Жанр: Любовные романы
Эммелина
...ься,
как можно чаще озадачивая ими Эммелину.
Когда они вернулись в дом, он без растопки, с легкостью раздул огонь.
Расстелив на полу промокшие куртку и одеяло, они уселись у самого очага и,
чуть не касаясь огня, говорили и говорили, пока небо не стало уже светлеть и
не возникла опасность, что скоро в доме начнут просыпаться.
И еще долгие недели это же повторялось из ночи в ночь. Они таились, но не
потому, что делали что-то дурное, а потому, что их разговоры (правда,
говорил только Мэтью, а Эммелина слушала, кивала, показывая, что понимает, и
очень внимательна, и помнит рассказанное раньше) были для них бесконечно
дороги и им не хотелось приобщать к ним кого бы то ни было.
Том Флинт вернулся в Огасту, дорожная бригада Мэтью пополнилась тремя
приезжими. Но вместо того чтобы взять одного из них к себе наверх, Мэтью
отправил всех троих в дом Эндрю и Джейн, пообещав Генри Мошеру платить за
двоих. Отец разозлился, хотя жаловаться было не на что: он сам ничего не
терял, а Эндрю получал лишнего жильца. И все же чаще всего, когда Мэтью был
дома, отец попросту замыкался в себе или же углублялся в изучение одной из
карт. А Мэтью чуть ли не каждый раз старался уходить сразу после ужина, и
Эммелина, покончив с хозяйственными делами, присоединялась к нему.
Иногда Мэтью рассказывал ей о своих дорожных рабочих. В другой раз она
принималась расспрашивать, как он жил до приезда в Файетт. Чаще всего он
отвечал ей просто и коротко, но временами увлекался, начинал сыпать
подробностями, прежде всего чтоб доказать, как мало ее отец и ему подобные
знают о жизни на Великих равнинах и дальше к западу.
Она со страхом ждала вопросов о Лоуэлле, но он их не задавал. Насколько ей
страстно хотелось узнать по возможности больше о его прежней жизни,
настолько он не желал знать о ее прошлом решительно ничего.
Какая-то мельком оброненная фраза навела Эммелину на мысль, что он был женат
и даже имел ребенка, а потом потерял семью во время учиненной индейцами
резни. Несколько дней подряд перед глазами вставали видения: Мэтью пытается
спасти своих близких. Собравшись наконец с духом, она впрямую спросила, был
ли он мужем и отцом. С поразившей ее небрежностью Мэтью ответил, что у него
и в самом деле есть ребенок, а жены нет. На женщине, родившей этого ребенка,
он никогда женат не был. Разглядев выражение лица Эммелины, Мэтью добавил с
вызовом:
— Я ей не навязывался. Она сама меня захотела. — И посоветовал
Эммелине не слишком усердствовать, жалея женщину, владеющую ста
шестьюдесятью акрами земли, которых — не будь его и младенца — она бы не
получила. А так скорее всего получила и мужа: небось нашла себе кого-нибудь,
едва только он уехал.
Эммелина не отвечала. Страшная горечь вдруг охватила ее. Чувство было таким
глубоким, что словно бы придавило, расплющило. С пронзительной ясностью
перед глазами возникла картина: мистер Уайтхед, говорящий, как ей повезло,
что мистер Магвайр проявил замечательную щедрость. И снова мистер Уайтхед,
объясняющий, что в связи с этой щедростью мистер Магвайр лишен возможности
еще раз увидеться с ней.
Ну почему ты не сказал мне с самого начала?
— надрывно кричал в ней
внутренний голос, но в то же время она понимала, что этого
начала
просто
не было. С того мгновения, как ее взгляд скрестился со взглядом Мэтью,
менять что-либо было уже поздно.
Во времена, когда большинство эмигрантов с Востока не продвигались дальше
Айовы, родители Мэтью Гарни добрались до западных областей Канзаса. Они,
может быть, шли бы и дальше, но наступила уже пора сева, а путь преградили
горы.
До одиннадцати лет Мэтью оставался единственным ребенком в семье. Потом
родился еще один мальчик, а вскоре девочка, и жизнь семьи коренным образом
изменилась. Если раньше, когда они втроем ехали в город, мать не спускала
глаз с Мэтью, как будто боялась, что он в любую секунду может вдруг взять и
исчезнуть навеки, то теперь сплошь и рядом отпускала его с отцом, а сама
оставалась дома. А если считала нужным сама поехать, то оставляла Мэтью
присматривать за малышами. Эта обязанность раздражала его безмерно. Он
всегда был непоседой и, карауля брата с сестрой, чувствовал себя как в
тюрьме. Мало того, что во время отлучки родителей, продолжавшейся два, а то
и три дня, он не мог ездить верхом, так как и его лошадь впрягали в повозку,
даже и отойти от дома было проблемой: сделаешь несколько шагов, а малыши уже
зовут, то один, то другой.
И вот как-то однажды в городе, когда отец, забыв обо всем на свете,
ожесточенно торговался с покупателем, которому пытался продать скот, Мэтью
быстро вскочил на лошадь и присоединился к бригаде дорожных рабочих, как раз
проезжавших в тот день через город. (Чтобы спрямить путь в Лоренс, они
прокладывали перемычку к тракту, ведущему на Санта Фе.) Крупный для своих
лет, рукастый и неболтливый, Мэтью вскоре уже стал работать в бригаде на
равных и провел так весь 1854 год и первую половину следующего, а потом
крепко связался (его выражение) с семейством, стоявшим во главе одного из
местных кланов. Время стояло неспокойное. Почти вся земля в восточном
Канзасе оказалась спорной, и эти споры играли заметную роль во все
углублявшемся конфликте между северными и южными штатами. Мэтью сказал
Эммелине, что не хотел бы толковать с ней о тех временах. Ему приходилось
тогда участвовать в переделках, о которых ей вряд ли приятно будет услышать.
В какой-то момент ему все это надоело, и в 1856 году он перешел в дорожную
бригаду, направлявшуюся в Миссури. Там, в Джефферсон-Сити, он первый раз в
жизни увидел железную дорогу и понял, что по сравнению с ней все остальное
просто мура.
С той поры он никогда не нанимался на дорожные работы, если была возможность
устроиться на железке. Сент-Луи, Колумбус, Питтсбург. Он сыпал названиями не
хуже отца Эммелины, но эти названия не были указаны на его рисованных от
руки картах, потому что писать он совсем не умел. Даже и в то короткое
время, когда его посылали в школу, у него не хватало терпения сидеть за
партой. Пока не родились младшие дети, мать пыталась учить его понемножку в
зимние месяцы, но грамота в него
не лезла
. Ему явно нравилось слушать, как
Эммелина читает вслух, но если в комнате был еще кто-то, например во время
вечерних чтений из Библии, он обычно притворялся, что не слушает.
Железная дорога обрывалась немного восточнее Питтсбурга, обозначенного на
карте чернильным кружком, и не возобновлялась до Гаррисберга. Чтобы
добраться туда, ему пришлось потрудиться. Идти нужно было через угольный
район. И там он подзадержался: проработал какое-то время в трактире на
постоялом дворе; взяли его охотно за рост и силу. В дни получки шахтеры
малость перебирали, хозяйке — недавно овдовевшей женщине — с буйными
посетителями было не справиться. И какое-то время он пожил с ней. А перед
тем, с самого Лоренса, штат Канзас, у него не было постоянной женщины. Все
эти сведения Эммелина просто вытягивала из него. А он, рассказывая,
вызывающе посмеивался: пусть только попробует поднять шум, все это давно уже
мхом поросло и вспоминается сейчас лишь в ответ на ее расспросы. Одна
женщина в Сент-Луи как-то сказала ему, что железные дороги стали его
судьбой, потому что главные линии у него на ладонях перерезаны штриховкой,
как рельсы — шпалами. Он ей не поверил. Она горазда была на выдумки.
Говорила еще, что нет двух людей, у которых и линии на ладонях, и отпечатки
пальцев были бы одинаковы. А он знал: встречая много людей, непременно
найдешь парня, у которого отпечатки в точности как твои.
Ей неприятно, но необходимо было вызнавать все это. Конечно, одна мысль о
женщине, державшей его за руку, бесила, но зато постепенно прояснялось
многое: хозяйку питейного заведения звали Джорджина, предсказывавшую судьбу
— Хилдред, а ту, что жила в Канзасе и родила от него ребенка, — Бетси.
Называя их имена, он как бы делился ими, и они уже меньше пугали. Джорджина
и Хилдред просили его писать, и он обещал. Эммелина — первая женщина,
которой он рассказал, что не грамотен.
Железная дорога доходила до берега реки Делавар, на границе Пенсильвании. В
штате Нью-Йорк он снова стал простым дорожником. Здесь строили дороги не со
щебеночным покрытием, а с деревянным. Использовали в основном брусья из
пихты. Иногда дело было так плохо поставлено, что древесины не хватало и они
попросту простаивали неделями. Приходилось самим отправляться на лесопильню
и заготавливать брусья. Сразу шедшие в дело, они, конечно, были сырыми, но
ведь строить дорогу — это не то что дом. Любое сухое дерево на дороге снова
пропитывается почвенной влагой. И брусья изнашиваются или вовсе
проваливаются в дорожную выемку. Строить дороги с деревянными покрытиями,
конечно, вдвое дешевле, чем щебеночные, но изнашиваются они еще быстрее, чем
вдвое, и в результате выгоды никакой. Так что двух мнений быть не может
(Мэтью частенько любил это повторять): лучшая дорога — это железная дорога.
И он вернулся на железную дорогу в городе Хадсон, штат Нью-Йорк. Работал на
ремонте старой ветки, шедшей от Хадсона через весь Массачусетс в Бостон, и
временами подрабатывал на коротких линиях в окрестностях Линна. (Там тогда
шли забастовки на крупных обувных фабриках.) А потом перебрался в Нью-
Гемпшир и, наконец, в Портленд, штат Мэн.
У нее сердце замерло, когда он произнес слово
Линн
.
— В Линне живет сестра отца, та, которая отвозила меня в Лоуэлл, —
тихо проговорила она. — Но это было очень давно. Тогда в городе имелись
лишь маленькие сапожные мастерские. Не представляю, каким он стал с
фабриками!
Впервые за эти долгие годы она призналась вслух, что жила в Линне. Мелькнула
мысль попросить Мэтью не проговориться дома, но тут же стало понятно, что
просить незачем: он и так никогда ничем не делился с ее родственниками.
Повисло молчание. Потом он зевнул.
— Но разве тебе не хочется знать, как я жила раньше? Ведь до того, как
ты здесь появился, я прожила столько лет!
— Нет, — ответил он. — Ты вовсе и не жила. Ты появилась
ниоткуда. За одну ночь, как город во время бума. И это случилось как раз
перед моим приходом.
Она печально улыбнулась:
— Значит, когда ты уйдешь, я стану городом призраков?
Он рассказывал ей, как однажды попал в такой город, расположенный к северо-
востоку от Колорадо-Сити. Произошло это в полдень. Он увидел перед собой
дома — и никаких признаков жизни вокруг. Сначала мелькнула мысль, что,
может, жителей вырезали индейцы. Но когда он прошел через город, впечатление
оказалось страшнее, чем если б он в самом деле наткнулся на следы расправы.
Тогда он увидел бы трупы, а так он их чувствовал. Позже он выяснил, что этот
город был обитаем только год-два. Прошел слух, что на равнине, невдалеке от
подножия южного склона холма, нашли золото. И человек двадцать—тридцать
старателей (многие с семьями), трудившихся безо всякого успеха по другую
сторону гор, перевалили через хребет, построили здесь городок и стали
обшаривать землю вдоль склонов. Но вскоре пронесся еще один слух: мол,
крупное месторождение находится глубже в горах. Бессемейные собрались и ушли
в одночасье, а в ближайшие дни опустел и весь город. В каком-то доме не
только мебель осталась расставленной по местам, но даже тарелки и кружки
никто не убрал со стола.
Воспоминание об этой картине преследовало его, пока он не сбежал из дома с
дорожниками. А потом уже редко когда всплывало в памяти.
Слезы навернулись ей на глаза.
— Не уйдешь?
Он, продолжая смотреть ей в глаза, отрицательно покачал головой.
— А что же ты станешь делать, когда дорога будет построена? Он
равнодушно пожал плечами:
— Подыщу что-нибудь.
— У нас здесь не так легко устроиться на работу, — сказала
она. — Обычно берут своих, тех, кого хорошо знают.
Найти работу и в самом деле становилось все тяжелее. Закрылась столярная
мастерская, что была на Развилке. И когда Саймон Фентон начал подыскивать
паренька на место отца Эммелины, на предложение откликнулось больше десятка
желающих; некоторые прикатили аж из Халлоуэлла.
Если Мэтью вынужден будет уехать, она готова следовать за ним куда угодно.
Но разве предложишь ему такое, зная, как он всегда бросал женщин.
— Может, придется искать работу в Льюистоне, — сказала она. —
А то и в Портленде.
— Не люблю Портленд. Стоит на воде.
— А я слыхала, что океан очень красивый, — улыбнулась она.
— Ну уж не лучше Великих равнин.
— А ты его видел?
— Мне ни к чему его видеть. Я видел Равнины.
Конкретно ничего не сказано. Но какая-то договоренность все же возникла. Уже
ясно, что он не сможет просто собрать пожитки и уйти. Но означало ли это,
что он ее любит и, решив перебраться в другое место, возьмет непременно с
собой? Ведь если и любит, мысль о женитьбе может претить ему из-за разницы в
возрасте.
— А тридцать вам уже есть, мистер Гарни? — спросила она однажды со
смехом.
— Нет, нету.
Вообще-то, ему и двадцати пяти не было, но об этом он предпочел умолчать, не
понимая еще, насколько ничто не способно поколебать безусловность ее любви.
Сделай он ей предложение, она согласилась бы тут же. И, думая об уходе с
ним, она тоже вроде предполагала, что они уйдут, поженившись. Но с момента
его появления в их доме единственное, что мучило ее во сне, — это страх
перед его уходом. И страх этот был так велик, что она уже просто не
понимала, что сделает, если, не заговаривая о браке, он просто позовет ее.
Немыслимо было представить себе, как она провожает его на крыльце. Каждый
раз, мысленно проигрывая эту сцену, она отчетливо видела, как срывается с
места и бежит за ним вслед.
Страх и только страх заставлял ее всячески избегать любого прикосновения.
Простое благоразумие уже давно спасовало бы перед чувством. Магвайр овладел
в свое время полуребенком, который не понимал, что берет, и едва чувствовал,
что дает. Но теперь-то она понимала, напору какой волны он сопротивлялся
тогда. Теперь стремлению души к душе сопутствовала и столь же сильная жажда
тела. Во времена Магвайра мысль о беременности ей даже в голову не
приходила. А сейчас она думала об этом беспрестанно; и страх, что это
случится чересчур быстро, был так же силен, как желание, чтобы это во что бы
то ни стало произошло. Она уже почти не вспоминала об утраченном давным-
давно ребенке, но где-то в глубине души жила надежда, что Мэтью возместит ей
и ту потерю. Она старалась не подпускать эту надежду чересчур близко к
сознанию, прятала ее от себя, как прятала и желание физической близости.
Чувствовала: если они сойдутся, связь можно будет разорвать лишь ценой ее
жизни.
В следующее воскресенье, когда они шли через лес, возвращаясь из церкви, она
позволила ему взять себя за руку, но сразу же испугалась. Его ладонь
излучала тепло и силу, и это вызвало панику, заставившую ее вдруг вырваться
и слепо броситься прочь, а когда он догнал ее и, взяв за руки, глянул в
глаза, просто-таки обмереть от слабости.
— Нет, — прошептала она. — Нет, пожалуйста. Непонимающе
дернув плечами, он отпустил ее. Но выглядел уязвленным.
— Мэтью, — заговорила она. — Я...
— Что? — Голос звучал угрюмо.
— Я боюсь.
— Чего ж это?
— Не знаю. — Отделаться полуправдой она не могла, сказать правду —
тоже. Он быстро пошел вперед. А вокруг них сверкал майский день, сияло
солнце, на небе — ни облачка, деревья — в опушке молодых листьев.
— Мэтью!
Он обернулся.
— Ты никогда не спрашивал, сколько мне лет. Ты знаешь, что мне уже
тридцать четыре?
Он снова пожал плечами. Сам он после долгих расспросов признал с неохотой,
что ему двадцать шесть. Ему не было дела до того, сколько ей лет; ведь он
хотел ее и опасался только, что его возраст покажется неподходящим.
— Почему ты хочешь остаться в Файетте?
Он искоса посмотрел на нее:
— Твой вопрос явно не отнесешь к разряду блестящих.
— Пройдет совсем мало времени, и ты захочешь уехать. Тебя потянет на
железные дороги. Ты привык ездить с места на место. — Он рассказывал
ей, что никогда никому не давал обещаний остаться. Она нисколько не
сомневалась, что сейчас он серьезно думает, что останется. Но наступит зима,
и он затоскует. — Ты ведь не знаешь, каково здесь, в Файетте, зимой.
— Я пришел зимой.
— Нет! Зима была на исходе. Ты ее не прочувствовал. Зима в Файетте —
это длинный ряд одинаковых дней.
Мэтью, если тебе суждено покинуть меня, уйди сейчас, уйди, прежде чем еще
раз коснешься моей руки!
— Я понимаю, каково здесь будет. Но мне все равно. Я остаюсь. С тобой.
Она жадно всматривалась в него, стараясь поверить этим словам до конца или
же разглядеть у него на лице доказательства лжи, потом вдруг подбежала и так
легко и воздушно коснулась губами щеки, что он не успел даже отреагировать,
а она уже мчалась по направлению к дому, и прежде чем он успел догнать ее,
распахнула дверь и скрылась внутри.
Вбежав в дом, счастливая и запыхавшаяся, она сразу в смущении остановилась,
увидев Саймона. Уже некоторое время он не ходил к ним по вечерам, но это
особенно не удивляло: весенние работы, выматывая, не оставляли сил для
вечерних походов в гости. Однако по воскресеньям отец по-прежнему приглашал
его пообедать.
Мысли о Саймоне, украдкой грустно поглядывавшем на нее, вызывали у Эммелины
чувство неловкости. В его присутствии она старалась не смотреть на Мэтью,
хотя в другое время ей было не справиться с искушением все время видеть его.
Саймон пришел один, без детей, но зато Эндрю привел двух своих младших.
Эндрю и Мэтью симпатизировали друг другу. Отец всегда норовил задать Мэтью
вопрос с подковыркой, но Эндрю, никогда в жизни не уезжавший из дома, слушал
ответы бывалого путешественника с искренним интересом. Отца раздражало такое
предательство
Эндрю, хотя поведение Эммелины злило и еще больше. Время от
времени он заговаривал о том, что купит участок земли по соседству для Льюка
с семейством, и как бы не помнил, что земля нужна Эндрю, а Льюк вполне
доволен своим хозяйством на другом краю Файетта.
— Где тебя носит? — спросил отец раздраженно. На Мэтью, вошедшего
сразу за Эммелиной, он даже не посмотрел. — Ты, что ли, не понимаешь,
сколько мы тебя ждем?
Это было неправдой. Курица, которую Эммелина, уходя в церковь, поставила
тушиться, и в самом деле была готова, но пропекавшаяся на плите картошка
едва подрумянилась, а дети Эндрю только что начали расставлять тарелки.
— Мы прогулялись немного, — сказала она отцу.
— Не понимаю, что с тобой происходит, — проворчал он в
ответ. — Ты теперь просто не думаешь о матери.
В последнее время мать уже явно не разбиралась в отношениях между мужчинами.
Ей казалось, что Мэтью — прекрасный молодой человек, и не понять было,
почему Генри все время хочет, чтобы она находила в нем какие-то недостатки.
— Помочь тебе чем-нибудь, мама?
— Да, Эмми, побросай в кастрюлю овощи.
Саймон рассказал за обедом, что, по сообщениям
Бостонской газеты
,
несколько южных штатов грозятся выйти из Союза, если на выборах победит
мистер Линкольн.
— Вот как? — переспросил отец. — Ну, давайте послушаем, что
скажет об этом мистер Гарни. Ему, наверно, известно больше, чем всем
газетам.
Мэтью не поднял глаз от тарелки. Он привык к тому, что его все время
пытаются стравливать с Саймоном, реагирующим на это гораздо болезненнее, чем
он сам. Если сказанное вдруг задевало его за живое, он спорил, если же нет,
то пожимал плечами и отмалчивался. Повисла тишина.
— Мы ждем ваших слов, мистер Гарни, — уже не скрывая издевки в
голосе, сказал отец. Эммелина испуганно затаила дыхание.
— А вы не ждите, — ответил Мэтью и после паузы, которая казалась
бесконечной, добавил: — А то жратвишка простынет.
Отец побагровел. Рука судорожно схватила стоявший около стула костыль, и
несколько секунд неясно было, хочет он выйти из-за стола или же запустить
костылем в Мэтью.
— Жратвишка, — спокойно повторил Саймон. — Вот любопытное
слово! Я вроде и раньше слышал его от вас, Мэт.
Все напряженно ждали, не понимая, позволит ли отец Саймону мягко загладить
ситуацию, и облегченно вздохнули, увидев, что лицо его постепенно теряет
устрашающую багровость, а поднятая рука опустилась. Еще мгновение — и он
взял вилку и снова принялся за еду. Сидящие за столом последовали его
примеру, и только Мэтью продолжал неподвижно глядеть в тарелку, а потом
поднялся и вышел вон.
Эммелина дернулась было бежать за ним следом, но отец властно остановил ее,
и она подчинилась, боясь, что иначе он еще больше разозлится на Мэтью.
— И кой бес вселился в этого парня, — пробормотал отец. —
Никак с ним не поладить.
— Но ты и не стараешься, папа, — тихо заметила она.
— Что-что, доча? Не слышу, — начал опять задираться отец.
— Может быть, Мэту стоит поменяться с кем-нибудь живущим в другом
доме, — попробовал вмешаться Эндрю.
Услышав это, отец взглянул на Эммелину. Было понятно: согласись она с
предложением, он возразит, попробуй сказать что-то против, радостно его
примет. Значит, нужно молчать. Конечно, она не хочет, чтобы Мэтью жил в
другом месте, но ведь все вместе под одной крышей они недолго протянут, это
теперь совсем ясно.
— Что этому парню нужно, — сказал отец решительным голосом, —
так это попасть в хорошие руки. Найти себе славную девушку, молоденькую,
конечно, жениться, завести семью...
Краска стыда залила Эммелинины щеки. Она посмотрела в упор на отца, но тот
отвел взгляд. Попробовала найти поддержку у матери, но мать спокойно,
сосредоточенно ела и, судя по всему, даже не слышала, о чем говорят за
столом. И тогда, порывисто крутанувшись вдруг на скамейке, она опрокинула
тарелку и, даже не останавливаясь, чтобы поставить ее на место или поднять
упавшую еду, бросилась к двери и выбежала из дома.
Мэтью не было видно. Она спустилась к пруду. Он знал, конечно, что,
кинувшись вслед за ним, она непременно придет сюда. Но, может быть, он хочет
побыть один? Или же рассердился на нее за отца? Она кружила возле Слюдяного
острова, думая о супружеских парах, в которых жены старше мужей. Их было
немало, начиная с Ханны и Абнера, кончая Льюком и Мартой. Правда, почти во
всех случаях разница все-таки меньше, чем у нее с Мэтью. Но разве это
настолько важно? И ведь отец приветствовал брак Льюка с Мартой и до сих пор
говорит о них только хорошее! Нет, дело не в возрасте. Дело в том, что Мэтью
— сильный мужчина. Долгие годы, не опираясь ни на кого, он вел жизнь,
которая слабому не под силу. Он бригадир дорожников, и бригадир не только на
словах. Работающие с ним мужчины уважают его, потому что он опытнее. Именно
это уважение окружающих, и в том числе Саймона Фентона, и раздражает отца.
Он все время стремится доказать ничтожность Мэтью, а это почти так же
немыслимо, как доказать, что весны еще нет, хотя солнце становится с каждым
днем жарче, а деревья — все зеленее.
Услышав вдруг звуки губной гармошки, она оглянулась. Он сидел шагах в
двадцати от нее на изогнутой нижней ветке старой сучковатой яблони. Подбежав
к дереву, она подняла голову и крикнула:
— Если ты уедешь, я уеду вместе с тобой. Пойду с тобой куда хочешь!
Впервые она не ставила никаких условий. Она просто забыла о них. Музыка
прекратилась.
— Он не сумеет выкурить меня отсюда! — выдохнул Мэтью, и, хоть она
понимала, что он рассержен, клокотание ярости изумило ее. Что бы ни делал
отец, она не могла так на него разъяриться, она знала: он ее любит.
— Мне вовсе не кажется, что он пытается выкурить тебя, — возразила
она.
— Еще как! Им всем только этого и нужно. Фентону, например.
— Ну что ты! Ты ошибаешься. Саймон вел себя так благородно...
Но он не слушал. Он был во власти собственных мыслей и, сидя на ветке
яблони, глядя в пространство, сказал:
— Точь-в-точь мой старик. Я сразу же это понял. Чего стоит один
разговор! Будто бы он все знает, а другие — так, ничего.
— Мэтью! Спустись, пожалуйста.
Но он на это никак не откликнулся, а начал рассказывать о поездке, в которой
был вместе с отцом. Говорил, обращаясь не к ней, а словно бы к лесу, и голос
дрожал от негодования.
Случилось так, что
...Закладка в соц.сетях
