза и Мейми поглядывают на нее, и в душе
надеялась, что они не услышали ее слов.
— Ну а теперь мне и вправду пора, — сказала Хильда. — Ну что,
сделать тебе городскую прическу? Хочешь?
— Нет, спасибо. Не надо, — ответила Эммелина, сразу же
испугавшись, что, если ее примут за лоуэллскую девушку, спрос с нее будет
больше.
— Как знаешь, — ответила Хильда. — А теперь слушайте все.
Покрепче перевяжите свои сундучки, если не хотите, чтоб Басс в них шарила.
Она это любит. Все. Ухожу. Увидимся за завтраком.
Миг — и ее уже не было в комнате. Потом, почти сразу, ушли Элиза и Мейми.
Оставшись одна, Эммелина минуту-другую смотрела по сторонам, пытаясь
заставить себя встать, одеться и причесаться, но подняться никак не могла.
Глаза смыкались, как будто она не спала ни минуты. Подушка манила. Уткнуться
в нее и заснуть — и фабрика сразу исчезнет, как ей хотелось этого!
Однако реальность напомнила о себе шумом начавшегося рабочего дня. Грохот
заставил встрепенуться. С каждой секундой он становился все громче. Она
попыталась выглянуть из окошка, но не увидела ничего, кроме ряда домов. А
стук машин делался все оглушительней. Это было необъяснимо. Если она вчера
правильно разглядела, фабрика была все же довольно далеко и окна пансиона на
нее не выходили. Закончив сборы, она, никого не встретив, спустилась по
лестнице и направилась в сторону кухни, откуда слышался перекрывающий шум
фабрики пронзительный голос миссис Басс.
Дневной свет робко пробивался в столовую, где было уже накрыто к завтраку.
Помявшись в дверях, Эммелина наконец вошла в кухню. Там, стоя возле огромной
плиты, миссис Басс жарила на сковородках оладьи и что-то безостановочно
говорила Элизе и Мейми, которые, с интересом присматриваясь к стряпне, явно
меньше внимания уделяли словам. Элиза с Мейми сделали друг другу
лоуэллские
прически, но одинаковые проборы в одинаково скрученных на
затылке каштановых волосах не придали им, увы, городского облика, а только
заставили выглядеть чуть ли не близнецами.
— Где ты так задержалась, детка? — прервала себя миссис Басс,
увидев в дверях Эммелину, но дожидаться ответа не стала и продолжила
прерванный ее появлением монолог: — В чесальню я вас отправлю, только если
не будет другого выхода. Там всюду летает хлопок (она сказала
льетайет
,
так что не сразу стало понятно, о чем идет речь) и влезает (
вльезайет
) в
глаза, в волосы, всюду, куда только можно. Господь милосердный, и как только
там... Мы сделаем вот что: я отведу вас сначала в ткацкую (им нужны
девушки), но не к Магвайру, в другую; к Магвайру я своих девушек отправлять
не люблю, ну да ладно, посмотрим... А тебя, Эммелина (
Ымельина
), надо бы
постараться определить в волочильню. Работа там в общем легкая, а
подучившись, ты заработаешь столько же, как в другом месте. — Внезапно
подняв глаза, она увидела, что Эммелина, не отрываясь, смотрит на оладьи.
— Бедная крррошка, что же ты не сказала, что так хочешь есть? —
Вложив горячую оладью в руки Эммелины, она заодно оделила и Мейми с Элизой и
снова заговорила: — Тебе не мешает поправиться. Сколько, ты говоришь, тебе
лет? Четырнадцать? Маловато, чтобы жить здесь одной. А кто у тебя остался
дома?
— Восемь братьев и сестер, отец и мама. Миссис Басс замерла и впилась в
нее взглядом:
— И что же? Ты собираешься всех их кормить?
— Другого выхода нет, — ответила Эммелина.
Конец ее слов заглушили удары колокола. Семь часов — сигнал прекратить
работу и идти завтракать в пансионы. И почти сразу столовая миссис Басс
начала заполняться. Девушки шли друг за другом, и, хотя Эммелина имела время
заметить, как много приборов рядами стоит на столах, нахлынувшая толпа
поразила ее.
Стало понятно, как глупы были все опасения, что кто-то примет ее за
жительницу Лоуэлла. Даже Элиза с Мейми, несмотря на прически, могли,
безусловно, этого не опасаться. Было уже совершенно светло, и, глядя на
гладко причесанные головки и на украшенные белыми воротничками отлично
отутюженные темные платья девушек-работниц, Эммелина с отчаянием думала, что
никогда ей не стать такой, как они. Эти девушки казались ей существами
особой породы, и даже в голову не приходило, что почти все они в свое время
испытывали то же, что и она, да и сейчас многие были отнюдь не так
благополучны и уверены в себе, как это казалось.
В ее глазах все они были членами счастливого сообщества, которое никогда не
примет ее. Войдя в столовую, все девушки расселись так быстро, словно у
каждой было свое место (правда, изредка то в одном конце, то в другом
вспыхивал спор, кому как сесть), и сразу принялись за еду. Ели много и с
аппетитом, но в то же время ни на минуту не прекращали своих разговоров.
Эммелина была очень рада, что нашла место около Хильды.
— Ну как? Басс сказала, куда отведет тебя?
— Сказала, но я не очень ее поняла, — ответила Эммелина, с опаской
оглядываясь, но опасения были напрасны: миссис Басс находилась в другом
конце комнаты. Она не садилась, стоя за всем надзирала, давала различные
указания, разговаривала и беспрестанно отправляла себе в рот все новые и
новые порции пиши.
Однако ответ Эммелины услышала Эбби.
— Как? Разве она не сказала о хлопке, который все время льетайет и
вльезайет всьюду? — спросила она, рассмеявшись.
— Придержи язычок, а то и новенькой, и тебе достанется, — одернула
ее Хильда.
Напротив, по другую сторону стола, жались друг к другу Элиза и Мейми.
Несмотря на приложенные старания, они выглядели едва ли лучше, чем Эммелина,
но их было двое, и ей казалось — от этого им гораздо легче.
Но вот завтрак кончился. Девушки начали выходить из столовой. В прихожей
снимали с крючков свои шали и затем исчезали в дверях, почти все — парами.
По ощущениям Эммелины, завтрак длился всего минут пять. На самом деле —
полчаса. Но вот в столовой, кроме нее, остались лишь Мейми с Элизой, и
миссис Басс объявила, что теперь надо идти на фабрику, но, когда Эммелина
сказала, что ее шаль наверху, решила сначала пойти с двумя девушками, а
потом уж вернуться за Эммелиной. Эммелину это вполне устраивало.
Сбегав к себе наверх за шалью, она быстро спустилась вниз. Всюду, казалось,
было пусто. Немного поколебавшись, она решила, что лучше всего подождать
миссис Басс на крыльце, но по дороге к выходу невольно задержалась. Две вещи
привлекли ее внимание. Во-первых, общая комната, уютная и просторная,
уставленная множеством зачехленных кресел, среди которых тут и там стояло
несколько столиков. А во-вторых, комната по другую сторону коридора,
видневшаяся за приоткрытой дверью. Она не только не походила ни на что,
виденное Эммелиной раньше, но и разительно отличалась от всех других в
пансионе. Эта комната, безусловно, была похожа на миссис Басс. И здесь она
жила (со своими детьми, а теперь, когда они выросли, — одна). Стены
покрывала удивительная мозаика из картинок-наклеек (Эммелина о таких слыхом
не слыхивала, не то что не видела). На некоторых изображены были
исторические сюжеты, например генерал вручает договорную грамоту индейскому
вождю, стоящему рядом со своей лошадью, а на других — букеты или гирлянды. В
зависимости от цвета и размера картинки были либо наклеены вплотную, либо же
наезжали друг на друга. Впечатление от стен было просто ошеломляющим, а в
комнате стояли еще плюшевый диван (тоже невиданная диковинка) и огромная, с
кованым изголовьем кровать. Возле дивана висело зеркало. Такого большого
Эммелина не видела никогда. Ее охватило безумное искушение увидеть себя в
гигантском зеркале, но сделать это, не переступив порога, оказалось
невозможным. Пол в комнате был такой же пестрый, как стены. Его покрывал
ковер, состоящий из множества половиков и дорожек, скрепленных между собой
разноцветными вязаными полосками. На комоде, как и на подоконнике в кухне,
стояли горшки с цветами. И это тоже было новинкой для Эммелины.
Застыв у двери, она вся разрывалась между желанием войти и пониманием, что
это неприлично. Конечно, она была сейчас в доме одна, но миссис Басс ведь
могла вернуться в любую минуту! Страшно хотелось глянуть в это прекрасное
большое зеркало, но нельзя было взять и войти без спроса. У Мошеров, в
отличие от многих других файеттцев, зеркала не было, и она вот уже около
года не видела толком своего отражения, а теперь ей сказали, будто она
хорошенькая. Дома такие вещи не обсуждали. В Файетте говорили про иных
девушек, что они пользуются успехом благодаря смазливому личику, но дома ей
не с кем было сравнить себя, только с матерью. А мать — ей казалось — была
так прекрасна, что рядом с ней Эммелина всегда ощущала себя, может, и не
уродливой, но невзрачной.
Сердце отчаянно колотилось, и все-таки она тихо, на цыпочках прошла в
комнату, но почти сразу же замерла, услыхав чьи-то шаги на крыльце. Кто это?
Обернувшись, она увидела в дверях девушку, на которую обратила внимание еще
за завтраком. Та молча ела, не принимая участия в разговорах, и прижимала ко
лбу что-то вроде компресса. Сейчас она стояла на пороге, высокая, худенькая
и очень бледная.
— Ой, извините, — прошептала Эммелина, заикаясь. — Я не... я
не хотела...
— Не надо извиняться, — ответила девушка, — Конечно, заходить
к миссис Басс не разрешается. Но глянуть в зеркало кому не хочется?
Эммелина стояла, как столб. Впервые в жизни она поняла, что чувствуют дети,
когда их, пойманных на проступке, ставят лицом к лицу с классом.
— Миссис Басс разрешает нам поглядеться в зеркало, когда по
воскресеньям мы собираемся в церковь, — продолжала между тем
девушка. — Только если на кого рассердится, тому запрещает. —
Вздрогнув, она опять приложила ко лбу компресс.
— Вы больны? — наконец обретая дар речи, спросила ее Эммелина и
сама не узнала своего голоса.
— Нервы больные, — ответила девушка.
— О, как жаль! — Смысл сказанного был Эммелине неясен, но слова
наводили на мысль о серьезном недуге. Удивительно было только, как эта
больная девушка смогла попасть в пансион миссис Басс.
А та продолжала разглядывать Эммелину и что-то, казалось, обдумывала. Потом
сказала:
— Меня зовут Мери Стедман.
— Эммелина Мошер.
— Ну, посмотритесь же в зеркало, — придерживая платок на лбу,
предложила Мери. — Не бойтесь. Я посторожу.
Слишком смущенная, чтобы сказать
спасибо
, но неспособная противиться
соблазну, Эммелина повернулась и стала буквально подкрадываться к зеркалу.
При этом она невольно закрыла глаза, словно хотела не дать ему разглядеть
себя. Почти вплотную оказавшись перед зеркалом, она, решившись наконец, их
открыла — и сразу же снова зажмурилась. Потому что из зеркала на нее глянула
жалкая и нескладная деревенщина. Страшно было подумать, что это и в самом
деле ее отражение. Она еще раз открыла глаза, но нелепая фигура не исчезла.
Старательно сшитое платье из домотканой материи выглядело каким-то грязно-
бурым и мешковатым, причесанные по-детски волосы казались совершенно
неухоженными, да и весь облик больше напоминал сосунка-жеребенка, чем
взрослую девушку. Ужас! И как могла она хоть на секунду поверить, что
превратилась в красотку? А те, кто заставил ее так думать, они что —
сумасшедшие? Или пытались ее подбодрить? Отшатнувшись от зеркала, она
пролетела стрелой мимо Мери Стедман, промчалась через прихожую и вылетела на
крыльцо.
Не будь все вокруг таким страшным и незнакомым, она, не останавливаясь,
побежала бы и дальше. Но перед ней был пугающий мир. Стоило ей открыть
дверь, шум фабричных машин стал вдесятеро сильнее, и трудно было даже
поверить, что они не здесь, рядом, а в нескольких сотнях ярдов. Перед
глазами были кирпичные дома и кирпичная мостовая, которую она запомнила с
вечера. Само небо, сам воздух были здесь не такими, как дома, в Файетте.
Сильный ветер стремительно гнал тяжелые облака, и они, закрывая ежесекундно
солнце и превращая молниеносно ясный день в пасмурный, а потом снова в
ясный, казалось, действовали заодно с безостановочно грохочущей фабрикой.
Прямо напротив, на двух крылечках соседних домов, хозяйки, перекинув через
перила половики, усердно их выколачивали и так же усердно болтали. В отличие
от миссис Басс, обе были не страшные и внушали доверие. Эммелине даже
захотелось, чтобы они вдруг взяли да и заговорили с ней. Потом она вспомнила
свое отражение в зеркале. Страшилище! И этому страшилищу надо сейчас идти
устраиваться на работу.
Что делать? Надо взять себя в руки и попытаться хоть как-то исправить дело.
Она пригладила волосы, заново запахнула шаль, провела рукой по лицу, пытаясь
согнать с него выражение страха, и стала смотреть на женщин напротив,
стараясь казаться уверенной и спокойной, хотя в душе сомневалась, что это ей
хоть в какой-то степени удается.
По улице изредка проезжали экипажи, но в основном одноконные. Они были
черными, а не яркими, как дилижанс, привезший ее из Халлоуэлла в Портленд.
Но почему-то смотрелись еще наряднее. В окошке одного из них она разглядела
очень красивую даму и двух малышей с прелестными локонами и мысленно
последовала за ними. Экипаж прокатил вверх по улице, немного не доехав до
фабрики, свернул в сторону и исчез.
Уж не королевское ли это семейство?
— подумалось ей. Хотя из какой же они
страны и почему вдруг попали в Лоуэлл, было неясно.
Прошло еще какое-то время, и крошечная фигурка вынырнула из дверей
прилепившегося к фабрике небольшого кирпичного дома — конторы, как выяснила
позже Эммелина. Когда фигурка немного приблизилась, стало понятно, что это
идет миссис Басс в своей яркой шали. Она шла одна, и это значило, что Мейми
с Элизой уже устроены. Нельзя допустить, чтобы она, Эммелина, была первой,
кому откажут! Решив встретить миссис Басс на дороге, она стала спускаться с
крыльца, но сделала это слишком поспешно и, оступившись, как куль, скатилась
со ступеней.
— Не ушиблась, деточка? — донесся к ней через улицу женский
участливый голос.
Но подоспевшая миссис Басс заглушила его:
— С ней все в порррядке! Не о чем беспокоиться — я и сама спррравлюсь!
Эммелина с трудом встала на ноги.
— Ну-ну, — хлопотала возле нее миссис Басс, — ты ведь и
вправду не ушиблась, Эммелина?
Она кивком подтвердила это, хотя ей и было отчаянно больно. Миссис Басс
помогла ей отчистить испачкавшееся платье, и, когда Эммелина снова приобрела
относительно аккуратный вид, они сразу направились к фабрике.
С каждым шагом шум становился сильнее, и миссис Басс приходилось кричать все
громче.
— Сначала пойдем в чесальню, — пронзительно звучал ее
голос. — Прочесывание — это мужская работа и ужасно грязная. В воздухе
полно хлопка и всякой гадости. Все это летает вокруг, попадает в глаза,
застревает в одежде, в волосах — всюду, где только можно. Но рядом, в
соседнем отсеке, стоят волочильни. Это такие станки, на которых натягивают
волокна, а потом скручивают. У волочилен не так уж и грязно, работа хорошая,
легкая, и я хочу, чтоб такая глупышка, как ты, попала на приличное место, а
не в ткацкую, под начало пройдохи Магвайра. Конечно, за скручивание не
заплатят сколько ткачихам, но пока это неважно, все равно поначалу ты где
угодно получишь как ученица: пятьдесят пять центов (кроме стола и квартиры,
конечно). Если будешь справляться, так месяца через два-три платить будут
доллар, а дальше — смотря по тому, что делаешь и сколько успеваешь
вырабатывать.
На них уже падала тень фабричной стены — слов миссис Басс было больше не
разобрать. Грохот стоял немыслимый и не только закладывал уши, но, казалось,
проникал в легкие и в глаза и еще странным образом действовал на живот,
вызывая что-то похожее то ли на чувство голода, то ли на тошноту. Миссис
Басс приходилось легонько подталкивать Эммелину, так как та временами
невольно застывала на месте.
Перед конторой — кирпичным домиком, стоявшим почти впритык к фабрике,
беседовали трое мужчин. Один из них приветствовал миссис Басс, двое других
не поздоровались. На миг Эммелине почудилось, что кивнувший — тот самый
джентльмен, который сопровождал их фургон. Потом стало ясно, что она
обозналась — и по той причине, что все лоуэллцы гораздо больше похожи один
на другого, чем на кого-либо из живущих в Файетте. Переведя взгляд на
высившееся перед ней здание фабрики, она увидела, что фасад украшен выбитой
в граните надписью: КОРПОРАЦИЯ
САММЕР
.
— Берегись! — крикнул кто-то, и в нескольких дюймах от Эммелины,
остановившейся, как оказалось, на рельсах, прокатилась тележка, доверху
нагруженная хлопком-сырцом. Двое рабочих толкали ее, и, скользя по железным
рельсам, она въехала в ворота и сразу же скрылась в густой темноте, а рельсы
— видно было — шли дальше и поворачивали за угол высокого дома, стоящего уже
на берегу реки. Миссис Басс крепко взяла Эммелину за руку и, подтолкнув,
ввела в здание.
И только теперь шум обрушился на нее во всей полноте. Снаружи он напоминал
раскаты грома, но оказалось, гром этот состоит из набора различных звуков.
Расколовшись на стук, лязг и скрежет, он стал так ужасающ, что мог,
казалось, задавить все живое. Заткнув ладонями уши, она почувствовала, как
слезы ручьями струятся из глаз, как странное ощущение в животе превращается
в несомненную тошноту.
Сейчас меня вырвет!
— пронеслось в голове. Пол под
ногами ходил ходуном, словно огромная вибрирующая машина. Единственным
приводимым в движение внешней энергией механизмом, который она когда-либо
видела, было вращающееся с помощью воды мельничное колесо. Здесь же какие-то
люди все вре
...Закладка в соц.сетях
