Жанр: Любовные романы
Эммелина
... не хватало терпения для ухода за волосами, а мать почти
непрерывно была занята. Но в это утро Сара не торопясь водила расческой по
волосам Эммелины, а потом не спеша аккуратно их заплетала. И еще раньше, чем
косы были готовы, Эммелина вся погрузилась в спокойно-сладкий полусон и
поэтому резко вздрогнула, обнаружив, что комната вдруг оказалась полной
людьми и шумной. Проснулись Ханна и Абнер, тут же откуда-то появился отец, а
следом Льюк и другие затопали с чердака.
Так что последние часы дома, в Файетте, она провела не в спокойном общении с
родителями, а в суматохе различных утренних дел. И прежде чем она осознала,
что пришло время расстаться, отец уже запряг лошадь и вывел готовую повозку
на дорогу.
Словно во сне, накинула она шаль, перевязала свой сундучок веревкой,
предметом нужным и ценным в хозяйстве, но выделенным ей отцом. Потом
принялась целовать всех на прощание, стараясь не прижиматься слишком
надолго. Ханна и Абнер вслед за отцом вскарабкались на сиденье, и она
втиснулась рядом с ними, но, уже сидя в повозке, не смогла удержаться, чтобы
не наклониться еще раз, не обнять мать. И тогда Сара вложила ей в руки
Библию.
— Ну что ты, мама, я не могу ее взять, — прошептала она.
— Ты привезешь ее обратно, — ответила мать. — К тому же кому
читать без тебя?
Сару забрали из школы, когда она ходила во второй класс. Умерла мать, и в
доме нужна была помощница — ухаживать за младшими. Так и не выучившись
толком грамоте, Сара настойчиво требовала, чтобы Эммелина ни за что не
бросала школу, и так продолжалось до прошлого года, пока ей не стало совсем
уже не под силу справляться без помощи дочки хотя бы неделю.
Пока Эммелина решала, имеет ли она право увезти Библию, повозка медленно
тронулась и покатилась.
Они проехали мимо усадьбы Райтов, потом мимо Уилсонов, у которых сарай стоял
с прогнутой крышей — не выдержал тяжести прошлогоднего снега. При виде
повозки гуси Уилсонов загоготали тревожно, сгрудились, заметались. Все это
Эммелина видела очень отчетливо, но будто издалека. Ей казалось, она давно
уже не в Файетте и смотрит на него откуда-то через перевернутую подзорную
трубу. Прежде она не ездила дальше Ливермол Фолса, а это — если поехать в
другую сторону — всего-навсего несколько миль от дома. Ее затошнило, хотя за
завтраком она не съела ни крошки.
Мимо лавки, мимо стоящего на Развилке трактира Джадкинса, и дальше — на
Халлоуэллскую дорогу. Еще совсем недавно, стремясь завербовать побольше
девушек, фабрики рассылали фургоны по всем дорогам штатов Нью-Гемпшир и Мэн.
Но теперь надобность в этом исчезла. Фургоны ходили лишь в Портленд и в
Нашуа, и девушкам, не имевшим возможности доехать туда самостоятельно,
попасть в Лоуэлл было непросто.
Во все время пути она не говорила с отцом и даже не поворачивалась к нему.
Она была как бы окружена какой-то твердой оболочкой, необходимой, чтобы не
дать воли чувствам. Когда, прибыв в Халлоуэлл, они стояли все на крыльце
перед тамошней лавкой и Ханна предложила Генри Мошеру ехать домой, не
дожидаясь дилижанса, Эммелина не испытала ничего, кроме облегчения. Она была
твердо уверена: как только отец уедет, защитная оболочка станет совсем уже
крепкой.
— Поезжай, Генри, — сказала Ханна, — уже почти полдень. А с
Эммелиной все будет в порядке. Правильно я говорю, Эммелина?
— Да, папа, со мной все в порядке, папа. — Ее голос дрогнул, но не
сорвался. — Я напишу вам из Лоуэлла, как только смогу.
Он посмотрел на Уоткинсов, снова взглянул на нее. Обнял. Потом повернулся и
молча зашагал прочь.
Абнер отправился в трактир напротив, а Ханна и Эммелина, зайдя в помещение
лавки, устроились на бочонках около печки. Лавка была значительно больше
файеттской, и сейчас в ней работало несколько человек. Передний угол,
отгороженный деревянным прилавком, а выше — решеткой с окошками,
использовался для почты. В глубине мальчик — примерно ровесник Эммелины —
усердно молол зерно, а возле окна, сразу за печкой, сидела женщина и
пришивала к сапогу подошву. Лавка в Файетте всегда предлагала три вида
тканей, тут выбор был куда больше и среди прочего продавались и набивные
хлопчатобумажные. Прошло сколько-то времени, и женщина поинтересовалась, не
хотят ли они чаю.
— Нет, спасибо, — отрезала Ханна.
Дома не закрывавшая рта, она в лавке, среди чужих, как будто язык проглотила
и сжалась. Эммелина с большим удовольствием выпила бы сейчас чаю, но все не
решалась сказать это тетке.
Женщине, пришивавшей подошву, явно хотелось поговорить. Однако, почувствовав
это, Ханна подчеркнуто пресекла все попытки. Наклонясь к Эммелине, она стала
тихим, настойчивым голосом повествовать о тех радостях жизни в Лоуэлле, о
которых не рассказала ей дома.
Но каждое слово Ханны имело эффект, обратный задуманному. Когда она говорила
о новых подругах, которые, безусловно, появятся у Эммелины в городе, та
вспоминала, что с девочками ей было всегда труднее и хуже, чем с мамой.
Когда Хана рассказывала, сколько книг она сможет брать из библиотеки, в
памяти Эммелины всплывало, как в прошлом году учительница дала ей
Пионеров
Джеймса Фенимора Купера и она вслух прочитала роман от корки до корки. Все
домашние были просто захвачены, а потом чувствовали вину оттого, что мистер
Купер увлек их гораздо больше, чем увлекала когда-либо Библия. Когда же
Ханна решила дать ей записку с именем своей подруги лоуэллских дней и
выразила надежду, что Эммелина сумеет у нее поселиться, перед глазами у
Эммелины всплыла картина родного дома. Она увидела мать: та сидела у очага и
напевала, держа на коленях ребенка. Кажется, это был кто-то из умерших
детей, но сколько она ни напрягалась, лица было не разглядеть и понять, кто
же это, — невозможно.
Цокот копыт, скрип и скрежет колес сразу же уничтожили все видения. Дилижанс
прибыл. Она подбежала к окну и просто ахнула от восторга. Перед лавкой стоял
не обычный крытый фургон, который она ожидала увидеть, а нечто великолепное,
сверкающее новехонькой ярко-зеленой краской (да еще с красно-желтыми
полосками) и запряженное парой коней, может быть и не самых красивых на
свете, но все-таки во много раз лучше замученных жалких кобыл, таскавших
повозку отца.
— Ну как, Эммелина? Что теперь скажешь? — спросила Ханна с явным
удовлетворением.
В лавке тем временем началось оживление. Никто оттуда не ехал, но хозяин
посылал с дилижансом несколько тюков и сумку почты. Абнер, выйдя из
трактира, пересек улицу. Еще трое мужчин остановились на крыльце и стали
следить за отправкой. Кучер принес воды лошадям. Ханна явно вздохнула
свободнее и даже поведала шившей сапоги женщине, что едет в Портленд, везет
племянницу, ну и так далее... Мать объясняла, что резкость Ханны совсем не
от злости, она добрая и, как может, пытается всем помочь. Вспомнив ее слова,
Эммелина почувствовала, что ей сейчас просто необходимо поверить в это.
Внутри дилижанс разочаровывал с первого взгляда. Для того чтобы толком
узнать все его неудобства, требовалось, конечно, время, но неопрятный вид
стен из некрашеных грубых сосновых досок виден был сразу и даже наводил на
мысль, что человека, который так тщательно и любовно красил наружные стены,
внезапно позвали куда-то, прежде чем он закончил работу. Сиденья были под
стать неприглядному виду: три узкие скамейки — ничего больше.
На первой из них сидели трое пассажиров. Они даже не шевельнулись, чтоб
поприветствовать вновь вошедших, да и друг с другом за всю дорогу не
обменялись ни словом. Странная группа состояла из очень немолодой
супружеской пары и женщины помоложе, которая могла бы по возрасту быть им
дочерью, но, как позднее стало известно Эммелине, была на самом деле
свояченицей. Разорившись, они вынуждены были расстаться со своей фермой
возле Огасты и ехали теперь в Лоуэлл искать работу. Уоткинсы и Эммелина
заняли заднюю скамейку. Средняя оставалась свободной до Льюистона, где к
пассажирам прибавилось четверо новых.
Это была семья: трое детей, мал мала меньше, и юное существо, которое они
все звали мамой, хотя по виду она была ненамного взрослее Эммелины. Двое
старших уселись самостоятельно на скамейку, а малыша мать взяла на колени.
Довольно долгое время дети молчали. Но потом, оправившись, вероятно, от
страха, который сковывал их вначале, принялись егозить, ныть и капризничать.
Малыш плакал почти беспрерывно, а старший мальчик то и дело спрашивал:
Ну
когда ж мы приедем в Лоуэлл, мама? а мама? когда мы приедем?
— и это
звучало как очень печальный припев грустной песенки. Эммелина просто не
знала, кого из них жалеть больше, и изумилась, увидев, что Ханна и Абнер,
сидящие справа и слева от нее, то смотрят в окошки, то дремлют, не замечая
людского горя, хотя оно совсем рядом.
— Можно я как-нибудь помогу ей? — прошептала, не выдержав,
Эммелина.
— Но ты ведь не знаешь, кто это, — с пафосом возразила Ханна и
замолчала, как будто ответила на вопрос.
Эммелина взяла в руки Библию, но в тряском дилижансе читать было немыслимо —
книгу пришлось отложить. Она закрыла глаза, надеясь, что сможет поспать. Но
стоило векам смежиться, как вспомнился сразу родной чердак, и, спеша
поскорее стряхнуть наваждение, она снова открыла глаза. В этот момент
дилижанс тряхнуло на редкость сильно и маленькая девочка, повернувшаяся,
чтобы рассмотреть Эммелину, слетев со скамейки, плюхнулась ей на колени, не
удержавшись, свалилась на пол да так и застряла между сиденьем и ногами
Эммелины. Мать же, вместо того чтобы поднять ее, принялась громко орать на
жалобно плачущую девчушку.
— Простите, мисс, — обратилась она затем к Эммелине
(развернувшись, как прежде дочка, и сидя теперь к ней лицом), — вы
понимаете, у нее ненарочно так получилось. — Слова, произносимые
молодой женщиной, звучали странно и непривычно, и Эммелина с трудом понимала
ее.
— Что вы, ничего страшного, — ответила она. — Можно я помогу
ей подняться?
Услышав эти слова, девочка тут же успокоилась, замолкла и снизу вверх
глянула на Эммелину. Как и у матери, у нее были большие карие глаза и цвет
кожи темнее, чем Эммелине случалось когда-либо видеть. Без колебаний
позволив взять себя на руки, она прижалась к груди Эммелины с такой
доверчивостью, словно всю жизнь провела у нее на коленях. Матери было не так
легко успокоиться. Прислонясь к стенке, она тихо плакала, а старший мальчик
— ему, наверное, было лет пять — смотрел в окно, вскакивал поминутно, чтобы
лучше все видеть, и беспрестанно получал от матери предупреждение: вот
сейчас упадешь и кого-нибудь ушибешь. Наконец Эммелина сообразила, что
женщина говорит на каком-то диалекте, и стала внимательно прислушиваться,
стараясь выуживать легче распознаваемые слова. А между тем младенец на
коленях у матери вел себя беспокойно. Тревоги большого мира еще не коснулись
его, но он тоже, казалось, страдал, реагируя на страхи и волнения матери.
— Они, наверное, слишком малы для таких путешествий, — робко
сказала Эммелина, и это замечание сразу же вызвало бурный поток слез,
сопровождаемый столь же бурным рассказом, в котором поначалу она угадывала
лишь крохи, но потом, постепенно сориентировавшись, начала понимать почти
все.
Выяснилось, что муж юной особы был очень, да-да, очень старым (а может быть,
просто гораздо старше ее). Во время кампании двенадцатого года он воевал с
англичанами. Жена его умерла. Дети, став взрослыми, разъехались; кажется,
переселились на Запад. А ему шел уже пятьдесят второй год, когда они
встретились в Монпелье, штат Вермонт (ее семья перебралась туда из Монреаля,
переезжали, еще когда жив был отец). Ей было пятнадцать, и о замужестве она
даже не думала. Их было двенадцать детей у матери, жили они в крайней
бедности, а без чужой помощи и вообще не справлялись. Потом вокруг начали
поговаривать о фабриках, открывавшихся на Юге, в Манчестере и Лоуэлле. И до
встречи с Уолтерсом (или Уотерсом, или Отерсом) она собиралась туда поехать.
О женихах она не мечтала и рада была бы никогда не выходить замуж, а просто
работать, покупать себе новые платья и вволю есть леденцы. Но Уолтерс
проездом попал в Монпелье, и, прежде чем она сообразила, что к чему, они уже
поженились (а ведь она была совершенно уверена, что он ухаживает за
матерью). После свадьбы он сразу повез ее через штаты Нью-Гемпшир и Мэн в
город Халлоуэлл, где надеялся разыскать родственников, которые, как он
считал, там жили. Родственников нигде не обнаружилось; за пять лет она
трижды беременела и трижды рожала, а ему вдруг приспичило ехать на Запад —
следом за взрослыми сыновьями... Конец этой фразы потонул в море слез, что,
можно сказать, обрадовало Эммелину, так как давало ей передышку. Щеки
пылали: никогда прежде не доводилось ей слышать такой откровенности. Дома,
когда мать была в положении, говорить об этом было не принято, а сказать
прямо — и вовсе немыслимо. Она вопросительно глянула в сторону Ханны, но та
дремала — глаза были закрыты.
А настроение молодой женщины, успевшей сообщить Эммелине, что в Лоуэлле она
хочет зваться Флориной, вдруг резко переменилось. Она заявила, что хочет
начать все сначала. Ей двадцать три года — хоронить себя рано. Устроившись
на работу, она, может, сумеет пристроить Бернарда. Он старший, ему уже пять,
и в съемщики он сгодится. Для своих лет мальчик шустрый, а эту работу почти
всегда делают дети; во всяком случае, так говорила ей одна девушка с
фабрики, Ханна по-прежнему продолжала сидеть с закрытыми глазами, но
выражение лица, пожалуй, стало жестче. Окинув взглядом спавшего на руках у
Флорины кудрявого малыша и крошечную девчушку у себя на коленях, Эммелина
подумала, но спросить не посмела, что будет с ними, если мать станет
работать. Но, как бы почувствовав этот вопрос, Флорина сама заявила, что
непременно разыщет такой пансион, где хозяйка возьмется не только сдавать
жилье, но и присматривать за детьми.
— А разве в Лоуэлле есть такие пансионы? — удивилась Эммелина.
— В Лоуэлле есть все, — яростно возразила Флорина, так нажимая на
каждое слово, что, невзирая на диалект, не понять ее было нельзя. —
Нелли Палмер провела в Лоуэлле два года, — продолжала она тем же тоном,
намереваясь, хотя Эммелина не стала с ней спорить, до конца выдать все
доводы в защиту своей точки зрения, — и вернулась с четырьмя платьями,
двумя шляпками, шалью и кружевами для подвенечного наряда. И это притом, что
она и домой деньги слала. Вот так!
Держать на руках малышку, которую звали Маргарет, становилось все тяжелее,
да и скамейка, казалось, делалась все неудобнее. Устав от длинных излияний,
Флорина не то заснула, не то забылась. А Эммелина сидела, застыв в
неподвижности: стоило ей шевельнуться, крошка сразу вцеплялась в нее какой-
то судорожной хваткой. И когда вечером они остановились на ночлег,
продолжала держаться за Эммелину и, плача, не соглашалась ее отпускать, пока
та наконец не дала слово, что ночью они будут спать на одной кровати. Ханна,
по-прежнему не разговаривавшая с Флориной, услыхав о таком договоре, только
сказала, что это глупо.
Ужин был очень вкусным, подали даже жаркое (Эммелина едва могла вспомнить,
когда же она в прошлый раз ела мясо). Прибывшие дилижансом семеро взрослых и
трое детей расположились за столом вместе с хозяевами и еще тремя
путешественниками, которые собирались сразу же после трапезы, невзирая на
поздний вечер, двигаться дальше, в Портленд. После ужина остающихся на
ночлег провели в
помещение для гостей
. Это была большая комната, футов
сорок в длину. Возле стены рядком стояли кровати. Одну от другой отделял
промежуток фута примерно в два, и у каждой в ногах стоял стул. В общем, голо
и неуютно, но, безусловно, опрятно и чисто, как справедливо заметила Ханна.
Кому где спать, решено было быстро, без лишних слов.
Флорина с двумя детьми поместилась на самой дальней кровати, рядом с ней —
Эммелина и Маргарет, дальше — Ханна и Абнер, шептавшиеся до поздней ночи,
чем резко отличались от своих соседей-фермеров из-под Огасты. Бывшие фермеры
беспокойно ворочались и вертелись втроем на кровати, но, как и в дороге, не
говорили ни слова. За ужином они кое-что о себе рассказали и теперь,
вероятно, считали, что незачем тратить энергию на болтовню — разумнее
поберечь ее до прибытия в Лоуэлл. На пятой, крайней, постели спал кучер. Его
храп поражал своей мощью и еще больше — нерегулярностью всплесков. Почти
каждый раз, когда Эммелине кое-как удавалось свыкнуться с мыслью, что она
далеко от дома и лежит на опасной высоте в нескольких футах от пола, трубный
раскат, раздававшийся из угла, снова и снова выводил ее из дремоты. И все
же, согревшись теплом уютно устроившейся у нее под боком Маргарет, она в
конце концов тоже крепко заснула.
Второй день пути дался еще тяжелее, чем первый. Синяки и натертости не
прошли за ночь, и почти сразу же Эммелина почувствовала, что сидеть ей,
пожалуй, больнее, чем прошлым вечером. Кроме того, утомляла по-прежнему
жавшаяся к ней Маргарет. Она вела себя странно: скорее не как нуждающийся в
любви ребенок, а как неразумный зверек, слепо пытающийся укрыться от
опасности. Она, без сомнения, понимала речь Эммелины, сама, однако, не
говорила ни слова. А когда Эммелина пыталась пошевелиться или просила ее
привстать на минутку и дать хоть чуть-чуть размять ноги, вцеплялась с
удвоенной силой.
— Тебе не трудно с ней, Эммелина? — спросила наконец Ханна.
— Нет, только немножко неудобно.
— Так в чем же дело? Отдай ее матери, — отчеканила Ханна, даже не
сочтя нужным понизить голос.
— Да, я, наверное, так и сделаю — ненадолго.
В ответ Маргарет просто вцепилась в нее.
— Она не хочет уходить, — сказала Эммелина шепотом.
— Ничего не поделаешь. Придется.
Но Эммелине некому было объяснить это. Флорина спала, а Маргарет и не думала
ослаблять хватку. Выждав немного, Ханна громко сказала:
— Послушайте, мисс! Возьмите ребенка. Моя племянница больше не может
держать вашу девочку на коленях.
Флорина открыла глаза и, с трудом сдерживая слезы, пустилась в пространные
извинения, сбивчиво бормоча, что у нее и в мыслях не было причинить
неудобство. Ей просто казалось, что Эммелина сама с удовольствием возится с
маленькой. Потом, обратясь к Маргарет, она злобно прикрикнула:
— Быстро иди сюда! И не смей больше мешать добрым леди! Маргарет даже
ухом не повела, но, когда Ханна, низко склонившись к ней, строго сказала:
Сейчас же иди к маме, девочка!
— сразу вскарабкалась к матери на колени и
даже не обернулась на Эммелину.
А у той впервые после отъезда из дома на глаза навернулись слезы.
— Послушай-ка, Эммелина, — тихо сказала Ханна. — В Лоуэлле —
сама увидишь — очень много людей... и всегда много таких, кому хочется
выклянчить помощь, хотя ты их и знать не знаешь.
— Что же с ней будет? — спросила шепотом Эммелина. — Что
будет с ними со всеми? У них ведь никого в Лоуэлле, а она хочет пойти
работать.
— Какая уж там работа с тремя детьми на руках? Эммелина поведала тетке
о планах Флорины.
— Через неделю она окажется на улице, — мрачно сказала
Ханна. — На фабриках нет работы для пятилетних, и я что-то не слышала о
пансионах, куда соглашались бы брать детей. Ведь так, Абнер?
— Что — так? — Как обычно, он имел вид свалившегося с луны.
— Ты видел на фабриках пятилетних детей?
— Что? Пятилетних? Да нет, пожалуй.
— С какого возраста дети могут работать?
— Ну-у, — начал медленно Абнер, — самые младшие — это,
конечно, съемщики бобин. Им лет по десять, пожалуй, а то и по двенадцать.
В дилижансе сделалось очень тихо. Слышала ли Флорина, что сказал Абнер? Во
всяком случае передавать ей это не нужно. Изменить уже ничего нельзя: они
вот-вот въедут в Портленд.
Сельский пейзаж сменился городским. И серенькое небо было под стать большим
уродливым серым домам (многие выше самой высокой мельницы в Файетте). Копыта
лошадей громко цокали. И по звуку можно было подумать, что дорога, по
которой они едут, — каменная.
Страх, затопляя все тело, вытеснил ощущения боли и неудобства. Легкие
сжались — и стало трудно дышать. Рот раздирала зевота. За каждый глубокий
вздох приходилось бороться, и все, кроме этой борьбы, казалось уже
нереальным.
Подкатив к станции, дилижанс остановился; и секунду спустя дверь
распахнулась. В проеме виднелся еще один серый дом, а совсем рядом — кусок
черной каменной мостовой. Вот об нее и стучали так громко копыта, подумалось
Эммелине. Дома заслоняли небо; шли люди.
Они были совсем не похожи на тех, кого она знала раньше. Но чем, кроме
лучшей одежды, они отличались, определить было трудно.
Флорина с детьми уже выбралась из дилижанса, и Эммелина оказалась ближайшей
к двери. Кучер протянул руку, чтобы помочь ей выйти; она было уже
приготовилась, но неожиданно колени у нее подогнулись, в глазах почернело, и
она покатилась куда-то вниз.
Когда сознание вернулось, она лежала на камнях мостовой, под голову было
подсунуто что-то мягкое. Открыв глаза, она сразу увидела Ханну. Абнера рядом
не было, зато какие-то чужие люди, обступив, с любопытством разглядывали ее.
Ханна настойчиво просила их разойтись, объясняя, что девочке нужен воздух.
Но Эммелине уже нетрудно было дышать. А шевельнуться она не могла — просто
от слабости. Две склонившиеся над ней женщины отошли в сторону, и она вдруг
увидела огромный, крытый холстиной фургон, стоявший, чуть не перегораживая
дорогу, позади дилижанса. Возница, держа в руках вожжи, сидел на козлах, а
какая-то девушка у него за спиной как раз карабкалась вверх. Стоявший на
мостовой человек подал ей сундучок, и почти сразу она исчезла в похожем на
черную пасть проеме.
Эммелина попробовала сесть, но не смогла; она была еще слишком слаба. Люди,
глазевшие на нее, разошлись, и теперь она увидела джентльмена, стоявшего
возле фургона и разговаривавшего с одной из девушек, в то время как другие,
выстроившись цепочкой, ждали своей очереди. Чуть ли не каждая была с
сундучком, похожим на Эммелинин, а одна держала в руках чемодан — изящный, с
металлическими заклепками. Джентльмен, беседуя с девушкой, записывал что-то
в большую черную тетрадь, которую держал на сгибе локтя.
Вдруг до Эммелины дошло, что одна из стоящих в очереди — Флорина, оставившая
детей на обочине дороги. Маргарет, сидевшая по-индейски, держала на руках
малыша; Бернард с пальцем во рту стоял рядом. Флорина к ним даже не
оборачивалась, как будто хотела убедить человека с тетрадью, что они не
имеют к ней отношения.
Ханна помогла Эммелине сесть. Джентльмен, делавший записи, кивнул, и
девушка, с которой он только что разговаривал, влезла в фургон. Через одну
после нее была Флорина. Когда подошла ее очередь, она сразу выступила вперед
и заговорила, а джентльмен принялся делать записи в тетради. Но в этот
момент пятилетний Бернард, бросив младших, подбежал к матери и принялся
тянуть ее за юбку. Джентльмен посмотрел на него, глянул на двух других
малышей у дороги, перевел взгляд на Флорину, которая продолжала
безостановочно говорить, явно еще надеясь отвлечь внимание от детей, и
отрицательно покачал головой. Увидев это, Флорина в отчаянии заметалась и
попыталась упасть перед ним на колени.
— Следующая, — выкрикнул он.
Последняя в очереди девушка шагнула вперед. Флорина все еще умоляла, но ее
просто не слушали. Тогда она указала вдруг в сторону Эммелины, будто
предполагая, что ее или Ханны слова могут как-то помочь. Джентльмен на этот
жест не обратил никакого внимания, и, оттолкнув цепляющегося за юбки
Бернарда, она метнулась к Эммелине и опустилась рядом с ней на камни.
— Пожалуйста, помогите мне, — прорыдала она. — Ну пожалуйста!
Эммелина хотела спросить:
Но как?
— однако Ханна решительно оборвала ее.
— Мы не можем ничем помочь, мисс, — сказала она. — Вы сами
все заварили — сами и расхлебывайте.
Челюсть Флорины отвисла, глаза будто подернулись пленкой. Эммелине очень
хотелось выразить ей сочувствие, но страшно было рассердить тетку и,
главное, какую помощь она могла предложить? А между тем Маргарет подошла к
матери. Младенца с ней уже не было: он лежал на земле и неи
...Закладка в соц.сетях
