Жанр: Любовные романы
Эммелина
... на рынке ему довелось услышать о группе оголодавших
старателей. Спустившись с гор, они устраивали засады на одиноких путников, с
выручкой возвращавшихся с базара. Узнав об этом, Мэтью предложил отцу
вернуться другой дорогой. Но тот рассмеялся, сказав, что опасности нет,
поскольку, кроме мальчишек, никто обо всем этом и не слыхал. На полпути их
ограбили дочиста, да еще и избили, когда они попытались отстоять свое
имущество. Отец был в ярости — орал, проклинал все на свете, вызвал даже
комитет бдительности
, но промолчал о том, что был предупрежден, и никогда
потом не говорил об этом ни с Мэтью, ни с другими. Даже сейчас, вспоминая
эту историю, он чувствует бешенство, охватившее его тогда.
— Влезай сюда, — сказал он после паузы.
— У меня не получится.
— Очень даже получится. Начни карабкаться, а дальше я тебя втяну.
— Нет, страшно.
Он что-то пробормотал про себя, но спустился и, взяв ее за руку, повел к
дороге. Куда же они идут? К дому? Но нет, дом остался уже позади, а они
оказались возле подножия Лосиной горки и стали взбираться на нее, причем
Мэтью шагал так быстро, что она просто запыхалась, стараясь не отставать. Но
вот наконец и полянка на самой вершине.
Она не поднималась сюда с детства, забыла, какая здесь высота, какой
открывается перед глазами захватывающий дух вид. Любуясь им, они насчитали
целую дюжину прудов и почти столько же деревень. Сбоку, на середине склона,
паслась отара джерсийских овец. В бинокль можно было бы разглядеть гавань
Портленда.
— Нет, посмотри только, что за горы! — восторженно воскликнула
она.
— Это не горы, — пренебрежительно возразил Мэтью. — Просто
высокие холмы.
Вот именно такие замечания и выводили из себя отца, но ей нравилась эта его
манера. Одно лишь огорчало: когда он начинал рассказывать о Западе, ей сразу
чудилось, что он не сможет долго быть счастлив здесь, в восточных штатах.
— Чья это ферма? — спросил Мэтью, глядя на ближайший холм.
— Чейзов, — ответила она. — Говорят, это самая дорогая земля
во всем графстве Кеннебек. И, уж конечно, красивейшее в округе место.
— Я куплю тебе эту землю.
Она рассмеялась:
— Я не уверена, что они продадут ее.
— Этот участок не продадут — куплю поблизости другой. И выстрою тебе на
нем дом.
— У тебя так много денег?
— Особо я их не копил, но кое-что набралось. Если бы раньше задумывался
о деньгах, было бы гораздо больше. — Он пристально посмотрел на нее,
освещенную солнцем. — Ты веришь?
— Конечно, я всегда тебе верю.
Он опустился на колени и увлек ее за собой; глядя глаза в глаза, пытался
измерить серьезность того, что она сказала, пытался определить, не глупа ли
она, если так его любит, может ли эта любовь измениться.
— Ты думаешь, я никогда не лгу?
— Мне?
— Пожалуй, ты и права, — ответил он, повернув голову и глядя
вдаль. — Похоже, я в самом деле на удивление часто говорю тебе правду,
всю правду. — Он снова заглянул ей в глаза.
— Почему ты так смотришь на меня?
— Потому, что я не могу на тебя не смотреть. По-прежнему не вставая с
колен, он потянулся поцеловать ее.
Глаза в глаза. У нее перехватило дыхание, она почувствовала, что слабеет,
нет, тонет; веки сомкнулись, и она упала на траву, увлекая за собою и Мэтью.
Его охватило желание, но, несмотря на свою необузданность, действовать силой
он не хотел. И когда на вопрос
о'кей
она, сильно помедлив, все же ответила
нет
, он тотчас отпустил ее, сел, отвернулся.
— Я думаю, нам пора вернуться, — сказала она.
— Иди. Я еще не могу.
Но уйти от него было ей не под силу.
— Эндрю сказал, ты мог бы поменяться с кем-нибудь из его постояльцев,
тогда и отец не остался бы без жильца...
— Вот как: Эндрю сказал!
— Конечно, вы же с ним ладите, — попыталась она объяснить.
— Ну и что? У нас будет собственный дом.
— Да, но пока...
Он не ответил. Переехать в дом Эндрю было бы в общем неплохо, но мысль о
чужом мужчине, ночующем под одним кровом с Эммелиной, — пугала.
Подойдя к дому, она увидела, что Саймон ждет ее во дворе.
— Хочу спросить тебя, Эммелина, ты все еще не собираешься выходить
замуж?
Она беспомощно помолчала, потом ответила:
— Саймон, ты такой замечательный человек.
— Какое это имеет значение! — сказал он рассерженно. — Я
задал вопрос — и мне нужен прямой ответ.
— Собираюсь, — выговорила она. — Когда ты спросил меня в
прошлый раз, не собиралась. А теперь собираюсь.
Мэтью принялся наводить справки о купле-продаже земли и выяснил, что она
стоит дороже, чем ему думалось. А он-то хотел сначала стать собственником, а
уж потом прийти к отцу Эммелины с разговором о свадьбе (она считала, что и
прийти к нему, и сговориться — необходимо). Но резко подскочившие несколько
лет назад цены на землю хоть и упали, но все-таки недостаточно, чтобы он мог
заплатить за хороший участок, да еще купить материалы, необходимые для
постройки. Ему приглянулся кусок земли на холме (примерно в миле от
файеттской Развилки), однако, купив его, нужно было бы проработать еще много
месяцев, чтобы выручить деньги, необходимые для покупки строительных
материалов. К этому времени и зима придет, и значит, еще целый год у них не
будет своего дома. А жить с кем-то из Мошеров, даже и с симпатичными ему
Эндрю и Джейн, он и помыслить не мог.
Выход из этого положения был лишь один. Отцу Эммелины принадлежала узкая
полоска земли, зажатая между прудом и дорогой, по длине равная участку, на
котором стояли дом и коровник. Убедив Генри Мошера дать им эту землю, Мэтью
имел бы достаточно средств, чтобы немедленно начать строиться. Время для
возведения дома у него было: дорожные работы в Файетте почти заканчивались.
Эммелина считала, что такое решение оказалось бы выгодно и для отца. Не
говоря даже о сломанной ноге, он был уже не в том возрасте, чтобы в одиночку
тащить всю работу по ферме. Справлялся он только зимой, когда главное дело —
уход за скотом. А единственным, кто помогал отцу, был Эндрю. С помощью Мэтью
они смогли бы распахать больше земли и, может быть, увеличить стадо. От
этого выиграют все.
Когда она рассказала Мэтью об этом плане, он колебался между отказом верить
своим ушам, деланным смехом и яростью. Потом, поняв серьезность ее
предложения, принялся так безжалостно поносить старого Мошера, что Эммелина
невольно встала на защиту отца. Это, естественно, еще сильнее разъярило
Мэтью.
— Что же ты думаешь, я прошел тысячи миль, чтоб убраться подальше от
своего старика, а теперь поселюсь с твоим? — бушевал он.
— Это отдельный кусок земли, — протестовала Эммелина. — С тех
пор как проложили дорогу, он отрезан. И отцу-то принадлежит потому лишь, что
дедушка выстроил дом, прежде чем появилась дорога. Дедушка Мошер выбрал себе
для строительства место достаточно близко к пруду, чтобы легко было брать
воду, но в то же время достаточно высоко, так как побаивался весенних
разливов. Но сколько Эммелина себя помнила, вода ни разу не поднималась
весной больше чем на фут-два.
Мэтью громоздил возражения одно на другое, суть их сводилась, однако, к
тому, что все свойства отца, которые она, любя, готова была объяснить или
возрастом, или тяжестью пройденного пути, Мэтью без колебаний приписывал
злобности, направленной к тому же прямо на него.
Она ждала. Иногда думала, что вот-вот Мэтью предложит ей переехать в
соседний город. Но он этого не хотел. Для него переезд был бы признанием
своего поражения.
— Саймон посматривает на Персис, — сказал однажды вечером
отец. — И ты, помяни мое слово, его потеряешь, если и дальше будешь
зевать, как сейчас.
— Из них выйдет хорошая пара, — промолвила Эммелина.
— Что? Что ты говоришь? — изумился отец. Стало ясно, насколько он
сам верил тому, что только что рассказал. — Да Саймон давно уже положил
глаз на тебя!
— А теперь передумал.
— Все это глупости, Эмми...
(В дом вошли Мэтью и Эндрю. Они пришли из сарая, где вместе осматривали
больную лошадь.)
— Почему же тогда он все еще числит меня в работниках? Почему, как ты
думаешь, он приносит бумагу для самокруток, а то и выпивку?
— Потому что он добрый и очень ценит тебя, — ответила Эммелина.
Сердце буквально выскакивало у нее из груди, но внешне она была совершенно
спокойна. Краем глаза взглянула на Мэтью. Очень хотелось предупредить, чтобы
он помолчал и не вмешивался — это только ухудшит дело. Видно было, что Эндрю
того же мнения: встав за спиной отца, он жестами предлагал Мэтью вернуться
во двор. Но Мэтью, не обращая внимания на эти знаки, спокойно смотрел на
Генри Мошера.
— Он добрый, — повторила Эммелина. — И, конечно же, не
раззнакомится с тобой оттого только, что больше за мной не ухаживает.
Отец искоса на нее глянул:
— Ты ему отказала?
— Да.
— Ну и что ты думаешь о своей сестре, Эндрю? — спросил он,
помолчав. — Взять да и отказать такому, как Саймон, неплохо?
Эндрю, естественно, промолчал.
— Что ты думаешь о тридцатичетырехлетней вековухе, которая отказывает
Саймону Фентону?
Ответил Мэтью:
— Не смейте говорить о ней так.
У Эммелины упало сердце.
Отец медленно, не спеша, повернулся, взглянул, словно только сейчас заметил
присутствие Мэтью.
— Та-ак! Значит, кого же мы видим? Тридцатичетырехлетнюю вековуху,
говорящую
нет
Саймону Фентону, и наглого парня, который указывает отцу,
как надо с ней разговаривать!
Эндрю выбежал вон, прежде чем Генри Мошер смог приказать ему остаться. А
старик двинулся на Мэтью. Он был страшен. Конечно, в последнее время он то и
дело впадал в раздражительность, но таким не был еще никогда. Казалось,
злобность, которую видел в нем Мэтью, странным образом материализовалась,
вызвав к жизни совершенно нового, насквозь пропитанного злобой человека. Он
шел на Мэтью, опираясь на костыль и занеся для удара свободную руку.
— Не думай, что я не сшибу тебя с ног оттого лишь, что ты Эммелинин отец, — сказал Мэтью.
Отец замер. Мать, и та подняла глаза от шитья, смотрела на них, опустив на
колени работу. Стояла звенящая тишина, слышно было, как дует во дворе ветер.
Потом, так и не двинувшись с места, отец вдруг полностью изменился, осел.
Казалось, что порыв ветра, долетев до него, вдруг выдул энергию, позволяющую
ему думать, что он способен одержать верх над сильным молодым мужчиной. А
этот стоявший перед ним силач был не из тех, кто отступит только потому, что
противнику шестьдесят семь и он опирается на костыль.
— Ну, что же, — проговорил Генри Мошер. — Сшиби, если
хочешь. — Но в голосе его не было вызова.
— А я не хочу, — сказал Мэтью. — Я хочу только, чтоб каждый
знал свое место.
— О'кэй, о'кэй, — ответил отец, и Эммелина невольно взглянула на
Мэтью: заметил ли он, что отец позаимствовал его любимое словечко.
На лице Мэтью ничего не отразилось, но вот отец, к ее полному изумлению,
вдруг улыбнулся с довольным видом. Жестом, которым можно, сдаваясь, бросить
оружие, он бросил костыль на пол, между собою и Мэтью, и воздел руки:
— Еще что, сынок?
Мэтью был абсолютно серьезен:
— Я хочу жениться на Эмми.
Чтобы принять эту новость, отцу понадобилось какое-то время, но все же
спокойствия он, казалось, не потерял.
— Вот как? А Эмми знает об этом?
— Спросите сами.
Стоя по-прежнему перед Мэтью, отец, повернувшись, взглянул на нее.
— Эмми?
— Я люблю его, папа.
— Ого! — сказал он. — Значит, это любовь? — Такое ему,
казалось, и в голову не приходило. — Да... Ну, что же... — Ступая
осторожно и неуверенно — это ведь были первые шаги без костылей, — он
медленно добрался до стола и сел.
— Слышь, Сара? — спросил он у матери. — Наша старшая дочка
влюблена в мистера Гарни — вот этого.
— И отлично, — спокойно ответила мать. — Он прекрасный
молодой человек.
Разве это ответ? В последнее время она только так вот и отвечала, и он
отучился уже задавать ей вопросы, а она ведь была женой, с которой он прожил
тридцать пять лет.
Эммелина взглянула на Мэтью. Он все еще стоял набычившись, словно зверь,
ожидавший, что вот-вот нападут. Она попыталась ободрить его улыбкой, но он
этого не заметил: по-прежнему неотрывно следил за отцом. И по лицу было не
видно, чтобы он чувствовал себя победителем.
— Ладно, — сказал отец. — Похоже, вы все уже решили. Так,
Эмми?
— Да, папа... — Она почувствовала неловкость и с трудом нашла силы
сказать это.
— Ну что ж, мистер Гарни, — проговорил отец после довольно долгого
молчания. — Думаю, нам по этому случаю следует выпить.
Мэтью наконец облегченно вздохнул, но Эммелина не смогла успокоиться. Его
заботила только сиюминутная реакция отца, а ей нужны были гарантии на
будущее.
— Так как, Мэт, спиртного у тебя не найдется?
— Найдется, — глянув на Эммелину, ответил Мэтью. — В доме у
Эндрю. Сейчас принесу.
Отец поощрительно улыбнулся, и Эммелине вдруг показалось, что он затеял весь
этот спектакль для того только, чтобы заполучить стаканчик виски. Присев
против него за стол, она выжидала, что будет. Лишь только Мэтью вышел за
дверь, веселость отца как рукой сняло. Он понурился, стал угрюмым, усталым,
таким, каким она знала его уже много лет. И неожиданно ее охватил совсем
новый страх. Лицо отца начало расплываться перед глазами.
— В чем дело? — спросила она, не совсем понимая сама смысл вопроса
и не слишком рассчитывая на ответ. — В чем дело, папа?
— Что значит
в чем дело
, Эмми?
— Он лучше, чем ты думаешь, — заговорила она, прижав ко лбу руки,
моргая, чтобы избавиться от мути перед глазами.
— Он мальчик. Неважно, сколько он путешествовал. Он мальчик. —
Отец говорил спокойно, сухо указывая на факт, и это было гораздо страшнее,
чем его прежняя ярость.
— Он шесть лет уже твердо стоит на ногах, — сказала она. —
Шесть лет проработал в дорожных бригадах, а теперь хочет осесть.
— Он не останется здесь. Все похожие на него файеттские парни уходят.
Им здесь мало простора.
Она крепко стиснула виски пальцами. К дурноте примешивалась теперь и боль,
такая сильная, что казалось, голову разнесет на куски. Пытаясь найти
поддержку и утешение, она обернулась к матери. Та спала, сидя в качалке. Какое-
то облачко тишины окружало ее, и Эммелине вдруг пришло в голову, что мать
вряд ли долго пробудет еще на этой земле.
— Мама?
Она с улыбкой открыла глаза:
— Да, дорогая?
— Нет, я просто... — Она хотела спросить, как мать думает, сможет
ли Мэт остаться в Файетте, но прежде чем нашла необходимые слова, мать уже
снова задремала.
— У нас будут дети, — сказала она отцу.
— Это его не остановит, — буркнул тот.
Она беспомощно промолчала. Что скажешь? А ведь отец даже не знал о женщине с
ребенком из Канзаса! Но Мэтью ничего не обещал этой женщине, не скрыл, что
остановился у нее ненадолго. Мэтью вернулся с бутылкой; она едва видела
сквозь пелену, как он берет кружки, наливает себе и отцу, садится напротив
него — лицом к лицу. А ей хочется, чтобы он посмотрел на нее. Когда их глаза
встречались, все остальное теряло значение.
Какое-то время мужчины пили, молча передавая бутылку друг другу. Голову ей
стянуло, как обручем, но рвущая на куски боль прекратилась.
— Значит, — наконец выговорил отец, — ты не уходишь с
бригадой?
— Верно.
— А на что думаешь жить?
— Я всегда находил работу.
— У-гу. Но здесь-то все по-другому. В иных краях все растет, строится,
а здесь вот так... — И он жестом докончил мысль, сведя вместе ладони и
превратив их в подобие чашечки.
— Ну, обо мне уж не беспокойтесь, — ответил Мэтью с явной ноткой
раздражения (он не отец — от виски не размягчился).
— А я и не беспокоюсь, сынок. Просто спрашиваю.
— Мы хотим выстроить к зиме дом, — включилась в разговор
Эммелина. — Мэтью присматривает землю.
— Присматривает землю? — отхлебнув виски, повторил отец. —
Так это же просто глупость. Зачем присматривать? Стройтесь себе за дорогой,
а деньги приберегите.
— Папа!!! — Обежав быстро вокруг стола, она радостно обняла
его. — Какой же ты добрый! — Взглянув на Мэтью, она увидела, что
тот пристально рассматривает отца.
— Мэтью! — вскричала она. — Ты слышишь? Отец дарит нам землю!
Все было чудесно, только вот голова почему-то не проходила.
— Он ничего не сказал о подарке, — ответил Мэтью. — Он сказал
только, что разрешает поставить дом на его земле.
Отец рассмеялся.
— Ну, если хочешь, я все оформлю как надо. Проку от этой земли все
равно ни на грош. Что она есть, что ее нет. — Он снова глотнул, на этот
раз прямо из горлышка.
— А чего вы хотите от меня? — спросил Мэтью.
— Видишь ли, там, за дорогой, земли не больше, чем на огород. И я,
пожалуй, хотел бы, чтоб ты работал со мной и с Эндрю вот здесь, на ферме.
Столько, сколько сумеешь, конечно. А потом получал бы какую-то долю от
урожая.
— Короче, сколько именно времени я должен на вас работать? Отец
неопределенно пожал плечами:
— Ну... если подыщешь себе еще что-нибудь — то поменьше, а если будешь
свободен — побольше.
Это было настолько разумно, что даже Мэтью не смог ничего возразить.
— Но почему?
— Ты хочешь сказать, почему я даю тебе землю, хотя хотел видеть Эмми за
Саймоном Фентоном?
— Он слишком стар для нее, — перебил Мэтью. — Почти такой же
старик, как вы.
Отец глянул на него искоса, и на секунду возникла опасность, что он
взорвется, словно горшок, который чересчур плотно закрыли крышкой. Мэтью
спокойно наблюдал за ним, но Эммелина не могла больше терпеть все это.
Встав, она повернулась спиной к мужчинам и посмотрела на спящую мать.
В ее углу комнаты царствовала тишина. Качалку окружал полумрак: мать сидела,
удобно откинув голову, лицо разгладилось, дышало покоем. И Эммелину вдруг
захлестнула волна любви. Такого прилива чувств к матери она не испытывала
давным-давно, может быть, даже со времени отъезда в Лоуэлл. Стоя возле
качалки, она внимательно вглядывалась в бесконечно родное лицо, но
неожиданно любовь смыло откуда-то накатившейся жестокой яростью. Мгновение —
и ярость прошла, оставив ее обессиленной, едва державшейся на ногах.
Перед глазами все плыло, ноги подкашивались — она опустилась на пол.
Заплакала, спрятав лицо в складках свешивающейся с качалки материнской юбки.
Не просыпаясь, мать шевельнула рукой и положила ее на голову Эммелины. Рука
оказалась почти невесомой, и Эммелину невольно пробрала дрожь.
Двое мужчин между тем спокойно беседовали. Было понятно, что они как-то
достигли согласия, хотя на чем оно выстроилось, Эммелина не знала, да и
сейчас не вникала в их разговор. Ее целиком поглотило ужасное чувство горя.
И это горе не имело к ним отношения, касалось только ее и матери, тех уз,
что связывали их когда-то. В те давние времена ей делалось хорошо и спокойно
от одной только мысли: мама все понимает. Потом она выучилась обходиться без
этого понимания. Ждать его сейчас было бы так же безнадежно, как искать
утешения у тени, которую отбрасываешь, когда идешь по дороге, освещенной
послеполуденным солнцем.
Ах, если б рука, лежащая у нее на голове, была чуть тяжелее! Тогда она,
словно пресс, вытеснила бы разрывающую череп страшную боль. До того как мать
превратилась в почти бесплотную тень, ее уверенность в том, что Мэтью —
прекрасный молодой человек, легко перевесила бы все мрачные прогнозы отца.
Но теперь, чтоб поверить в хорошее, необходимо и что-то другое. А она так
устала.
Собравшись с силами, Эммелина подошла к Мэтью. Он рассматривал наскоро
нарисованный отцом план расположенного за дорогой участка. Этот участок
начинался с тропы, сразу за слюдяным камнем, бывшим уже за пределами земли
Мошера, а дальше тянулся примерно на сто пятьдесят ярдов. Почти всюду он был
таким узким, что ставить дом было опасно: он оказался бы слишком близко к
воде. Но в одном месте, примерно в двадцати ярдах от дома Мошеров, дорога
делала изгиб, образуя площадку, не только достаточную, но даже и вдвое
большую, чем нужно для застройки.
Решено было, что отец оформит передачу земли Мэтью и тот немедленно
приступит к закупке требующихся материалов. Он утверждал, что, как только
фундамент просохнет, за несколько недель настелет пол, поставит стены и
положит крышу. Как только это будет сделано, они с Эммелиной поженятся,
въедут и прямо на месте доделают все, что останется.
— Да, ничего не скажешь, лихо, — проговорил отец, услышав о таком
проекте.
Через минуту Генри Мошер опустил голову на стол и почти сразу захрапел, а
Мэтью, взяв листок с планом, принялся рисовать на нем дом, островерхий, с
чердачным окошком. Рисунок был аккуратным и четким, и просто не верилось,
что рука рисовальщика не способна написать даже буквы, составляющие
собственное имя. Закончив рисунок, Мэтью перевернул листок и принялся
изображать, как будет выглядеть дом внутри.
А Эммелина закрыла глаза и, как в полусне, увидела уже построенный и
выкрашенный белой краской дом. Двое детей играли неподалеку. И вдруг один из
них, сорвавшись с места, побежал к пруду.
Остановись!
— закричала она, но
ребенок не слышал. Она открыла заплаканные глаза и сказала:
— Необходимо поставить забор.
— Забор?
— Позже, конечно. — Реальность начала отделяться от сна, но слезы
текли, не переставая.
— Что с тобой? — спросил ее Мэтью.
— Ничего. Просто голова болит.
Он опустил перо в чернильницу:
— Пойдем выйдем на улицу.
Стояла теплая, ясная июньская ночь. Они прошли по дороге до места, на
котором решено было строить. Кусты черной смородины росли на обочине, но
деревьев было немного, расчистить площадку будет нетрудно. В свете луны и
мерцающих звезд, усыпавших все небо, хорошо виден был дальний берег пруда —
силуэты деревьев, лесопилка, поднимающиеся порой выше ее штабеля досок... А
совсем рядом поблескивал слюдяной камень. Все это было каким-то сказочным. И
хотя она чувствовала и прелесть ночи, и радость оттого, что Мэтью рядом,
казалось, на самом деле ничего нет, а она это просто выдумала, глядя на
беспрерывно работающий станок одной из лоуэллских фабрик.
— Почему ты решил жениться на мне?
— А разве, как правило, люди не женятся? — ответил он совершенно
серьезно.
— Да, но я старше тебя. И нигде не была, только... Да ты совсем ведь не
знаешь меня!
Вместо ответа он обнял ее и попытался поцеловать, но она вскрикнула: ее
охватило такое чувство, будто он часть той злой силы, которая сжимает ей
голову. Вырвавшись из рук Мэтью, она подбежала к краю пруда, упала на колени
и, наклонившись, плеснула холодной водой в лицо, а затем снова вскрикнула,
уткнувшись лбом в ладони: боль, отступившая на секунду, набросилась с новой
силой. И единственное, чего ей хотелось, — это кинуться очертя голову в
холодную воду и, не сопротивляясь, пойти на дно.
— Вернись! — крикнул Мэтью.
— Ты не знаешь меня, — прошептала она, глядя на воду и понимая:
нужно сказать это громче, иначе он не услышит. — Ты не знаешь, что я
принадлежала другому мужчине, что у меня есть ребенок. — Знай он это,
наверняка расхотел бы жениться на ней. Нужно сказать ему все сейчас или же
скрыть навеки.
Он подошел к ней, поднял с колен, повернул к себе и глянул в глаза.
— Ты не знаешь меня, — в отчаянии повторила она. — Ты так и
не дал мне рассказать о своей жизни!
— Все жизни п
...Закладка в соц.сетях
