Жанр: Любовные романы
Порочная невинность
... способное сейчас
испортить ей настроение.
— Здравствуй, мама.
— Я пытаюсь тебе дозвониться уже целый час. Что-то испортилось на
линии. Впрочем, это не удивительно, учитывая уровень обслуживания там, у
вас.
— У нас была сильная гроза. Как ты себя чувствуешь? Как папа?
— У нас все хорошо. Папа улетел в Нью-Йорк в командировку, а у меня тут
несколько неотложных дел, я не могла с ним поехать. И если я о ком
беспокоюсь, то о тебе.
Джорджия Уэверли говорила быстро и без малейшего акцента. Она очень
потрудилась в свое время, чтобы уничтожить южное наследие в своем голосе —
так же, как и в сердце.
Кэролайн представила, как мать сидит за письменным столиком в безупречно и
со вкусом убранной гостиной, вычеркивая имя дочери из списка неотложных дел:
Заказать цветы
,
Быть на благотворительном завтраке
,
Позвонить
Кэролайн
.
Эта картина пробудила в ней неприятные воспоминания.
— Но беспокоиться решительно не о чем.
— Как не о чем?! Я была сегодня на обеде у Фулбрайтов, и мне пришлось
от чужих людей узнать, что на мою дочь совершено нападение!
— Но я не пострадала, — быстро ответила Кэролайн.
— Я знаю, — отрезала Джорджия, раздражаясь, что ее
перебивают. — Мне Картер все рассказал — гораздо подробнее, чем ты
сейчас потрудилась довести до моего сведения. Он в курсе событий, поскольку
возглавляет местное отделение Эн-би-си. Я все время говорила, что тебе
совершенно незачем туда ехать, но ты даже слушать не хотела. И вот теперь
мне сообщают, что ты подвергаешься допросу в связи с убийством!
— Извини. — Кэролайн закрыла глаза: извинения являлись
обязательным атрибутом ее разговоров с матерью. — Я просто не успела
тебе рассказать. Но теперь все это уже в прошлом.
На лестнице послышался шум. Она взглянула наверх, увидела Такера и устало
отвернулась.
— Но, судя по словам Картера, это совсем не так. Он сказал, что в
Инносенс уже вылетело несколько групп репортеров, чтобы сообщать о
подробностях с места событий. Ну и, конечно, когда всплыло твое имя, новость
стала просто сногсшибательной.
— Боже ты мой...
— Прошу прощения?
— Да нет, ничего.
Кэролайн провела рукой по волосам.
Будь спокойна и рассудительна, —
предостерегла она себя. — Так или иначе, надо сохранять спокойствие
.
— Мне жаль, что тебе обо всем рассказали посторонние люди. Я знаю, что
паблисити тебя раздражает, но я ничего не могу поделать с прессой, мама. Так
же, как я не могла предотвратить того, что случилось. Я сожалею, если это
тебя расстроило.
— Разумеется, это расстроило меня. Мало того, что нам пришлось замять
скандал в связи с твоим пребыванием в больнице, с отказом от летнего турне и
публичным разрывом с Луисом...
— Ты права, — сказала Кэролайн сухо и мысленно поблагодарила
Такера за то, что он тактично удалился обратно в спальню. — Было очень
невежливо с моей стороны заболеть тогда.
— Не говори со мной таким тоном! Очень жаль, что ты не нашла в себе сил
стать выше маленького недоразумения с Луисом. И потом, этот твой отъезд на
Юг, стремление похоронить себя...
— Я вовсе не хороню себя!
— Но ты зарываешь свой талант в землю, — Джорджия, не задумываясь,
отметала все возражения Кэролайн. — А теперь оказывается, что ты к тому
же подвергаешь свою жизнь опасности. Думаешь, я хоть одну ночь могу спать
спокойно, зная, что ты там одна и беззащитна?
Кэролайн потерла виски, чувствуя, что возвращается привычная головная боль.
— Но я была одна долгие годы.
Джорджии еще никогда не приходилось слышать от дочери подобного заявления,
она даже слегка растерялась.
— Но я не имею в виду душевного одиночества. Тебя могут изнасиловать
или убить!
— Да, и я представляю, с какими ужасающими подробностями это будет
подано прессой. Наступило краткое молчание.
— Ты со мной невежливо разговариваешь, Кэролайн.
— Да, наверное. — Она прижала пальцы к глазам и повторила, как давно затверженную молитву:
— Извини, но я, очевидно, еще не оправилась оттого, что произошло.
А ты не хочешь спросить меня, что же произошло, мама? Ты не собираешься
узнать, как я себя чувствую, не нужно ли мне чего-нибудь, или тебя
интересует только мое поведение ?
— Я понимаю тебя. И хочу, чтобы ты тоже поняла мои чувства. Я просто
настаиваю, чтобы ты немедленно вернулась домой.
— А я дома.
— Не будь смешной! Ты южанка не больше, чем я. Кэролайн, ты уже
достигла определенного положения в музыкальном мире. И я не желаю, чтобы ты
все бросила из-за этой нелепой ссоры с Луисом.
— Ссоры? Интересная интерпретация того, что произошло... Но я могу
ответить только одно: я сожалею, что не могу исполнить твоего желания. И
вообще — быть такой, какой ты хочешь меня видеть.
— Должна тебе сказать, что подобное упрямство — не слишком
привлекательная черта в молодой женщине. Не сомневаюсь, что Луис тоже так
думает, но он более терпим, чем я. Он ужасно о тебе беспокоится.
— Луис? Так, значит, ты ему позвонила?! Мама, ведь я же просила тебя не
делать этого!
— Желания ребенка не всегда совпадают с его интересами, —
безапелляционно заявила Джорджия. — В любом случае я должна была
поговорить с ним о твоем сентябрьском концерте в Белом доме.
Кэролайн прижала руку к животу: ей показалось, что там опять завязывается
тугой узел.
— Мама, я перестала быть ребенком с той самой минуты, как ты впервые
вытолкнула меня на сцену. И я не нуждаюсь в заботах Луиса о моем концерте.
— Что ж, твоя неблагодарность меня почти не удивляет. А между тем Луис
так много сделал для тебя... Но главное — мы с тобой обе прекрасно понимаем,
что лучшей партии тебе не найти. Он ценит твой талант, у вас так много
общего, наконец, он влиятельный человек...
— Мама, неужели тебе абсолютно безразлично, что я наткнулась на него,
когда он в гримерной оседлал флейтистку?!
— Твои выражения так же грубы, как твое теперешнее окружение. Но ладно,
в данном случае дело не в Луисе. Я настаиваю, чтобы ты немедленно вернулась:
у нас всего несколько недель, чтобы как следует подготовиться к выступлению
в Белом доме. И, уж конечно, ты совсем не думаешь о концертном платье. Мне
придется выкраивать время для встречи с твоим портным.
Собравшись с духом, Кэролайн отчетливо произнесла:
— Тебе не надо ничего предпринимать. Я уже говорила с Фрэнсисом и
окончательно определила свои планы. Я лечу в округ Колумбия, даю там концерт
и сразу улетаю обратно. На следующий же день. А что касается моего костюма и
вообще гардероба, то у меня есть все, что нужно, и даже намного больше.
— Ты в своем уме?! Ведь это один из самых важных моментов в твоей
карьере! Я уже начала договариваться относительно интервью и фотосъемок...
— Значит, тебе придется все это отменить, — быстро сказала
Кэролайн. — И уверяю тебя, что я здорова и чувствую себя прекрасно. А
человек, напавший на меня, теперь мертв. Я это знаю достоверно, поскольку
сама его убила.
— Кэролайн...
— Передавай папе привет. Спокойной ночи.
Она осторожно повесила трубку и, наверное, целую минуту бессмысленно
смотрела на вазочки с растаявшим мороженым. Потом подхватила вазочки, пошла
на кухню и выбросила мороженое в раковину.
Глава 22
Такер был уверен, что теперь все изменится. Ему казалось, что они с Кэролайн
без слов сказали друг другу очень многое. Воздух в спальне был наполнен ее
присутствием, и у него было такое чувство, словно нервы его — обнаженная
проводка, которую вдруг сунули в воду, и она взрывается и искрит.
Хотелось закурить, но пачка сигарет в кармане рубашки промокла под дождем.
Когда он вошел в кухню, Кэролайн стояла у окна — почти так же, как в то утро
после приезда Бернса. Только на этот раз она глядела в темноту.
Такер не хотел, чтобы она созерцала ее в одиночестве. Он подошел к ней
сзади, положил руки на плечи и почувствовал легкий укол страха, когда от его
прикосновения она словно одеревенела.
— Знаешь, обычно, когда у женщины портится настроение, я начинаю шутить
и болтать и делаю все, чтобы опять уложить ее в постель. А если это не
удается, то стараюсь поскорее убраться. Но с тобой эти испытанные средства,
очевидно, не пройдут.
— Отчего же? Я не возражала бы сейчас услышать хорошую шутку.
Такер уткнулся лбом ей в волосы. Что же это такое? Неужели он не в состоянии
придумать или вспомнить ничего забавного? Он мог сейчас думать только о том,
что беспокоит и мучит ее.
— Поговори со мной, Кэролайн, расскажи мне все. Она нервно передернула
плечами.
— Но мне нечего сказать.
Взглянув в окно, Такер увидел, как они двое отражаются в темном стекле.
Кэролайн наверняка тоже видела это отражение, но знала ли она, как оно
хрупко, как легко его можно уничтожить?
— Когда несколько минут назад ты сошла вниз, я все еще ощущал тебя, ты
как будто лежала рядом — такая мягкая и доступная. А сейчас ты словно
железная проволока, завязанная узлом, и мне это не нравится.
— Но к тебе это не имеет отношения.
Такер так стремительно развернул ее к себе, что она удивленно расширила
глаза. В голосе его зазвучали скрытое раздражение и даже угроза.
— Ты желаешь использовать меня только для секса, а до остального мне и
дела быть не должно? Если так, то говори прямо. Если то, что сейчас было
между нами наверху, просто возня на жарких простынях, — так и скажи, и
я ничего от тебя больше требовать не буду. Но знай, что для меня этого
недостаточно. — Он легонько встряхнул ее, словно хотел разрушить вновь
возникшую между ними преграду. — Проклятие, никогда еще у меня не было
такого, как сейчас!
— Не дави на меня! — Сверкнув глазами, она уперлась руками ему в
грудь. — Всю свою жизнь я терпела постоянное давление посторонних. И я
больше так не могу. Я с этим покончила.
— Но со мной ты еще не покончила. И если думаешь, что можешь просто
несколько раз трахнуться со мной, а потом выставить меня прочь, то
ошибаешься. Я человек привязчивый. — И в доказательство своей правоты
он поцеловал ее крепким собственническим поцелуем. — И лучше нам обоим
начать к этому привыкать.
— Но я вовсе не собираюсь привыкать к чему-либо. Я могу согласиться,
могу отказать или же... — Она внезапно замолчала и закрыла глаза. — Ну
что же я с тобой-то ссорюсь? Ведь ты не виноват. — Глубоко вздохнув,
она высвободилась из его рук. — Это не из-за тебя, Такер. Прости, я
больше не буду кричать на тебя. Тем более что это ничему не поможет.
— Но я ничего не имею против, если ты немного и покричишь, — при
условии, что тебе от этого полегчает.
Она улыбнулась и рассеянно потерла висок.
— Наверное, одна чудодейственная таблетка доктора Паламо — лучший выход
из этого состояния.
— Нет, давай лучше попробуем что-нибудь другое. — Он схватил ее за
руку и подвел к стулу. — Садись, а я налью нам по стаканчику того вина,
которое недавно привез. А потом ты мне расскажешь, почему тебя так
взбудоражил этот телефонный звонок.
— Взбудоражил? — Она закрыла глаза и откинулась на спинку
стула. — Моя мать сказала бы иначе —
взволновал
. Но мне больше
нравится твое определение. — Она открыла глаза и постаралась снова
улыбнуться ему. — Я действительно была несколько взбудоражена в
последнее время... Мне позвонила моя мать.
— Это я понял. — Такер вытащил пробку из бутылки и разлил
вино. — И что же? Она
взволнована
тем, что случилось вчера?
— Ну конечно. Особенно если учесть, что это была главная тема разговора
на званом обеде, на который ее пригласили. Мы, янки, тоже любим сплетничать,
хотя общество, в котором вращается моя мать, предпочитает это называть
поддерживанием контактов
. Но она особенно расстроилась из-за того, что
пресса пошла по следу здешних событий. И она опасается, что публика может не
захотеть слушать моцартовский скрипичный концерт № 5 в исполнении женщины,
которая совсем недавно кого-то застрелила.
Она взяла стакан, протянутый Такером, и отпила глоток.
— Она могла бы побеспокоиться и о тебе...
— Могла бы, но это — в последнюю очередь. Нет, ты не думай, она меня
очень любит, но по-своему. Мама всегда хотела для меня самого лучшего —
точнее, того, что она считала лучшим. И всю свою жизнь я старалась
удовлетворять это желание. Но однажды я взглянула на себя в зеркало и
поняла, что больше так продолжаться не может...
Такер сел рядом с ней. Обняв ладонями стакан, Кэролайн огляделась вокруг.
Простучал старый холодильник и снова перешел на обычное покряхтывание. За
окном мелодично накрапывал дождь. На столе дрожал отсвет керосиновой лампы,
и в полутьме было почти незаметно, что линолеум давно вытерся, а занавески
выцвели.
— Мне нравится этот дом, — пробормотала Кэролайн. — Несмотря
ни на что, я чувствую себя здесь хорошо. И знаешь, у меня вдруг появилась
потребность стать частью чего-то. Я поняла, что мне нужны простота и
постоянство.
— Но незачем говорить это таким извиняющимся тоном. Кэролайн
нахмурилась. Неужели он все еще присутствует, этот извиняющийся тон, который
она усвоила для себя уже давно?
— Это у меня получается автоматически. Во всяком случае, я стараюсь от
него отделаться. Но видишь ли, мама никогда бы не поняла того, о чем я тебе
сейчас говорю и что я чувствую.
— Таким образом, проблема заключается в следующем: или ты ублажаешь ее,
или себя.
— Ты совершенно прав. Но мне трудно, потому что мое
самоублажение
очень отдаляет ее от меня. Просто совсем. А ведь моя мама выросла в этом
доме, Такер, но она этого стыдится. Она стыдится того, что ее отец разводил
хлопок, иначе ему не на что было бы жить, и что ее мать сама закручивала
домашние консервы и варенье. Она стыдится своих корней, стыдится двух людей,
которые дали ей жизнь и не жалели трудов, чтобы эта жизнь была приятной и
легкой!
— Ну, это ее проблема, а не твоя.
— Но именно из-за того, что она всегда стыдилась своего прошлого, я
оказалась здесь. Мама не дала мне возможности как следует узнать моих
бабушку и дедушку. А ведь они во всем себя урезали, чтобы дать ей шанс
поступить в Филадельфийский колледж. Но это все я узнала не от нее, —
прибавила Кэролайн с горьким сожалением. — Мне это рассказала Хэппи
Фуллер. Моя бабушка вынуждена была брать стирку на дом, обшивать соседей — и
все для того, чтобы оплатить ее учебу в университете. Правда, бабушке не
пришлось заниматься этим слишком долго: в первый же семестр мама встретилась
с моим будущим отцом. Уэверли были старой известной семьей в Филадельфии с
прочным, установившимся положением. Наверное, маме было трудно войти в этот
круг. Но, насколько я помню, она была большей снобкой, чем все Уэверли,
вместе взятые, хотя у них был дом в лучшей части города, они заказывали
одежду у лучших кутюрье и отдыхали, как положено, на лучших курортах и в
строго положенное время года.
— Многие переигрывают, когда им надо что-то доказать.
— О да. А ей надо было доказать многое. И вскоре она произвела на свет
ребенка, который должен был ей помочь утвердиться. У меня была няня, имевшая
дело с прозаическими сторонами воспитания, а мама заботилась только о моем
внешнем виде, моем поведении и манерах. Обычно она посылала за мной, и я
приходила в ее гостиную. Там всегда пахло оранжерейными розами и духами
Шанель
. И она очень терпеливо наставляла меня, что должна делать и чем
должна быть представительница семейства Уэверли.
Такер коснулся ее волос.
— И что же ожидалось от Уэверли?
— Совершенства во всем!
— Да, это задачка... Будучи Лонгстритом, мой папаша ожидал от меня
только одного — чтобы я
был мужчиной
. Но довольно скоро наши представления
о том, что такое настоящий мужчина, несколько разошлись. И, уж конечно, нам
было не до гостиной. Он предпочитал учить меня уму-разуму в дровяном сарае.
— Нет, моя мама ни разу не подняла на меня руку: просто повода не было.
Кстати, это она решила насчет скрипки — ей казалось, что это очень
изысканно. Надо сказать, скрипку я сразу полюбила и до сих пор благодарна
ей, — вздохнула Кэролайн. — Но потом оказалось, что маме нужна не
просто хорошая игра. Я непременно должна была стать лучше всех! К счастью, у
меня оказались способности. Меня даже называли вундеркиндом, и в десять лет
я уже морщилась, когда слышала это слово. Мама сама выбирала, что исполнять,
выбирала учителей и концертные платья. И точно так же она подбирала мне
друзей... Затем я начала разъезжать с концертами — сначала лишь время от
времени, потому что была еще мала. Но к шестнадцати годам мой путь был
определен, и следующие двенадцать лет я следовала только по нему.
— А тебе этого хотелось?
Вопрос заставил Кэролайн улыбнуться: ведь еще никогда никто ее об этом не
спрашивал.
— Каждый раз, когда я начинала сомневаться в своем выборе, она была тут
как тут — или беседовала со мной лично, или звонила по телефону, или
присылала письмо. Она словно чувствовала каждый раз, что во мне начинает
зарождаться крошечное зернышко протеста и желания взбунтоваться. И она
уничтожала его, а я ей это позволяла...
— Почему?
— Я хотела, чтобы она меня любила! — Глаза Кэролайн наполнились
слезами, но она их быстро смигнула. — Я до сих пор уверена, что, если
бы не достигла совершенства, она бы меня не любила. Наверное, это звучит
сентиментально...
— Нет. — Такер вытер непрошеную слезинку, которая все-таки
заскользила по ее щеке. — Просто печально. Хотя это твоя мать должна
была бы печалиться в первую очередь.
Кэролайн прерывисто вздохнула, словно пловец, из последних сил плывущий к
берегу.
— Три года назад, в Лондоне, я встретилась с Луисом. Он был самым
блестящим дирижером из всех, с кем я когда-либо играла. Несмотря на
молодость — всего тридцать два, — он уже заработал прекрасную репутацию
в Европе. Луис орудует оркестром, как матадор быком. Он определенно обладает
каким-то особым магнетизмом — такой решительный, высокомерный и
сексапильный.
— Представляю себе. Кэролайн усмехнулась.
— А мне было двадцать пять, и я еще никогда не была с мужчиной.
Такер удивленно взглянул на нее, не донеся стакан до рта.
— Ты никогда до этого...
— Нет, представь себе. Никогда и ни с кем. В юности мать держала меня
на очень коротком поводке, и у меня не хватало решительности чересчур его
натягивать. Когда мне нужен был сопровождающий на какой-нибудь прием, она
сама мне его подбирала. Ты можешь, конечно, представить, что наши вкусы в
данном случае не совпадали. Мне всегда казались неинтересными те мужчины,
которых она считала для меня подходящими.
— Вот поэтому я тебе и понравился. — Такер нагнулся, чтобы
поцеловать ее. — Она бы, наверное, просто поседела, увидев меня.
— И как же я об этом не подумала?! — Кэролайн рассмеялась и
чокнулась с ним. — А позже, когда я стала ездить самостоятельно, мое
расписание было такое напряженное... Но главное — я была, как говорится,
сексуально зажата
.
Вспомнив, какой была сейчас в постели эта женщина, он только протянул:
— Ага...
Кэролайн даже не подозревала, что насмешка может утешить.
— Напрасно ты мне не веришь. Моя сексуальность вся уходила в музыку, и
Луису пришлось со мной очень непросто. Она пожала плечами и выпила.
— Он меня просто взял приступом. Цветы, проникновенные взгляды,
отчаянные клятвы в вечной любви... Кроме всего прочего, он обеспечивал мне
постоянную занятость, и к этому следует добавить, что моя мать его просто
обожает. Он принадлежит к испанской аристократической семье.
— Что ж, действительно подходящая партия, — заметил Такер.
— О, разумеется. Когда я улетала в Лондон или Париж, он мне звонил
каждый день, посылал очаровательные подарки, роскошные цветы. Он срочно
прилетел в Берлин, чтобы провести со мной уик-энд. И так продолжалось больше
года. А если до меня доходили слухи, что он флиртует с некой актрисочкой или
ухаживает за светской знаменитостью, я просто не обращала на них никакого
внимания. Я считала это злонамеренной клеветой. Ну, может быть, я и
подозревала кое-что, но, если позволяла себе только намекнуть, он сразу же
приходил в ярость из-за моей совершенно беспричинной ревности и недостатка
самоуважения. А кроме того, я была очень занята своим делом.
Кэролайн замолчала, окунувшись памятью в прошлое.
— Одним словом мои отношения с Луисом начали сильно осложняться, и все
кончилось безобразной сценой с обвинениями и слезами. Обвинял, разумеется,
он, слезы были мои. Я тогда еще не умела постоять за себя.
Такер погладил ее руку.
— Но ты быстро этому научилась, когда действительно потребовалось.
— Как бы то ни было, мы с Луисом расстались. Мне очень хотелось немного
отдохнуть, но я была уже связана контрактом на один музыкальный телесериал.
А здоровье мое... — Кэролайн было трудно говорить об этом даже теперь. Пусть
это выглядело страшно глупо, но она почему-то очень смущалась, когда речь
заходила о ее болезни. — Ну, в общем, состояние мое ухудшалось с каждым
днем. И я...
— Подожди. Что значит —
ухудшалось
?
— Ну, начались головные боли. Я вообще-то к ним привыкла давно, но они
становились все сильнее. Я похудела, началась бессонница, а это привело к
переутомлению.
— Но почему же ты не позаботилась о своем здоровье?
— Я думала, что, наверное, чересчур ношусь с собой. А кроме того, у
меня были обязательства, я просто не могла все это бросить... — Кэролайн
коротко рассмеялась. — Это все самооправдания, как сказал бы мудрый
доктор Паламо. А правда заключалась в том, что я пряталась. Я бежала в
работу, в ней одной старалась найти прибежище. Я ведь была зажата не только
сексуально: меня воспитали так, чтобы я всегда вела себя
как следует
. Но
когда я записывалась в Нью-Йорке для телесериала, туда приехала мать в
сопровождении Луиса. Я так разозлилась, так была уязвлена этим, что прервала
запись. — Кэролайн улыбнулась и покачала головой. — Я еще никогда
себе такого не позволяла. И ты знаешь, у меня появилось ощущение торжества.
Мне казалось, что теперь я наконец управляю своей жизнью. Это были очень
вдохновляющие пять минут.
Не в состоянии больше сидеть, Кэролайн резко поднялась из-за стола и стала
ходить по комнате.
— Но через пять минут мать уже ворвалась ко мне в гримерную и прочла
целую лекцию. Я, по ее словам, вела себя, как избалованный, испорченный
ребенок, как зазнавшаяся примадонна. Я попыталась объяснить, что чувствую
себя преданной, что она не должна была привозить с собой Луиса. Но она
просто накинулась на меня — я груба, я глупа, я неблагодарна... Она
говорила, что Луис готов мне все простить — мои капризы и мою неразумную
ревность. Ну, и кончилось тем, что я опять попросила извинения.
— За что же?
— Да за все, что она хотела, — сказала Кэролайн и махнула
рукой. — Ведь, в конце концов, она действительно желала мне только
добра и столь многим сама пожертвовала ради моей блестящей карьеры...
— Значит, твой собственный талант как бы не в счет? Кэролайн глубоко
вздохнула, словно желая выдохнуть часть снедавшей ее горечи.
— Такер, она такая, какая есть, и другой быть не может. Я уже почти
научилась понимать это. Ну, а Луис в тот же вечер пришел ко мне в гостиницу.
Он был обворожителен, мил. Он страшно сожалел о том, что произошло, и был
готов все объяснить. Он говорил о своем одиночестве во время наших
размолвок, о том, что другие женщины были только суррогатом, вынужденной
заменой. О том, что он больше ни на кого не посмотрит, если я к нему
вернусь... Можешь себе представить ид
...Закладка в соц.сетях
