Жанр: Любовные романы
Эммелина
...p;— спросила миссис Басс,
глядя на Верну.
— Да, мэм, конечно, — пролепетала та.
Хорошенько отчитав девушек и прибавив, что еще одно опоздание — и она сразу
же сообщит в Корпорацию, миссис Басс позволила им наконец отправиться
наверх. Однако прежде чем они успели дойти до спальни, решила, что проявила
излишнюю мягкость, и прокричала вслед, что весь остаток февраля и первую
половину марта им запрещается выходить из дома после ужина.
Верна была рада-радехонька, считая, что им удалось отделаться легким
испугом, а Эммелина просто сжималась от мысли, что не увидится теперь со
Стивеном Магвайром, даже если он и придумает, как устроить свидание. Она до
утра пролежала, не сомкнув глаз, и только что переполнявшие ее энергия и
бодрость медленно перекипали в ярость на миссис Басс и в беспокойство, что
мистер Магвайр рассердится, если она не сможет прийти, когда он позовет.
Мучаясь тем, что скажет или подумает мистер Магвайр, она то успокаивала себя
напоминанием, что наказание наложено меньше, чем на месяц, и очень может
быть, за это время он все равно ничего не сумеет устроить, то приходила к
злорадному выводу, что поделом ему, если свидание сорвется, ведь, откровенно
говоря, он до сих пор не очень-то из кожи лез, чтобы его устроить, то вдруг
отчетливо понимала: все это глупости — если он позовет ее, она придет, и
никакие запреты не смогут этому помешать.
Но когда он наконец позвал ее, речь пошла вовсе не о свидании.
Это было в субботу. Он подошел к ней и сказал, что хотел бы поговорить в
конце дня. Она кивнула, но с удивлением отметила, что он почти не заботится,
слышит ли эти слова работающая рядом девушка. Когда все разошлись, он сказал
ей, что в шлихтовальной острая нехватка рук. Оттуда ушли сразу трое, и
поэтому он на какое-то время переведет ее вниз. Работу на новом месте она
начнет с понедельника.
Не веря своим ушам, Эммелина молчала.
Она из самых проворных работниц, продолжал мистер Магвайр, пробовала уже
работать на волочильне и очень легко научится навивать основу. Но дело даже
не в этом, просто ей лучше пока уйти из ткацкой.
— Уйти из ткацкой?
Он кивнул.
— Я вас не понимаю.
— Нет-нет, понимаешь прекрасно, — сказал он уверенно. Но видно
было, что он не в своей тарелке. — Сейчас в шлихтовальной нужны и
навивальщицы, и шлихтовщицы. Но, к сожалению, нельзя стать шлихтовщицей, не
поработав там хоть сколько-то. Но в любом случае, голубчик Эммелина, ты с
первого дня получишь на новом месте на пятьдесят центов больше, чем здесь.
— И когда это будет?
— В понедельник, — терпеливо повторил он. — Я же сказал тебе:
в понедельник. Быть навивальщицей нелегко, — продолжал он,
помолчав. — Работа и в самом деле тяжелая. Но ведь ты не боишься
тяжелой работы. Верно?
Она кивнула, хотя и не слушала его больше. Ясно было одно: в следующий раз,
придя на фабрику, она уже не окажется в ткацкой.
— Я попросил Уайтхеда буквально через несколько недель попробовать тебя
на шлихтовании. Вот уж на чем ты заработаешь все, что тебе необходимо!
Некоторые шлихтовальшицы получают пять, а то и шесть долларов.
Пять или шесть долларов в неделю. Цифра ошеломила, хотя в своем
полуобморочном состоянии она вообще мало что понимала. Пять или шесть
долларов! Ведь это вдвое больше, чем она рассчитывала когда-либо получать,
ведь рядом с этим меркли даже заработки, о которых говорила Верна. Работая в
шлихтовальной, она сможет гораздо скорее вернуться домой... но что толку
думать сейчас о Файетте, если неделями она мечтала только о маленьком домике
в Лоуэлле и о следующей встрече с мистером Магвайром?
— Наверное, эти девушки старше меня! — сказала она.
— Возраст тут ни при чем. Ты не маленькая.
— Двенадцатого марта мне исполнится четырнадцать, — тихо сказала
она.
Теперь до этого дня было меньше, чем две недели.
— У тебя золотые руки, — продолжал мистер Магвайр с оттенком
легкого раздражения в голосе. — Я наблюдал за тобой. Ты разве не
замечала? Думаешь, я не способен правильно оценить то, что вижу? Думаешь, я
был слеп, потому что... — Оборвав фразу, он быстро отошел на несколько
шагов. — Послушай, — сказал он потом, все еще избегая смотреть на
нее. — Ты, так же как я, понимаешь, что тебе лучше уйти из ткацкой.
— Нет. Я не понимаю этого, — сказала она твердо, но так, словно
они говорили об отвлеченном предмете.
— Господи Боже, — пробормотал он. — И что же мне делать с
этим младенцем?
— Я не младенец. Вы сами сказали, что я не маленькая.
— Да, к сожалению. Иначе нам не пришлось бы...
— Что не пришлось бы?
— Почему с тобой стало так трудно? Ведь раньше этого не было!
— Со мной стало трудно? Простите, мистер Магвайр, я не хотела создавать
вам трудности. — Странно было, как что-то, похожее на связную фразу,
могло сойти с ее губ, когда в голове царил совершеннейший хаос. —
Конечно, я буду работать там, где вы мне скажете.
— Пойми, Эммелина, для тебя это самое лучшее.
— Как может быть для меня лучшим не видеть вас?
— Тебе станет легче справляться с работой.
— А я с ней плохо справляюсь?
— Да нет, конечно. А, черт возьми! — вырвалось вдруг у
него. — Ты разве не понимаешь, что я с ума схожу, видя тебя здесь,
рядом, и не имея возможности ни говорить с тобой, ни коснуться тебя, да еще
опасаясь все время, что кто-нибудь да заметит, пойдут разговоры. Ты знаешь,
какая страшная вещь эти сплетни на фабрике? Я видел, как они погубили жизнь
девушки, и даже не одной. Я холодею, когда сижу здесь, смотрю на тебя и
чувствую, что и с тобой это может случиться.
— Я, кажется, поняла. Когда меня здесь не будет, вам станет легче
справляться с работой, — сказала она, напрягаясь, чтобы найти слова,
которые оправдают принятое им страшное решение.
— И тебе тоже станет легче. — Ему было нужно увидеть,
почувствовать, что он действует и в ее интересах, но его нужды не вызывали
сейчас в ней отклика.
— Нет, — начала она, осторожно взвешивая каждое слово. — С
моей работой... действительно все в порядке. Мне иногда случается задуматься
и ошибиться, а в целом я справляюсь... Дело не в этом, дело в том... Когда
же я вас увижу, если сейчас перейду в шлихтовальную? Сколько мне там
придется пробыть?
— Эммелина, — сказал Магвайр, поправляя ей выбившуюся прядь
волос, — не говори об этом так, словно я отправляю тебя в тюрьму.
— Но это и будет тюрьма, — сказала она бесцветно. — Вдали от
вас, не видя вас, я, конечно, буду в тюрьме.
Слезы навернулись ему на глаза, и она испугалась. У нее и в мыслях не было
сделать все еще хуже. А вот теперь она невольно причинила ему боль, а еще
считала себя источником радости в его жизни. Забываясь, он не раз называл ее
своим единственным светом в окошке, и ведь это и было главным в их
отношениях. Приподнявшись на цыпочки, она, утешая, поцеловала его почти так,
как поцеловала бы младшего брата, ударившегося и плачущего.
Какое-то время они молчали. Шум станков постепенно стихал по всей фабрике.
Шагов на лестнице тоже не было слышно. Все уже разошлись.
— Ну, я пойду, — сказала она.
— Я буду еще усердней, чем прежде, искать возможность увидеться с
тобой, — сказал он, имея в виду, конечно же, любовное свидание, а она
думала о потребности гораздо более насущной — о возможности каждое утро
видеть его лицо, вбирать глазами, одну за другой, все черточки. —
Теперь, когда больше не нужно будет тревожиться о тебе целый день, я
непременно сумею устроить встречу.
Она укрыла голову не только домашней, но и верхней теплой шалью, хотя обычно
не делала этого: до пансиона было недалеко. Но сейчас ей показалось, что,
пока они разговаривали, на улице страшно похолодало. Медленным шагом дойдя
до двери, она повернулась и пожелала ему спокойной ночи.
— До чего же ты все-таки хороша, — проговорил он и ответ.
Она задержалась так сильно, что Верна не дождалась и ушла. Войдя в пансион,
Эммелина сразу увидела, что миссис Басс разговаривает с ее подругой,
направляющейся с другими девушками в столовую. Эммелина пошла вслед за ними,
хотя впервые за много дней есть совсем не хотелось, а тело было налито
свинцовой усталостью.
— Я дожидалась тебя, — сказала Верна.
— Знаю. Я припозднилась.
— А что случилось?
— Расскажу, когда поднимемся наверх. — Если сказать сейчас — даже
Верне — о происшедшем, оно сразу сделается невыносимо реальным, думала
Эммелина, почти не притрагиваясь к еде.
— Случилось что-то плохое? — спросила Верна.
— Да нет, я просто очень устала.
— Ну, если так, значит, удачно, что нам сегодня все равно не
погулять, — усмехнулась Верна. — Кстати, Басс спрашивала меня, где
ты. И я сказала, что ты еще в ткацкой.
Эммелина кивнула. Все это уже не имело значения. Больше нечего опасаться,
поэтому и мистер Магвайр подошел к ней днем не таясь. Старая ведьма Басс
наблюдала за ней и явно заметила, что она чем-то расстроена, но и это теперь
уже не имело значения. Единственное, чего ей хотелось, — лечь спать. И
как только первые отужинавшие стали выходить из-за стола, она поднялась к
себе, сняла башмаки и, даже не раздеваясь, забралась под одеяло, а когда
снова открыла глаза, услышала звон церковных колоколов. Наступило воскресное
утро.
В первый момент ей показалось, что она дома. Не то чтобы совсем дома, а где-
то неподалеку. Во сне ей привиделось, будто уже наступила весна и она на
лугу. С кем-то. Но этот кто-то не мистер Магвайр.
Лишь теперь, когда в памяти таким странным образом возникло его имя, она
вспомнила и о нем самом. И уже после этого сообразила, где находится и что
случилось. Перейти в шлихтовальную! Сев на кровати, она увидела, что Верна
одевается. Другие причесывались, и только Хильда сидела, совсем готовая к
выходу, и читала.
— Ну, проснулась, кажись. А я аж бояться стала, — сказала Верна, и
Эммелина в первый раз за все время расслышала ее деревенский выговор и
испытала мгновенное раздражение и желание поправить, как в свое время Хильда
поправляла ее саму, но тут же опомнилась и одернула себя.
Постепенно спальня пустела, и только Хильда сидела, все так же уткнувшись в
книгу. В последнее время она мало с кем разговаривала, готовясь вскоре
оставить Лоуэлл и вернуться в школу — учительствовать. На миг Эммелину
пронзило желание, чтобы не Верна, а Хильда была ее лучшей подругой. Так
нужно было открыть душу кому-то старшему и лучше разбиравшемуся в жизни,
хотя, чем именно ей надо поделиться, она сама не очень понимала. И еще
захотелось, чтобы они с Верной пошли не в свою, а в какую-нибудь другую
баптистскую церковь, но предлагать это вслух она все же не посмела, по-
прежнему почитая грехом неприязнь к какому-либо из пастырей Господних.
Однако, оказавшись в церкви, она порадовалась, что промолчала. Здесь, в
привычной обстановке, стало возможным хорошо обдумать все сказанное вчера
Стивеном Магвайром.
Вспоминая его слова, она обнаруживала, что они вовсе не так страшны, как ей
показалось. Конечно, он отсылал ее, но отсылал в общем недалеко, всего лишь
этажом ниже. Конечно, он заявил, будто она мешает ему работать, но ведь причина-
то в том, что она ему нравится. Сейчас, во время службы, ей наконец-то стали
понятны громадные преимущества, которые даст ей увеличение жалованья. Ведь
теперь, может быть, уже в этом году она сумеет купить себе шляпку или
наконец на свои деньги запишется в библиотеку. И потом, ведь Магвайр сказал,
что будет усердно искать возможность увидеться. А раз так, нужно верить ему.
Он называет себя лжецом, но она-то ведь знает, что это не так. Те, кто
способен солгать, никогда сами об этом не скажут.
— С понедельника я буду работать на новом месте, — наконец
сообщила она Верне, когда они возвращались в пансион миссис Басс. —
Перехожу в шлихтовальную.
— А почему так? — спросила Верна.
— Оттуда ушли сразу трое. А заработок там больше. С самого первого дня.
— Надо же, как повезло! — откликнулась Верна. — Вот бы и мне
туда. Вместе с тобой.
— Может быть, и удастся устроить. Когда я начну там работать, попробую
попросить.
В том, что она сумеет справиться, она не сомневалась. Счастливые деньки
прошли, но это вовсе не означало, что она будет плохо работать. Руки у нее
ловкие.
Узнав о новости, все стали наперебой поздравлять ее. Сьюзен сказала, что,
хотя Эммелина, конечно же, чересчур молода, чтобы стать шлихтовщицей (для
этой работы нужны и опыт, и сообразительность), навивальщицей она будет
отличной. А со временем, может, сумеет и в самом деле перейти на
шлихтование: шанс есть, она ведь уже вон какая высокая. Работу шлихтовщиц
должны были выполнять только рослые девушки, потому что требовалось
дотягиваться до верхнего края рам — проверять, ровно ли наматываются нити.
Эммелина успела еще в Файетте догнать ростом мать, а в Лоуэлле еще
вытянулась. Талия старого платья сделалась коротка, корсаж — узок. Если дело
пойдет так и дальше, придется расставлять бока в старом домашнем платье, а
может, и в том, что сшили перед отъездом.
В ночь на понедельник ей снова приснилось, что она на каком-то лугу, но,
пробуждаясь, она хорошо понимала уже, где находится. Чувствовала себя
неважно, но силы пойти на работу были. Старательно вслушиваясь во все, что
говорила ей Верна, она внутренне отмахивалась от любых мыслей о Магвайре,
старалась не гадать, увидит ли его на лестнице.
На ее счастье, новая работа была куда как труднее старой и времени на
размышления не оставалось. Эммелина и еще шесть девушек должны были следить
за нитями, перематывавшимися со сновального навоя на ткацкий, и устранять
пропуски и обрывы, случавшиеся безостановочно. Новые движения требовали
работы совсем новых групп мышц, дать им роздых удавалось реже, чем в
ткацкой, и к концу дня руки болели, как в первую неделю на фабрике. Но
Эммелина уже знала, что тело скоро привыкнет и к этой работе, как и свое
время привыкло к прежней. А мистер Уайтхед, стоявший во главе шлихтовальной,
был очень добр.
Хуже оказалось другое. С новой работой было связано одно обстоятельство, о
котором никто из девушек не сказал ей, чтобы до времени не напугать. Даже и
в понедельник, после того как фабрика простояла закрытой день и две ночи,
Эммелине, чуть только она вошла, ударил в нос неприятный сладковатый запах
крахмала, а по мере того как шло время и воздух наполнялся горячими
испарениями, запах становился все нестерпимее. Когда удар колокола известил
о начале перерыва, она, выйдя на улицу, принялась жадно глотать воздух,
чувствуя, что еще несколько минут в шлихтовальной, и она просто задохнулась
бы. Возвращаясь с обеда, она надеялась, что, может быть, организм привык уже
к новым запахам и ей будет легче, но оказалось, наоборот, с каждым часом
вдыхать пары становилось тяжелее и тяжелее, и чуть ли не половина сил
уходила не на работу, а на усилия справиться с тошнотой.
Мистер Уайтхед, проходя мимо, ободряюще улыбнулся и постарался заверить, что
скоро она привыкнет. Мистер Уайтхед был высокий, седовласый и гораздо больше
походил на пастора Эванса, чем преподобный Ричарде. Когда он отошел,
Эммелина с тоской посмотрела на окна. Рамы были забиты гвоздями, их не
откроют, пока весна не войдет в полную силу. Так что в свободную минутку
можно только прижаться носом к окну, стараясь вдохнуть проникающий в щели
воздух.
Проснувшись на другое утро, она сразу почувствовала тошноту и сладкий запах
крахмала, такой сильный, словно она по-прежнему в шлихтовальной. И все же
нужно было собираться на фабрику; она решила: как бы там ни было, все равно
выйдет на работу, хоть и была убеждена, что упадет, едва переступив порог.
Полная этой решимости, она заставила себя позавтракать. Густо солила и хлеб,
и оладьи, стараясь перебить запах сладкого кекса, варенья и сиропа,
напоминавший дух шлихтовальной и вызывавший позывы тошноты. Поев, она с
изумлением обнаружила, что, пожалуй, ей стало лучше.
Но в шлихтовальной снова пришлось бороться с тошнотой и с приступами
слабости. Мистер Уайтхед был само сочувствие, и ее бесконечно трогала его
доброта, но больше всего она уповала на то, что, может быть, он расскажет,
каково ей приходится, мистеру Магвайру, от которого пока не было ни слуху ни
духу.
Вечером Сьюзен, узнавшая, как тяжело переносит Эммелина удушливые испарения,
отдала ей на время свое сокровище —
пахучий флакончик
с уксусом,
нюхательными солями и настойкой каких-то трав. Теперь каждое утро Эммелина
прихватывала его с собой и делала несколько вдохов, стоило тошноте
подступить к горлу. Это на удивление облегчало жизнь днем, но ночью
удушливые испарения стали ее кошмаром.
Лучшим временем суток был вечер, когда тяжелая усталость, не отпускавшая ее
весь день, куда-то исчезала. Им с Верной все еще не разрешалось выходить, и
они не могли ни отправиться в библиотеку, ни поиграть в снежки с Дорой,
Сьюзен и прочей компанией, но все же они могли сидеть в общей комнате, а
когда все возвращались с прогулки, выслушивать впечатления и вместе строить
планы. Из-за кошмаров, преследующих ее ночью, Эммелину теперь не тянуло
подняться пораньше в спальню, и она всеми силами старалась как можно дольше
отгонять сон, даже когда усталость, отступившая после конца работы,
наваливалась с новой силой. Оказавшись в постели, она забывалась наконец
беспокойным сном, но в какой-то момент ее непременно начинало терзать
ощущение, что она в шлихтовальной и задыхается от паров, и тогда она
просыпалась, хватая ртом воздух и кашляя, будто и впрямь стояла прямо у чана
с дымящимся крахмалом.
Когда до сознания доходило, что сейчас ночь и она в спальне, тошнота
проходила, но она продолжала бороться со сном, страшась, заснув, снова
подвергнуться ужасам шлихтовальной.
Однажды она по рассеянности забыла в столовой флакончик с нюхательными
солями, и миссис Басс, обнаружив его и выяснив, что им пользуется сейчас
переведенная в шлихтовальную Эммелина, восприняла это чуть ли не как
оскорбление: почему ей сразу не рассказали о новости в Эммелининой жизни? И
тут же подвергла ее допросу, стараясь не мытьем так катаньем добиться
признания, что перевод связан с мистером Магвайром.
После этого она стала следить за Эммелиной еще пристальнее, чем прежде, и
готова была углядеть тайный смысл в любом самом невинном действии. Например,
выходя на крыльцо постоять у перил и подышать свежим воздухом, Эммелина
сразу же чувствовала, как кто-то раздвигал занавески выходящего туда окна и
наблюдал за ней.
Завидя вдалеке мужскую фигуру, она почти непременно принимала ее за
Магвайра. А когда сама шла по улице, то часто слышала, будто он окликает ее
по имени, но, повернувшись, убеждалась — сзади идет чужой или вовсе никого
нет.
Она изо всех сил пыталась придумать, как бы его увидеть. Так нужно было
услышать хоть несколько слов, которые убедят, что она не отвергнута, что он
пытается как-то устроить свидание, грустит оттого, что это не удается.
Стояла уже середина марта, приближался ее день рождения. Помнил ли он число?
Может, и нет. Он как-то забывал все, связанное с ее возрастом. Здесь, в
Лоуэлле, дни рождения отмечались в общем заметнее, чем дома, но были как-то
менее значимы. Дома вот уже несколько лет исчез обычай делать подарки, но
вся семья помнила о приближении торжественной даты. И день сам по себе
становился подарком. Именинник садился за стол первым, именинника
освобождали чуть не ото всей работы по дому... Здесь же подарки были в ходу.
В день рождения девушки получали от подруг кто носовой платочек, кто
коробочку конфет. Но откуда они узнавали, что подошел чей-то день рождения?
Вроде бы если не скажешь, никто не узнает, а если возьмешь вдруг и скажешь,
могут подумать, что напрашиваешься на подарок. А ей, в общем, подарки не так
уж и нужны, а просто хочется, чтобы все знали: сегодня ее день рождения.
Десятого марта она задержалась в шлихтовальной, дожидаясь, чтобы все вышли,
а сама принялась караулить, прислушиваясь, у самой двери и, опознав, как ей
показалось, шаги Магвайра, сразу вышла на лестницу; он как раз дошел до
площадки, и они столкнулись лицом к лицу. Вздрогнув, он оглянулся испуганно,
но, убедившись, что никто их не видит, принялся ласково ее расспрашивать:
— Ну, как у тебя здесь дела, моя милая девочка? Я всякий раз думаю о
тебе, проходя мимо.
Так, значит, он не справлялся о ней у мистера Уайтхеда? А она-то была
уверена, что он все же незримо опекает ее.
— У меня все хорошо, — сказала она. — От пара тошнило...
Он встревожился.
— Но только вначале. Теперь прошло.
— Вот и отлично.
— А вы... — начала она и осеклась, обескураженная его
отсутствующим видом, — я думала... Вы узнаёте меня, мистер
Магвайр? — вырвалось у нее, хотя, конечно, она хотела спросить, помнит
ли он, что через два дня ей будет четырнадцать, но вопрос застрял в горле:
он так странно смотрел... вернее, так не смотрел...
Но тут он вдруг как бы прозрел. И она сразу же покраснела. Положив руки ей
на плечи, он мягко спросил:
— Помню ли я прелестную Эммелину? А ты как думаешь? Слезы выступили у
нее на глазах, а он тихо поцеловал ее.
— На Пасху они уезжают в Бостон, — шепнул он ей на ухо. И этих
слов оказалось достаточно, чтобы она расцвела улыбкой.
— Вот так-то, — добавил он добродушно. — Я не хотел говорить
тебе этого, но ты вынудила меня. Ну а теперь беги, пока кто-нибудь не застал
нас здесь на лестнице.
И она побежала. Она не спросила, почему он не собирался говорить ей о Пасхе,
она была бесконечно счастлива и не хотела гадать, когда он предупредил бы
ее, не задай она свой вопрос. Теперь казалось — апрель наступит уже совсем
скоро. Ее день рождения словно бы провалился куда-то. Ведь он принадлежал
марту, а март уже не занимал ее. Она с нетерпением считала дни, и, когда
наступил апрель, это был уже праздник, хотя до Пасхи оставалось еще
несколько недель. Она все время была в возбуждении, бесконечно далеком от
чувства, владевшего ею в первые встречи с мистером Магвайром. То чувство,
несмотря на постоянный острый привкус тревоги, можно было все-таки назвать
счастьем. Сейчас же она жила предвкушением, а точнее — ожиданием, что к ней
вернется то счастье.
К густому, душному, сладковатому воздуху шлихтовальной Эммелина так и не
привыкла, но вскоре стала работать умело и споро и была на отличном счету у
мистера Уайтхеда. Невзирая на легкую тошноту от вдыхания паров, вид у нее
был цветущий, но ни румянец на щеках, ни налитая фигура не приносили ей
особого удовольствия. Все это станет значимо и реально только тогда, когда
сможет давать ему радость. Когда-то казалось: появись у нее в Лоуэлле
подруги, и она будет счастлива, а теперь их присутствие ничуть не утешало.
Ведь она не могла им рассказать о том главном, что занимало ее с утра и до
вечера.
А кроме того, отношения с девушками, и особенно с Верной, как-то неуловимо
переменились. Верна, сблизившись постепенно с кружком Сьюзен, стала,
пожалуй, отдаляться от Эммелины. Словно ее заразили подозрения миссис Басс и
она начала сомневаться, а в самом ли деле Эммелина такая уж хорошая подруга.
Верна всегда держалась непринужденно, и трудно было сказать, что именно
изменилось. Но иногда, подойдя к группе болтающих девушек, Эммелина вдруг
чувствовала, что они обрывают какой-то свой разговор. А ночью Верна, которая
раньше любила, свернувшись калачиком, примоститься у самого ее бока,
ложилась, словно нарочно, поближе к краю.
И все-таки Эммелина была далека от того, чтобы почувствовать правду. В
Файетте она привыкла думать о себе как о взрослой, а здесь, в Лоуэлле, что
бы ни говорила, всегда ощущала себя еще девочкой.
Вечером накануне Пасхи, так и не повидав мистера Магвайра и не получив от
него весточки, Эммелина решила снова подкараулить его на лестничной
площадке. Но на этот раз он был не один; с ним, весело смеясь, спускались
четверо девушек из ткацкой. Увидев Эммелину, мистер Магвайр остановился.
— Как дела, Эммелина? — спросил он тер
...Закладка в соц.сетях
