Жанр: Любовные романы
Куда уходит любовь
...м. Хотя ее это, казалось, не очень волновало.
Она лежала, вытянувшись на палубе и наслаждалась солнечными лучами. Прошло
не меньше часа, прежде чем она пошевелилась. Я расположился на скамейке под
тентом рядом со штурвалом. У меня не было никакого желания свариться живьем.
Я сдвинул шапочку, которой закрывал себе лицо.
— Если вам нужен крем от ожогов, он у меня в рубке.
— Нет, спасибо, я не обгораю. Просто чернею. Я бы не отказалась от
пива. У меня внутри все пересохло.
Спустившись к морозильнику, я поднялся с двумя банками пива. Открыв их, я
вышел на солнце, которое обдало меня таким жаром, словно я вошел в
плавильную печь. Она села, и я вручил ей запотевшую банку. Закинув голову,
она жадно припала к ней. Несколько капель пива потекли из уголка рта и
сползли на ее загорелое плечо. Я не мог отвести глаза. От бикини и банки с
пивом.
Она была крупной девушкой, примерно пяти футов и восьми дюймов ростом, с
соответствующими формами. И как-то сразу становилось ясно, что если ты
обладаешь такой женщиной, у тебя есть все остальное, что нужно в мире, и на
земле нет другой женщины, которая заставила бы тебя изменить это мнение.
Тыльной стороной ладони она вытерла рот. Затем, подняв глаза, увидела, как я
смотрю на нее, и улыбнулась.
— Моя мать всегда говорила, что я запойная пьяница. Как отец. Я ответил
ей такой же улыбкой.
— Вы говорили, что вас мучит жажда.
Опершись руками о палубу позади себя, она приняла полулежачее положение,
повернув лицо к солнцу.
— Господи, как хорошо. Солнце и океан. Никогда не думала, что мне так
не хватает воды.
Я заставил себя отвести взгляд. В первый раз в жизни мне понравилась высокая
блондинка. До сих пор они были для меня лишь чем-то, что я видел лишь на
экране или на эстрадах кабаре в Лас-Вегасе. Но когда рядом со мной такая
девушка была живьем, я начал кое-что понимать.
— Если вас так тянет к воде, — спросил я, — почему же вы
живете в Сендсвилле?
Прищурившись, она посмотрела на солнце.
— Я вместе с мужем приехала из Феникса. Он был военным летчиком. На
своем истребителе он врезался в склон горы на скорости шестьсот миль в час.
Когда я оправилась, то пошла на эту работу. И с тех пор я там.
— Простите, — сказал я, не отрывая взгляда от водной глади. Парню
не повезло. — Как давно это было?
— Четыре года назад. Вы тоже были летчиком, да, Люк?
— Был... когда-то. Но я был тогда очень молод.
— Вы и сейчас не стары.
— Мне тридцать шесть, но чувствую себя на все семьдесят.
— Это на вас еще действует похмелье. Мой отец обычно говорил то же
самое... — Она остановилась, увидев, как я смотрю на нее, и опустила
глаза. — Простите, это как-то вырвалось.
— Сколько вам лет?
— Двадцать четыре.
— В двадцать четыре года все кажется простым и легким.
— Разве? — спросила она, снова поднимая на меня глаза. — Даже
когда ты в двадцать лет становишься вдовой?
— Теперь моя очередь извиняться.
— Забудем.
Я выпил пива.
— Как вы догадались, что я был летчиком?
— Я давно слышала о вас. Поэтому я тут и оказалась, чтобы взглянуть на
Люка Кэри.
— На меня?
— Для Джонни вы были идеалом. Неустрашимый боевой летчик. В двадцать
пять полковник. Джонни хотел во всем походить на вас. И я должна была
увидеть, каким бы он стал... если бы выжил.
— И что же?
— Теперь мне все ясно. Наверно, иначе я никогда бы этого не поняла.
Джонни не стал бы таким, как вы.
— Почему вы так считаете?
— Прошлой ночью, когда я укладывала вас, вы плакали. Я не могу себе
представить Джонни плачущим после того, как ему исполнилось шесть лет. Он
был быстрым, агрессивным, а порой даже грубым и нетерпеливым. Вы же
совершенно другой. Внутри вы мягкий и деликатный человек.
— На самом деле я никогда не был героем, — сказал я. — Но
если вы хотите выжить в бою, война заставляет вас быть совершенно не таким,
кем вы являетесь в действительности. И теперь я эксперт по выживанию, —
сдержанно усмехнулся я. — Хотя не могу, черт возьми, представить, ради
чего я старался выжить.
Она внимательно посмотрела на меня.
— Могу предположить, что жизнь будет обретать все меньше смысла, если
вы будете пытаться засунуть ее в бутылку из-под виски.
В эту секунду я видел только ее глаза. Они были чистыми, гордыми и спокойно
встретили мой взгляд. Я вздохнул.
— Я уже ощущаю эту потребность. У вас как раз есть возможность еще раз
окунуться перед тем, как будем поднимать якорь.
Взяв банку с пивом, я направился в рубку. Здесь было чуть прохладнее. Выпив
из банки, я поставил ее на стол перед собой. Через открытый иллюминатор до
меня донесся всплеск воды, когда она нырнула с борта.
Звонок телефона рядом с постелью вернул меня в настоящее. Я с трудом
высвободился из плена теплых воспоминаний.
— Да, — пробормотал я в трубку.
— Полковник Кэри?
— Да.
— Говорит Харрис Гордон.
Теперь я окончательно пришел в себя.
— Да, мистер Гордон.
— Прошу прощения за столь поздний звонок. Но я был очень занят. На моих
часах было после семи. Я проспал почти весь день.
— Все в порядке.
— Устроит ли вас, если мы перенесем нашу встречу на завтра утром?
Сегодня субботний вечер, и моя жена сообщила, что пригласила гостей.
— Я прекрасно понимаю вас.
— Значит, завтра утром в девять?
— Отлично, — сказал я. — Буду ждать в холле.
Положив трубку, я взглянул на окно. Уже сгустились сумерки и зажглись
неоновые огни. Этот субботний вечер в Сан-Франциско не имел ничего общего с
городом, в котором когда-то был мой старый дом. Поэтому, закурив, я
откинулся на подушки и вернулся к воспоминаниям об Элизабет и о себе.
2
В тот вечер на Элизабет было простое белое платье. Волосы ее золотой волной
падали на шоколадную кожу плеч. Все эти бездельники, кто приезжают сюда на
уик-энды, чуть шеи себе не свернули. Они привыкли к красивым женщинам в
Южной Калифорнии, особенно вокруг Малибу, где вечно болтались какие-нибудь
киноэкспедиции, но в Элизабет было нечто, приковывавшее к ней всеобщее
внимание.
Мэтр был отнюдь не дурак. Он сразу же понял, какое она производила
впечатление. Он отвел нам место у углового окна, откуда был виден океан и
где мы были видны всем. Затем он послал нам бутылку шампанского и скрипача.
Элизабет улыбнулась мне.
— Должно быть, вас тут считают крупной шишкой.
— Не меня. — Я поднял свой стакан. — Вас. И слава богу, что
он меня не запомнил. Случалось, что меня просто выкидывали отсюда, когда я
напивался.
Она засмеялась.
— Он еще изменит свое мнение обо мне, когда увидит, как я ем. —
Несколько минут спустя скрипач покинул нас и начал играть оркестр.
Я вопросительно взглянул на нее и, когда она кивнула, мы пошли танцевать.
Когда моя рука коснулась ее голой спины, я почувствовал, как от этого
прикосновения в меня вливается таящаяся в ней сила.
Я запнулся, пытаясь уловить ритм.
— Я так давно не танцевал.
— Я тоже. — Она прижалась щекой к моему лицу и после этого все
стало легко и просто.
Я искренне удивился, когда оркестр прекратил играть, и, только взглянув на
часы, увидел, что уже три часа ночи. Время пронеслось для меня незаметно. Я
уплатил по счету и оставил мэтру хорошие чаевые за его любезность по
отношению к нам. Когда мы вышли в звездную калифорнийскую ночь, с холмов
донесся одуряющий цветочный аромат. Смешанный с солоноватым запахом моря, он
кружил голову.
— Не хотите ли пройтись по воде?
Кивнув, она взяла меня под руку. Мы спустились по тропинке, которая, огибая
ресторан, шла вдоль маленького мотеля, расположенного на берегу.
Ночь была тиха и спокойна. С дороги, расположенной высоко по берегу, не
доносилось ни звука.
— Смотрите, как бы на вас не налетела летучая рыба.
— Рыбачьи истории я слушаю, разинув рот.
Я засмеялся. Прогуливаясь по пляжу, мы подошли к скалам и, присев, стали
молча смотреть в океан. Мы не разговаривали. Слова не нужны были нам. Ночь
была наполнена редкостной тишиной и спокойствием.
Я бросил камешек, и он высек сверкающие искры, скользя по поверхности воды.
Мы сидели, тесно прижавшись друг к другу, слушая тихое шуршание волн,
набегавших на песок, и не притрагиваясь друг к другу. Мы были так близки,
как только могут быть близки люди.
Она повернулась ко мне.
— Люк.
Я поцеловал ее. Я и пальцем не шевельнул, я не сжимал ее в объятиях;
соприкасались только наши губы, молча рассказывая друг другу, как они
скучали. Как мы были одиноки и как теперь может сложиться наша жизнь.
Наконец она оторвалась от меня и, положив мне голову на плечо, застыла в
долгом молчании. Затем вздохнув, она подняла ко мне лицо.
— Уже поздно, Люк. Я устала. Давай вернемся на катер.
В такси, которое нас везло в Санта Монику, мы молчали. Говорили только наши
сплетенные пальцы.
Мы вылезли у пирса и, подойдя к судну, остановились. Голос у нее был тихим и
спокойным.
— Я не любительница романов по уик-эндам, Люк. И если у меня что-то
начнется, это будет надолго, на всю жизнь. Я не та одинокая вдовушка,
которая ищет, куда бы пристроиться в жизни. Я не хочу исполнять роль
огнетушителя.
Я посмотрел ей прямо в Глаза.
— Понимаю.
Она помолчала несколько секунд, пока я воспринимал ее слова.
— Надеюсь, что ты в самом деле понимаешь, — тихо шепнула
она. — Мне бы этого очень хотелось. — Она прижалась к моим
губам. — Дай мне несколько минут, а потом входи.
Она исчезла в кубрике, а я закурил. Внезапно у меня стали трястись руки, и я
перепугался. Сам не знаю от чего, но меня охватил страх. Я огляделся, ища,
что бы выпить, но тут было только несколько банок с пивом. Откупорив одну из
них, я торопливо выпил ее. Пиво было уже теплым, но почувствовал я себя куда
лучше и, бросив сигарету в воду, вошел в кубрик.
Она лежала на моей койке, закрывшись простыней до горла, и ее золотистые
волосы разметались по подушке.
— Выключи свет, Люк. Я немного стесняюсь.
Я щелкнул выключателем. Сквозь иллюминатор проникало лунное сияние, падая ей
на лицо. Торопливо скинув одежду, я встал на колени рядом с койкой и
поцеловал ее.
Ее руки обхватили меня за шею.
— Люк, Люк.
Подняв голову, я медленно стянул с нее простыню. Широко открытыми глазами
она посмотрела на меня и затем спросила:
— Достаточно ли я хороша для тебя, Люк?
Груди ее были полными и крепкими. Изгиб ребер переходил в тонкую талию, а
живот был плоским и твердым, лишь чуть округленным, превращаясь в плавную
округлость бедер. Бедра у нее были стройными, а ноги длинными и прямыми.
Ее голос снова нарушил молчание.
— Я хотела бы быть красивой для тебя.
— Ты моя золотая богиня, — прошептал я, целуя ее шею. Ее руки
обвились вокруг меня.
— Обними меня, Люк. Люби меня!
Меня захлестнул прилив страсти. Я целовал ее груди. Она тихо застонала, и я
чувствовал идущий от нее жар. И больше ничего не было, кроме оглушительного
стука сердца и гула в голове. Но внезапно и все выпитое виски, и все шлюхи,
что прошли через меня, когда я пытался сбежать от жизни, обрушились на меня
и сделали свое дело.
— Нет! — закричал я, чувствуя, как ее руки, обнимавшие меня,
застыли в удивлении и испуге. — Нет, только не это!
Но все уже было кончено.
Раздавленный и опустошенный, я лежал несколько минут, а потом, привстав,
потянулся за сигаретой.
— Прости, Элизабет, я виноват перед тобой. Я должен был бы знать.
Думаю, что я уже ни на что больше не гожусь. Я не подхожу тебе в любовники.
Сев на краю постели, я уставился в пол, не осмеливаясь посмотреть в ее
сторону. Помолчав, она протянула руку и взяла мою сигарету. Положив ее в
пепельницу, другой рукой она развернула меня лицом к себе.
Голос у нее был мягким и добрым.
— Это она с тобой сделала, Люк? Поэтому она тебя и бросила?
— Я сам ее бросил, — с горечью сказал я. — Я ведь сказал, что
как любовник ничего собой не представляю.
Она прижала мою голову к теплоте своей груди и начала нежно гладить меня по
волосам.
— Ничего подобного, Люк, — шептала она. — Вся беда в том, что
ты слишком сильно чувствуешь и переживаешь, ты слишком любил ее.
Когда утром я проснулся, ее уже не было. На подушке лежала записка и четыре
стодолларовых банкнота. Дрожащими пальцами я открыл конверт.
Дорогой, Люк,
прости меня, пожалуйста, за то, что я уезжаю таким образом. Я
понимаю, что это неблагородно, но сейчас мне ничего не приходит в голову.
Каждый несет свой крест и каждому на долю приходится его собственная война.
Мне она досталась, когда погиб Джонни. Ты по-прежнему ведешь свою
войну.
Если суждено настать такому времени, когда ты одержишь победу,
которая позволит тебе выбраться из своего укрытия и снова стать тем, кто ты
на самом деле, может быть, мы вместе пустимся в далекое плавание. Потому что
оно мне в самом деле нужно, то есть, если оно нужно и тебе. Я знаю, что
ничего не могу толком объяснить, но у меня никогда ничего не выходит толком,
когда я плачу. С любовью, Элизабет Три месяца я старался забыть написанные ею слова, пока, наконец, в одно
прекрасное утро не проснулся в вытрезвителе, и со мной было все кончено. С
катером, с кредитом, с остатками самоуважения — все пошло прахом. Они на
тридцать дней отправили меня на сельские работы, пока я окончательно не
пришел в себя.
Когда миновали эти тридцать дней и они вернули мне одежду, я нашел в кармане
ее записку. Вытащив, я перечел ее и затем посмотрел на себя в зеркало. В
первый раз за долгое время глаза мои были ясны. В самом деле. Я видел свое
отражение.
Я вспомнил Элизабет и подумал, как хорошо было бы увидеть ее снова. Но
только не в таком виде. Я не хотел предстать перед ней бродягой. Я пошел
работать на стройку, и через семь месяцев, когда стройка была завершена, я
был уже помощником прораба. В карманах джинсов у меня было шестьсот баков, и
я обладал старой колымагой, которую мог считать своей.
Усевшись в нее, я без остановки погнал в Феникс. Здесь я узнал, что она
перебралась в Тускон, где ее босс организовал новый отдел. Во второй
половине дня я уже был в Тусконе. Офис стоял в стороне от автотрассы, и
первое же, на что я обратил внимание, въезжая на стоянку, было объявление:
Требуются строительные рабочие
.
Открыв двери, я вошел в контору. В приемной сидела темноволосая девушка. Она
вопросительно взглянула на меня.
— Да?
— В объявлении говорится, что вам нужны работники.
Она кивнула.
— Нужны. У вас есть какой-то опыт?
— Да.
— Садитесь, пожалуйста. Сейчас с вами займется мисс Андерсон. Сняв
телефонную трубку, она что-то шепнула в нее. Затем протянула мне бланк.
— Заполните его, пока вы ждете.
Я почти закончил писать, когда телефон снова зажжужал, и девушка жестом
попросила меня пройти во внутреннее помещение.
Элизабет не взглянула на меня, когда я вошел. Она была углублена в изучение
каких-то расчетов.
— У вас есть опыт? — спросила она, по-прежнему не глядя на меня.
— Да, мэм.
Ее глаза по-прежнему не отрывались от письменного стола.
— И какого рода?
— Какой угодно, мэм.
— Какой угодно, — нетерпеливо повторила она. — Это как-то
неопределенно... — Наконец она подняла голову, слова замерли у нее на
губах.
Она похудела, и скулы резче выделялись на лице.
— Но я приехал сюда не за этим, мэм, — сказал я, глядя ей в
глаза. — Я здесь потому... я приехал сюда в поисках той, кто однажды
сказала мне, что может пуститься со мной в долгое плавание.
Невыносимо долгое мгновение она смотрела на меня, а затем, сорвавшись со
стула, оказалась в моих объятиях. Я целовал ее, а она, плача, снова и снова
повторяла мое имя.
— Люк... Люк... Люк...
Открылась дверь с другой стороны офиса и вошел пожилой человек, ее босс.
Заметив нас, он повернулся, чтобы выйти, затем посмотрел на нас еще раз и
откашлялся.
Запустив руку в карман пиджака, он вытащил оттуда очки. Вглядевшись в нас,
он снова откашлялся.
— Итак, это вы, — сказал он. — Долгонько же вас пришлось
ждать. Ну-с, может быть, когда она перестанет рыдать, мы сможем заняться кое-
какой работой.
Скользящими шажками он вышел из кабинета, притворив за собой дверь, а мы,
глядя друг на друга, начали хохотать. Слушая, как она смеется, я понимал,
что всегда буду хорошо чувствовать себя, если она будет рядом. Даже сейчас,
когда я в Сан-Франциско, а она в Чикаго одинокой субботней ночью, ожидая
меня.
Когда ровно в девять часов я вошел в холл, Харрис Гордон уже ждал меня. Мы
зашли в пустое кафе и сели за столик. Было воскресное утро.
Официантка подала мне кофе, и я еще заказал кучу блинчиков размерами с
доллар и сосиски. Гордон отказался.
— Я уже завтракал.
Когда официантка отошла, я спросил его:
— В каком мы положении? Он закурил.
— В одном смысле нам повезло. Обвинение в убийстве нам не угрожает.
— Не угрожает?
— Нет, — ответил он. — По законам штата Калифорнии
несовершеннолетний, который совершил уголовное преступление, не может быть
судим по законам, применяемым к взрослым преступникам. Особенно справедливо
это по отношению к правонарушителям, не достигшим шестнадцати лет.
— Так как же выясняют вину и определяют наказание для детей?
— Снова должен подчеркнуть, что в данном случае закон идет нам на
пользу. Не существует такого понятия, как наказание детей. В Калифорнии
считают, что ребенок не может нести ответственности за свои действия, даже
если вина доказана. Вместо этого во время слушания дела в суде для
несовершеннолетних идет поиск наилучшего решения ситуации, которая обеспечит
социальную реабилитацию ребенка и возвращение его в нормальное
общество. — Он улыбнулся. — Не слишком ли много по адвокатской
привычке я говорю? Я покачал головой.
— Я внимательно слушаю вас. Продолжайте.
Вернулась официантка с моим завтраком. Прежде, чем продолжить, Гордон
подождал, пока она отошла.
— Суд должен определить, какой режим содержания в наилучшей степени
будет отвечать интересам и благополучию ребенка. Будет ли он находиться у
одного или у обоих родителей, если так сложится ситуация, или в доме-
интернате; в таком исправительном учреждении как Лос-Гуилкос или даже в
больнице или психиатрической клинике, если необходимо. Но решение
принимается только после тщательного изучения дела. В том случае, если суд
решит держать ее в заключении, Дани могут послать в Калифорнийский центр по
приему молодежи в Перкинсе, где она будет подвергнута глубокому
психологическому и психиатрическому обследованию.
— Что это значит?
— Одну вещь надо твердо усвоить, — быстро ответил он. — Если
вы лелеете надежду получить Дани под свою опеку, с ней необходимо
расстаться. Суд никогда не позволит ребенку покинуть пределы штата.
Мы посмотрели друг на друга. Наконец я понял, на каком я свете. Мне ни в
коем случае не позволят взять на себя заботы о Дани. Я постарался придать
голосу бесстрастные нотки.
— Значит, я ее не получу, — сказал я. — А кто ее получит?
— Откровенно говоря, я сомневаюсь, что суд решит вернуть ее Норе.
Остаются три возможности — ее бабушка, определенный судом интернат и Лос-
Гуилкос. Думаю, что нам удастся избежать интерната. У бабушки Дани масса
преимуществ.
— Значит, решение будет только в пользу или старой леди, или заведения?
Он кивнул.
Я покончил с последним блинчиком и попросил принести еще кофе.
— И как, по вашему мнению, развернутся события?
— Вы хотите услышать мое откровенное мнение?
— Да.
— Я бы поставил десять против одного за то, что она попадет в Лос-
Гуилкос.
Несколько секунд я молчал. Мысль о Дани, которой придется долгие месяцы,
может быть, даже годы провести за колючей проволокой была нестерпима.
— Что мы должны делать, чтобы избежать этого? Гордон пристально
посмотрел на меня.
— Мы должны доказать, что способны дать Дани все, и даже больше того,
что она получит в исправительном заведении. Это означает непрестанный
контроль за ней, посещение школы, религиозное образование. Если необходимо,
анализ и психотерапия. И постоянный контакт с инспектором по надзору,
который будет контролировать ее.
— Зачем это, если Дани будет под присмотром бабушки?
— Потому что доверять будут только мнению полиции. Она все время будет
находиться в ведении суда, пока тот не сочтет, что она больше не
представляет собой социальной опасности.
— И сколько это продлится?
— Предполагаю, что она будет под присмотром суда до восемнадцати лет.
— Любому невыносимо столько времени жить под микроскопом. И тем более
ребенку.
Он как-то странно посмотрел на меня.
— Она убила человека, — сказал он. — И от этого уже никуда не
деться.
Он был предельно откровенен.
— Что я могу сделать, чтобы помочь ей?
— Я думаю, что вам необходимо быть в Сан-Франциско, пока суд не вынесет
решение по делу Дани.
— Это невозможно, — сказал я. — Суд может длиться бесконечно.
— Это не суд в привычном смысле слова, полковник. Собравшееся жюри
будет решать, признать или отвергнуть вину. Закрытое слушание перед лицом
судьи, в присутствии непосредственных участников. Даже полиция и окружной
прокурор не участвуют в таком слушании, если их специально не приглашают
высказать свое мнение относительно специфических деталей жизни и поведения
ребенка. Дело будет рассмотрено достаточно быстро. Закон защищает детей от
излишних проволочек. Если ребенка содержат под стражей больше пятнадцати
дней и дело еще не рассмотрено, он подлежит немедленному освобождению.
— Откровенно говоря, — спросил я, — как долго это может
продлиться?
— Решение о содержании под арестом или освобождении состоится в
четверг. Через неделю будет судебное слушание. Примерно, через десять дней.
— Десять дней! — взорвался я. — Моя жена должна со дня на
день родить! Почему мы должны ждать до вторника?
— Так уж положено, полковник, — терпеливо объяснил Гордон. —
Вопросы содержания под стражей рассматриваются по вторникам, потому что в
этот день судья занимается делами подростков. Конечное слушание назначается
на неделю позже, чтобы за это время инспектор по надзору, как я уже говорил,
мог тщательно исследовать каждый аспект этого дела. Это расследование важно
для нас так же, как и для суда. Именно из этого заключения судья и принимает
решение, если не считать таких сложных случаев, когда ему приходится
направлять ребенка для дальнейшего изучения в Перкинс. Наша обязанность
будет убедить суд, что в интересах и Дани, и штата лучше всего было бы
передать ее на попечение бабушки.
— Для чего же я тут нужен? Я ничем не могу убедить окружающих, что Дани
необходимо передать бабушке.
— Не согласен, полковник. Вы можете сыграть решающую роль, просто
указав, что и вы так считаете — это будет наилучшим выходом для вашего
ребенка.
— Ну да, — с сарказмом сказал я. — Так к моим словам и
прислушаются. Многого стоят мои слова. На них даже пива не купишь, если не
бросишь квотер.
Он посмотрел на меня.
— Вы недооцениваете себя, полковник. Ваше слово может оказать решающее
значение. Люди не так легко забудут, как вы служили стране.
— Вы хотите пустить в ход мои лавры героя войны?
— Все, что может пойти на пользу дела. И это уже сработало на нас.
— Что вы имеете в виду?
Гордон кивнул официантке и попросил ее принести утренние газеты. Когда они
легли перед нами на стол, он показал на снимок на первой полосе и на текст
под ним.
Снимок изображал меня, обнимающего Дани перед тем, как ей предстояло
отправиться в камеру. Заголовок был прост:
ГЕРОЙ ВОЙНЫ ПРИЕЗЖАЕТ ЗАЩИЩАТЬ СВОЮ Д...
Закладка в соц.сетях
