Жанр: Любовные романы
Эммелина
...м продвигаясь вперед —
мешали липнущие к ногам длинные юбки, — все же пытается выплыть на
середину, ринулся в воду и пошел за ней, без конца повторяя ее имя и умоляя
вернуться, и вдруг оттолкнулся ногами и поплыл, да, поплыл. Но так как он
никогда раньше не плавал, то смог лишь отчаянно молотить руками и ногами,
неуклюжий в тяжелой одежде и башмаках, а когда, обессиленный, оставив
наконец свои бесплодные старания, попытался встать на ноги, то все еще смог
достать дно.
— Зовите на помощь! — крикнул он Ханне. — Зовите кого-нибудь,
кто умеет плавать.
А между тем Эммелина была уже на середине.
— Эммелина! — в отчаянии выкрикнул он. — Вернись! Мне не
доплыть к тебе. Ты же видишь! ВЕРНИСЬ!
Ей не слышны были эти крики, но, даже и услышав их, она не изменила бы своих
действий. Она выискивала глазами центр пруда — то место, где вода была
всегда холодной и темной, откуда, хорошо закинув удочку, даже в томительно-
жаркий полдень можно было выудить несколько рыб. Решив, что уже добралась до
этого места, она перестала грести и дала себе чуточку отдохнуть: голова и
руки — над водой, но мокрое платье тянет и тянет вниз. Башмаков нет — после
ожога она их еще не носила. Платье мешало. Она попыталась разорвать юбки, но
не смогла ухватиться за край подола и, сделав глубокий выдох, собрала все
силы и просто ушла под воду.
Сознание было ясным. Захотелось разглядеть дно, но юбки пузырились возле
головы, и приходилось все время отпихивать их. Мысленно она видела мать и
отца, Льюка, Мэтью... Нет, только не Мэтью... Льюка, Эндрю... Родительский
дом, спальню Уоткинсов, в которой прожила больше года, в которой ро...
Нет!.. Перед глазами поплыл пансион, в пансионе она увидела себя, девочку,
глядящуюся в зеркало в комнате миссис Басс, потом лежащую на кровати.
Увидела себя лежащей на кровати в Линне. Руки сложены на большом теплом
животе, а в животе — ребенок. Все виделось таким, как и было когда-то,
только ее лицо было другим: не давним — нынешним, а в животе был Мэтью.
Юбки кружились вокруг головы, она пыталась бороться с ними, а вода медленно
выталкивала ее к поверхности. Освободившись наконец от юбок, она попыталась
опять погрузиться на глубину, но легкие не выдержали, и, помимо ее воли,
тело устремилось кверху. Вынырнув, она изо всех сил забила по воде руками,
честно пытаясь снова уйти вглубь, но инстинктивно вдохнула ртом воздух. Юбки
упали с головы, она продолжала еще бить по воде руками, но делала это уже
совершенно бессмысленно. Однако бессмысленные движения приводили к тому, что
плавно и неуклонно ее относило к дальнему берегу пруда. Когда живот и ноги
стали цепляться за камни, она перестала двигать руками, безвольно дала воде
нести себя дальше. Вскоре ее прибило к берегу; голова то скрывалась под
водой, то снова оказывалась на поверхности.
Так она пролежала довольно долго. Сознание не покидало ее. Было холодно, но
это не беспокоило. Очень болела нога, ободранная о камни на дне пруда,
жесткие комья земли и гальку у кромки берега. Она не обращала внимания на
боль. Вползла на берег не потому, что не хотела лежать в холодной воде, а
потому, что это было как бы естественным завершением путешествия через пруд.
Смятение улеглось. Она ясно видела всю свою жизнь, и эти картины не
удручали. Она не чувствовала ничего. Внутренний взор существовал сам по
себе, странным образом не будил ощущений. Она отчетливо видела мать,
двадцать пять лет назад заплетавшую ей косы, и так же отчетливо видела
Мэтью, который расплетал их и распускал по плечам. Первая сцена без перерыва
переходила во вторую. Потом она видела десятилетнюю Гарриет, отказывающуюся
подвинуться на матраце и дать им с Льюком поговорить перед сном, и сразу же
видела точно такое же выражение на лице взрослой Гарриет, заявлявшей, что
нечего Эммелине позорить семью, выходя за этого невесть откуда взявшегося
парня — этого бродягу Мэтью Гарни. Гарриет вечно за что-то боролась, боясь
иначе недополучить причитающееся, и к тридцати годам вызванные постоянным
раздражением складки прочно залегли вокруг ее рта.
Теперь уж Гарриет не пощадит меня, промелькнуло в голове Эммелины.
Перед глазами встал образ Льюка. Вот уж кто никогда не обидит, хотя
последнее время они редко видятся: жена Льюка, увы, не питает к ней чересчур
теплых чувств. Мелькнули лица Эндрю и Джейн. Джейн всегда относилась по-
дружески, но в ее мягкости было чересчур много детского, и непонятно,
выдержит ли она теперь обрушившееся испытание. Нет, нельзя быть уверенной в
Джейн, подумалось Эммелине.
А как сама она справится с тем, что случилось? Она старалась не подпускать к
себе эту мысль, так же как и мысль о Мэтью. Допусти она их, блуждающее
сознание и неподвижное тело могли бы снова соединиться, и тогда она просто
сошла бы с ума от горя.
Нашел ее Мэтью. Мужчины пытались заставить его убраться из города, и он
ответил, что не задержится, только сначала найдет ее. Она утонула, сказал
Генри Мошер и угрожающе снял ружье со стены. Однако Мэтью не дрогнул: если
так хочет, пусть стреляет; живой он уйдет, лишь когда Эммелину разыщут.
Сказав так, он пошел вдоль пруда и звал ее, иногда лишь поглядывая на воду,
где трое мужчин — Эндрю, Льюк и отец — кружили на лодке, выискивая следы
утопленницы, по временам приставая к берегу и обыскивая заросли, в которых —
Мэтью был уверен и этом — он ее обнаружит.
Ей было слышно, как он зовет ее по имени, еще до того как он подошел к ней.
Лежа на боку, она смотрела в сторону, откуда доносился его голос, но и не
двигалась, и не отвечала. Он появился в просвете между деревьями, и сразу же
их глаза встретились, сцепились, словно два магнита, притягивающиеся друг к
другу. Он подошел к ней, опустился на колени. Было почти темно. Мошкара
роилась.
Кто-то из мужчин в лодке заметил их и что-то крикнул, и только тогда она
узнала, что они там, на пруду, — ищут ее. Не отвечая кричавшему, Мэтью
в упор смотрел на Эммелину.
— То, что она сказала, — правда? — спросил он наконец.
Эммелина кивнула.
— Ты лгала мне, — проговорил он.
Ей даже в голову не пришло возразить, что он сам не позволил ей рассказать
правду, а кроме того, и сам лгал ей. На мгновение в уме вспыхнула несуразная
мысль: показалось, он говорит не о ней — о себе, а обвиняет ее в другом:
почему, когда он был маленьким, она не сказала ему, что он приемыш.
Мужчины в лодке еще раз окликнули их.
— Да, да, она здесь! — крикнул им Мэтью.
Он все еще не отрывал от нее глаз. Рядом, над водой, грянул выстрел.
— Я верил тебе, — сказал он. А потом встал — и исчез.
Она слышала, как скрипят весла в уключинах, слышала плеск воды. Льюк стал
вытаскивать лодку на берег, а Эндрю с отцом подошли, уверенные, что найдут
мертвое тело. Увидев, что она смотрит на него, Эндрю от неожиданности
вздрогнул.
— Она жива! — крикнул он так, словно, наоборот, она оказалась
мертвой. — Она... Ты в сознании?
Не в силах говорить, Эммелина собралась с духом и села. Он отшатнулся. Не
глядя ни на него, ни на двух остальных мужчин, она все же видела, что отец
все еще держит ружье наготове, желая кого-нибудь пристрелить: если не Мэтью,
то, может быть, призрак дочери? Опустив глаза, она разглядела, что подол
платья пропитан грязью и кровью от вскрывшейся на ноге раны. С большим
трудом она встала. Но стоять твердо не могла; ждала, что сейчас Льюк придет
ей на помощь, поддержит, но он даже не шелохнулся, и тогда она поняла — ему
противно дотрагиваться до нее. Кое-как она все же сумела добраться до лодки.
В ней были две скамьи, и она села на меньшую, повернувшись лицом к воде,
чтобы не видеть усевшихся на вторую скамейку мужчин.
Вода блестела в быстро сгущавшейся темноте. На берегу мелькали два-три
фонаря, но людей, державших их, было не видно. Ей показалось, кто-то стоит
на слюдяном камне, но трудно было сказать наверняка: фигуру скрывали
деревья.
Лодка подплыла ближе к берегу, и показались силуэты стоявших людей.
— Господи Боже мой! — проговорила одна из женщин. — Да она
ведь жива! — И в голосе не было ничего похожего на облегчение.
Кто-то, стоявший рядом с фонарем, отошел в сторону, когда лодка уперлась в
берег. Эммелина вылезла первой. Перешагнув через борт, она ступила в воду,
не дожидаясь, пока Льюк подтянет лодку, и, пройдя мимо столпившихся,
направилась прямо к своему дому, не разглядев толком, кто ждал возвращения
лодки, любопытствуя поскорее узнать, смогли ли мужчины из семьи Мошер найти
ее тело.
Лежать на кровати, где прежде они спали с Мэтью, было немыслимо. Она легла
на пол, и сон — если пришедшее забытье можно было назвать этим словом — стал
как бы продолжением воспоминаний, обступивших ее, когда она очнулась на
берегу. Жизнь снова и снова проходила перед глазами, как если бы она снова и
снова тонула. Платье долго не высыхало. К середине следующего дня, когда
Эндрю зашел посмотреть, как она, оно чуть подсохло и прилипло к мокрившейся
ране, болевшей не менее сильно, чем в первые после ожога дни. При виде Эндрю
она невольно подумала, почему же не пришел Льюк? Ведь прежде, в давние
времена, Льюк был ей ближе всех.
— У тебя все в порядке?
Он не назвал ее по имени и не посмотрел в глаза, но он, конечно, видел, как
ей плохо. Обрывки мыслей замелькали у нее в голове. Какие-то из них годились
бы и для ответа, но мозг по-прежнему не способен был управлять языком. Придя
во второй раз — наверное, день спустя, — Эндрю спросил, ела ли она что-
нибудь, хотя и так было понятно, что нет. Тогда он разыскал в шкафу кусок
хлеба, сходил к роднику и вернулся с ведром свежей воды. Увидев, что она
даже не притронулась к хлебу, он велел ей поесть. Она с трудом отломила
кусочек, пожевала и, запив глотком воды, с усилием проглотила. Разглядев
свежую кровь и гной там, где к ноге прикоснулось измазанное в грязи платье,
он сказал, что нужно вымыть ногу, переодеться и почиститься. Дав эти
инструкции, он снова ушел. А она добрела до пруда, вошла в воду и постояла
там, пока не почувствовала, что юбка отлипла от раны. Тогда она сняла платье
и, вывернув его наизнанку, обтерла чистой стороной гноящуюся ногу.
Дотронувшись до волос, она поняла, что и они пропитались грязью, когда она
лежала головой на земле. Войдя поглубже, она, насколько могла, промыла
волосы, а потом вышла на берег, дрожа от холода. Вернувшись домой,
вытерлась, надела другое платье и аккуратно вывесила запачканное на улице,
отметив при этом, что небо выглядит так, словно дождя не будет еще много
месяцев.
Ночью Эндрю принес ей миску тушеного мяса.
— Ты все понимаешь? — спросил он ее.
Она кивнула.
— Зажечь тебе лампу?
Она пожала плечами — и на секунду смутилась. Жест был не ее, а Мэтью.
Эндрю поставил лампу на пол. Здесь она и спала, и ела. Подол бы приподнят,
чтобы не задевать гноящейся раны.
— Тебе надо как-то помочь с ногой?
Она отрицательно качнула головой.
Эндрю помолчал. Ему явно нужно было спросить и еще кое-что, но трудно было
решиться — еще труднее, чем просто прийти и говорить с ней, хотя и это было
труднейшим, что ему приходилось делать в жизни.
— Меня просили узнать, что ты думаешь делать, — выговорил он
наконец.
Она впервые за все время взглянула на него в упор. Эндрю стоял за пределами
отбрасываемого лампой круга света, и в густой полутьме лицо казалось
искаженным до неузнаваемости. А глаза были такими, словно он увидел перед
собой саму смерть.
— Делать? — повторила она тускло. Слова вышли из горла надсадным
шепотом: она слишком долго молчала.
Услышав этот шепот, он взглянул на нее — и сразу же отвернулся.
— А разве я могу что-нибудь делать?
— Да. Боже мой, Эмми! — воскликнул он. — Чего ты от меня
хочешь. Просто они попросили меня...
— Они?
— Да, все. Ну, отец. И другие.
— Они избрали тебя, чтобы ты переговорил со мной?
Эндрю молчал.
— И чего же они хотят? — спросила она, думая в то же время, что
нужно будет поговорить с пастором Эйвери. Ей нужно снова выучиться молиться.
Если не за себя, то за Мэтью.
— Они решили, что ты, вероятно, захочешь уехать.
— Уехать? Куда я могу уехать?
— Не знаю. — Он стоял, опустив голову, и она с трудом разбирала,
что он говорил. — Куда-нибудь, где о тебе не... Где эта история
неизвестна.
— Но эта история всюду будет известна мне.
Он ничего не ответил. Он не умел рассуждать, и ему было бесконечно тяжело от
этой миссии, доставшейся ему, потому что во всей семье он один решался хоть
разговаривать с Эммелиной. Отец с той минуты, как бледная и дрожащая Ханна с
трудом, запинаясь, поведала о случившемся в Лоуэлле, попросту обезумел. Лишь
только лодка доставила Эммелину домой, он бросился, схватив топор, к сараю и
стал крушить его на куски, даже не вспоминая о находившейся внутри скотине.
Остановить его было немыслимо. Стоило кому-либо приблизиться, как он сразу
же отгонял смельчака топором. Пробесновавшись несколько часов подряд, он
свалил и переднюю, и боковую стенки; крыша рухнула вместе с ними.
— А где же Льюк? — спросила Эммелина. — Он разве тоже хочет,
чтобы я уехала?
— Да. Как и все члены семьи.
Будто она не была уже членом семьи! Но они шли еще дальше: сплотившись
семейным кланом, они защищали его от нее.
— Значит, и он винит меня в случившемся?
— Кроме тебя, винить некого.
— Но я же не знала! Мы оба не знали. Как можно не помнить об этом?
— Мы помним. И все-таки то, что случилось, случилось.
И речь шла не только о том, что случилось недавно, но и о давнем событии,
которое она утаила от них, больше того — утаивала долгие годы. Эндрю
старался быть справедливым. Но в его поведении не чувствовалось ни мягкости,
ни доброты. Да и откуда им было взяться? Ведь то, что случилось, —
случилось. И она опозорила всю семью, хотя они-то действительно не виноваты.
— Ну, как бы там ни было, я приду еще раз, — сказал он, уходя.
По-прежнему сидя на полу, она принялась есть мясо. В первый раз после
случившегося огляделась. Казалось, она откуда-то вернулась. Все вокруг
выглядело как-то меньше и бедней, чем помнилось. На остывшей плите стоял
горшок с бобами; она залила их водой, перед тем как отправиться на
воскресный обед в родительский дом. Сколько же дней назад это было? В углу
на скамейке лежала рубашка Мэтью. Она отложила ее, чтобы выстирать. Прямо
перед глазами шли вверх ступеньки. Они доходили до поперечных балок, на
которые будет настелен пол чердака. Нет, на которые предполагалось настелить
пол. Первая партия сосновых досок лежала под лестницей. На крючках возле
двери висели безрукавка Мэтью из оленьей кожи и ее собственная шерстяная
шаль. Она сняла их с вешалки, аккуратно сложила безрукавку и, завернув ее в
шаль, положила узелок в шкаф. А потом погасила лампу и снова осталась сидеть
в темноте.
В окне виднелся пруд; над ним стояла полная луна. Эммелина вышла из дома и
принялась прислушиваться к кваканью лягушек и стрекоту сверчков. Было такое
чувство, словно никогда прежде она этих звуков не слышала. Пройдя немного
вперед, она добралась до слюдяного камня, вскарабкалась на него и посмотрела
в сторону родительского дома. Впервые после крушения жизни в голову ей
пришла мысль о матери, и она мысленно поблагодарила Бога за то, что той не
узнать уже о случившемся.
В одном из окон мерцала зажженная лампа.
Что там сейчас происходит? Она не спросила Эндрю, как мать. А разве он сам
сказал бы об ухудшении? Или о том, что мать умерла? Отбросив все колебания,
она слезла с камня и перешла через дорогу. Если окажется, что отец в доме,
она сразу повернется и убежит. Однако в том месте, где раньше стоял сарай,
горел свет, и это ее обнадеживало. Кто мог там быть? Только отец и Эндрю.
Выяснилось, что они оба сидели на стульях возле разрушенного строения. Все
время находиться в доме было невыносимо, а показаться в трактире они не
смели. Весь город знал. Каждая из невесток уже рассказала о том, что
случилось, в своем семействе да еще лучшей подруге. Промолчав, они, с точки
зрения многих, выказали бы симпатию грешнице. И они не молчали.
Если б я
только знала, — твердила каждая. — И как долго она умудрялась
скрывать от нас правду! Похоже, в ней сидит дьявол, но и сам дьявол не смог
бы, пожалуй, так ловко обманывать!
Все женщины клана сплотились куда
дружнее, чем прежде. И на какое-то время Гарриет сделалась среди них
главной. Еще бы, ведь это она, единственная из всех, никогда в жизни не
доверяла Эммелине. Впрочем, и остальные наперебой вспоминали теперь
различные случаи, когда она вызывала у них недовольство и даже гнев. По
вечерам ни одна из женщин не соглашалась оставаться одна. И если мужчина
хотел отлучиться из дома, то сразу прикидывал, кто бы мог в это время прийти
посидеть с женой.
Джейн, правда, осталась одна с Сарой Мошер, но она знала: и отец, и Эндрю
рядом. Сидя с закрытыми глазами в Сариной качалке, Джейн не спала. В прежние
времена она, наверное, задремала бы в тишине комнаты, но теперь это было
немыслимо. Весь город бодрствовал допоздна, словно стараясь быть на страже —
не допустить новых ужасных происшествий. А по ночам и родственников, и
знакомых Мошеров преследовали кошмары, предательски подстерегавшие момент,
когда смежившие глаза люди теряют присущую им днем силу.
Сзади обойдя дом, чтобы мужчины ее не увидели, Эммелина вскарабкалась по
крутому и грязному косогору, не обращая внимания ни на боль в ноге, ни на
липнущую к юбке грязь. Потом, оказавшись уже возле окон, почистила платье,
пригладила волосы и тогда только заглянула в комнату. Сложенные на груди
руки матери аккуратно лежали одна на другой. Жива ли она? Фигура была такой
неподвижной, что трудно было сказать однозначно. И все-таки Эммелине
казалось, что мать жива. Джейн, судя по всему, крепко спала, сидя в ее
качалке.
Если тихонько приоткрыть дверь, можно войти на цыпочках, подкрасться к
постели и поцеловать маму. Джейн не услышит и не проснется. Да если даже
проснется, то что с того? В худшем случае надо будет сбежать. Ей казалось,
она уже прикасается к мягкой коже на лице матери.
Со всеми предосторожностями нажав на дверь, она ступила босой ногой в
комнату, и сразу же Джейн открыла глаза и пронзительно вскрикнула.
Стремительно кинувшись к выходу, Эммелина пустилась бежать вниз по склону и
дальше, через дорогу, успев пересечь ее прежде, чем отец с Эндрю добрались
до Джейн. Влетев в дом, она сразу же заперла дверь на засов. Сделать это
было непросто: никогда раньше засовом не пользовались и он оказался тугим и
неподатливым. Справившись с ним наконец, она рухнула на пол и разрыдалась.
Когда Эндрю постучал в дверь, она все еще плакала.
— Кто там?
— Я. Эндрю.
Она с трудом поднялась и, отодвинув щеколду, приоткрыла дверь. Затем прошла
к окну и выглянула наружу, двумя руками опираясь на подоконник. В окно по-
прежнему светила луна. Казалось, ничего не случилось.
— Ты напугала ее, — сказал Эндрю.
— Да, знаю, — ответила Эммелина. — Мне очень жаль, что все
так получилось, но я хотела взглянуть на маму.
Он помолчал. Потом наконец выговорил:
— Папа велел передать: если ты хоть раз появишься, он убьет тебя.
Не веря своим ушам, она попыталась рассмотреть получше лицо Эндрю. Поняв
наконец, что расслышала правильно, а сказано все — всерьез, опять
отвернулась к окну.
— Как мама? — спросила она погодя.
— Отходит, — ответил Эндрю, и Эммелина снова заплакала. На самом
деле мать умерла, хотя никто еще не знал об этом.
Может, как раз вопль Джейн привел к остановке слабых, едва ощутимых ударов
сердца. Отчаянно перепуганная внезапным появлением Эммелины, Джейн выскочила
из дома рассказать мужу и тестю о случившемся, а потом Эндрю сразу пошел к
Эммелине. Так что, естественно, правда еще не открылась.
— Тебе лучше уехать отсюда, — сказал Эммелине Эндрю.
— Не знаю, смогу ли. — Да и куда ей было ехать? Как знать, куда
нужно идти, чтоб не наткнуться на Мэтью, прежде чем эта встреча будет по
силам для них обоих? Где ей укрыться, где спрятаться? — Я не
знаю... — Она хотела было сказать, что не может уйти, пока мать лежит
здесь, умирая, но в этот момент за дорогой послышались громкие крики: отец
звал Эндрю.
Тот ушел и, вернувшись назавтра, сказал, что мать умерла. Услышав это,
Эммелина опустилась на скамью, закрыла глаза. Эндрю ждал. Разомкнув губы,
она наконец сказала, что, если уж отец собирался убить ее, прийти на
похороны ей, вероятно, запрещается. Да, подтвердил он, это так. Она
спросила, будет ли ей дано разрешение поговорить с пастором, и услышала:
будет, но только после похорон.
— Вот как? И кто же принял эти решения? Возможно, Гарриет, —
пронеслось в голове. — А впрочем, неважно, — устало добавила
Эммелина. — Неважно, кто принял решение. Хорошо. Я не приду.
— Думала ли ты еще о нашем разговоре? — спросил он, чуть подождав.
— О том, чтобы уехать? Нет. Я думала только о маме.
— Деньги у тебя есть?
Она пожала плечами. Понятия не имела, унес ли Мэтью их сбережения в кармане
куртки или, может быть, что-то осталось в шкафу.
— Никто не просит тебя уехать без цента, — произнес он. — Мы
соберем, сколько сможем, и тебе будет с чего начать где-нибудь в большом
городе.
— Как это великодушно с вашей стороны, — сказала она. Но он не
понял иронии. Джейн, взяв детей, ушла к родителям, жившим в противоположном
конце Файетта, и заявила, что, пока Эммелина здесь, не вернется. Джейн
сожгла свое подвенечное платье — ей просто дурно делалось при одной мысли,
что оно было на Эммелине. Розанна с Ребеккой уехали к себе в Ливермол,
вернутся на похороны, но больше не останутся ни секунды. Льюк с женой
обсуждают, не перебраться ли в Честервилл, а Гарриет и Уинтроп говорят даже
о Портленде или Бостоне. Однако то, что война может вмешаться в любые планы,
удерживает их пока от окончательных решений. Ведь хоть они и живут в общем
по-прежнему, но проходящие и проезжающие через город мужчины говорят только
о войне, а воздух полнится слухами, достаточными, чтобы поддержать любые
опасения. Кое-кто говорит, что война не продвинется севернее Вирджинии, но
другие уже уверенно заявляют, будто войска Конфедератов движутся по
побережью прямо к Нью-Йорку. В Ливермоле развернута кампания по записи в
Восьмой пехотный полк и рекрутов набирают со всех окрестностей, включая
Файетт. Эндрю и Льюк уже совсем было договорились записаться и идти защищать
Федерацию Северных штатов, у их жен был дополнительный (по сравнению с
имевшимися у остальных) довод против такого решения: если б мужья ушли, они
оставили бы их не только в одиночестве, но и с опозоренным именем. Конечно,
яростнее всего добивалась отъезда Эммелины Гарриет. Она уже истерически
выкрикивала, что говорить с сестрой сама — не в состоянии. Эндрю, родившийся
после Льюка, но перед Гарриет, всегда недолюбливал младшую сестру и почти
все свое детство любыми путями старался быть от нее подальше и поспевать за
Эммелиной и Льюком. И то, что сейчас обстоятельства вынудили его сблизиться
с Гарриет, только еще усиливало негодование на Эммелину. Мало всего
остального, так нужно еще терпеть и это!
Похороны назначили на следующий день. Через Эндрю она передала преподобному
Эйвери, что хочет встретиться с ним, как ей было указано, после погребения и
просит уточнить, прийти ли ей в церковь или ждать пастора дома.
— Но ты не можешь... — начал было Эндрю, но сразу оборвал себя,
сказав: — Хорошо. Я спрошу.
Взяв Библию, она села возле окна, намереваясь почитать псалмы, которые
любила мать. Но одно лишь прикосновение к книге, переворачивание страниц
теперь, когда матери уже нет, вызвало волну боли, грозившей сломить ее и
уничтожить. Поспешно отложив Библию в сторону, она в смятении огляделась.
Почему же она не рассказала все матери?
Если бы она смогла рассказать... давно, когда вернулась из Лоуэлла... многое
бы пошло иначе. Чувство, что мать знает все, давало бы утешение, а кроме
того, может, матери Ханна и согласилась бы назвать фамилию усыновителей, и
тогда... Но здесь мысль сразу обрывалась. Легче было вообразить, как до
конца ее дней никто из родн
...Закладка в соц.сетях
