Жанр: Любовные романы
Куда уходит любовь
... бросил этого мальчишку.
— Так я и сделаю, Сэм, — быстро согласилась она.
— И еще одно, — добавил он. — Не помешает, если тебя будут
видеть с кем-то вроде твоего парнишки-летчика, с которым ты только что
разговаривала. Это поможет пресечь все сплетни.
Когда я вернулся, дряхлый охранник, сидевший на скамейке перед зданием
конторы, махнул мне вялой рукой.
— Привет, полковник.
— Привет.
— Слышал разговоры, что на течении Коронадо видели здоровых марлинов.
Стоит пойти туда и взглянуть на них.
— Может, так и сделаю, — сказал я, подкидывая ему на кусок хлеба, что я делал каждый день.
Он сунул полдоллара себе в карман.
— Спасибо, полковник. — Его водянистые глаза уставились на
меня. — Кстати, к тебе на лодку лазила какая-то девчонка. Я сказал ей,
что ты будешь к ленчу.
Я направился к катеру. Нора, должно быть, услышала мои шаги, потому что,
когда я приблизился, она появилась на палубе. На ней были лишь синие шорты и
лифчик; с черными волосами, стянутыми в хвостик на затылке, она походила на
мальчика.
— Привет, — махнула рукой она.
— Привет.
Прищурившись, она посмотрела на солнце.
— Теперь моя очередь извиняться, полковник.
Несколько секунд я изучающе смотрел на нее, а потом спрыгнул на палубу,
оказавшись рядом с ней.
— Только ряди этого вам не стоило проделывать весь этот путь, Нора. Она
взяла меня за руку. Кожа у нее была сухой и теплой.
— Но я хотела это сделать, полковник. Я хотела дать вам знать, что
чувствую себя виноватой перед вами.
Она стояла так близко, что я чувствовал запах ее волос. Они пахли чистотой и
свежестью, как сосны на холмах, и сегодня на ней почти не было косметики,
только слабый след губной помады. Я посмотрел ей в глаза. Такими я их и
запомнил. Затем я поцеловал ее.
Губы ее были теплыми и нежными, и за их мягкостью крылись острые твердые
зубы. Она закинула мне руки на шею и всем телом прижалась ко мне. Опуская
руки ей на талию, я мог пересчитать едва ли не все ребра; как я и думал, все
было так, как должно было однажды произойти между нами.
Еще раз поцеловав ее, я внезапно отстранил Нору и потянулся за сигаретами.
Несколько раз чиркнув колесиком зажигалки, я убедился, что эта чертова
штучка не работает.
— Слушай, меня прямо колотит.
— Меня тоже, — тихо призналась она.
Закурив наконец, я глубоко затянулся и протянул пачку ей. Отвернувшись от
меня, она выпустила клуб дыма.
— Как только я увидела тебя в первый раз, мне захотелось, чтобы ты
поцеловал меня.
— Мне тоже этого хотелось.
— Тогда почему же ты?... — Ее глаза были темны, как вода между
бортом катера и пирсом. — Ты же знал, что я ждала этого.
Я отвернулся.
— Я думал, что ты была... была с кем-то другим.
— Неужели это имело для тебя такое значение?
— Для меня имело. Я хотел, чтобы между нами все было как следует.
— Но ты ведь и сам не был невинной пташкой.
— Нет, — согласился я.
— И разве теперь это имеет значение?
Я снова привлек ее к себе.
— Теперь нет.
На глазах ее выступили слезы, смочившие мне щеки.
— Ох, Люк, Люк!
Я знал, о чем говорят женские слезы, но не хотел покупаться на них. Это
самая изощренная наживка, на которую клюет мужское самолюбие. Я чувствовал,
словно вырос на десять футов, пока осушал их поцелуями. Мне плевать было, в
самом ли деле плещутся ли сегодня марлины в Коронадо. Вместо этого я натянул
мундир, который валялся без дела с первого же дня моего появления здесь, и
вместе с ней отправился на пресс-конференцию.
Я был рад, когда все кончилось. Я еле выдержал. Едва увидев нас, репортеры
так и кинулись к нам. Они заставляли позировать для съемок. Они задавали
непрестанные вопросы. Обручены ли мы? Когда мы собираемся пожениться? Как мы
встретились? Отправится ли она в Вашингтон на церемонию награждения вместе
со мной? Приехал ли я сюда, чтобы быть рядом с ней или по какому-то другому
поводу?
Затем они утомились задавать вопросы, на которые у нас не было ответов, и
прием пошел по тому руслу, ради которого он был организован. Предполагалось
выслушать повествование Аарона Скааси, почему он, увидев работы Норы, решил,
что она величайший скульптор Америки с тех времен, когда тут появились
первые столбы с тотемами.
Должен признать — говорил он весьма убедительно. Он подкупил даже меня. Это
был лысый коренастый человек, который походил, скорее, на мопса, чем на
одного из самых знаменитых в стране торговцев произведениями искусства. Он
постоянно вытирал потеющую лысину платком невинно-голубого цвета. Нора,
сидевшая на диване рядом с ним, выглядела пай-девочкой.
Подошел и сел рядом Сэм Корвин.
— Он знает, о чем говорить, — сказал он, кивая на Скааси. —
Он великолепный знаток своего дела.
Я посмотрел на Сэма. Он был худым и, можно сказать, даже хрупким человеком,
чья внешность могла бы ввести вас в заблуждение, если не твердая линия рта и
решительные очертания подбородка.
— Он меня убедил, — кивнул я, пытаясь понять, насколько глубок
интерес Сэма к Норе.
Он словно бы догадался, о чем я думаю.
— Я знаю Нору еще с того времени, когда она ходила в школу. Я всегда
верил в нее, и был очень рад, когда она и ее мать попросили меня заняться ее
делами.
Его темные глаза внимательно изучали меня.
— Я должен поблагодарить вас.
— Ну?
— За то, что вы приехали на прием. — Нора была очень взволнована
после разговора с вами и буквально поставила всех на уши из-за того, что не
может дозвониться до вас и извиниться. В таких ситуациях она бывает очень
эмоциональна, почти как ребенок.
Прием близился к концу, и Корвин ушел сказать газетчикам несколько слов на
прощание. Возможно, бурбон обострил мое восприятие, но мне казалось, что я
услышал больше того, что он хотел мне сказать.
Подошли Нора со Скааси, и я поймал себя на том, что мне не нравится, с какой
фамильярностью он держит руку на ее плече.
— Не присоединитесь ли к нам за обедом?
Глядя на Нору, я заколебался, но затем принял решение.
— Нет, спасибо. Вам надо обговорить ваши дела, и я не хотел бы мешать
вам.
— Вы и не будете мешать, — быстро отреагировала Нора. Я увидел разочарование в ее глазах.
В эту секунду я чуть было не изменил свое намерение, но все же решил стоять
на своем. Я улыбнулся, принося свои извинения.
— Я дал себе слово, что выловлю самого большого марлина. Так что
сегодня вечером мне надо вывести катер и двинуться к течению Коронадо. К
моменту восхода солнца я должен быть готов к встрече с ним.
— Когда вы собираетесь завтра вернуться? — спросила она.
— Поздно.
— Тогда значит, мы не увидимся. Завтра утром мне надо возвращаться в
Сан-Франциско.
— Очень жаль.
Сэм отозвал Скааси в сторону, оставив нас наедине.
— Ты позвонишь мне? — спросила она.
— Конечно.
— Нет, ты не будешь звонить. Я знаю, ты этого не сделаешь. Будет, как в
прошлый раз. Ты уедешь, и я ничего не услышу о тебе. И ничего не буду знать,
кроме того, что удастся прочитать в газетах.
— Не будь дурочкой. Я же сказал, что позвоню тебе.
— Когда?
— Как только окажусь в Сан-Франциско.
— То есть, может быть, и никогда, — грустно сказала она.
Я взял ее за руку. Она была теплой, мягкой и беспомощной.
— Я позвоню тебе. Обещаю.
Она как-то странно посмотрела на меня.
— А что, если с тобой что-нибудь случится? Как я узнаю?
— Ничего со мной не случится. Теперь я в этом убежден. Ты же знаешь
старую пословицу:
Кому суждено быть повешенным...
?
Ушли последние из репортеров. Пришло время прощаться. Я пожимал руки всем
окружающим.
— Я провожу тебя до дверей, — сказала Нора.
Мы вышли в патио. Стояла непроглядная тьма, которую рассеивали лишь тысячи
крохотных звездочек, повисших в ночном небе. Я закрыл за нами створки
дверей.
— А я думал, тебе не нравятся прощания.
Я знал, что могу поцеловать ее, но решил этого не делать. Будь у меня такая
возможность, я бы не ушел. Думаю, и она это понимала.
— Это на прощание, — шепнула она, легко коснувшись меня рукой.
Когда за ней закрылась дверь, я пошел к машине.
Скааси отправился к себе принять ванну, так что Сэм был один, когда
вернулась Нора. Он вопросительно взглянул на нее.
— Налей мне, — попросила она.
Молча встав из кресла, он протянул ей виски с содовой. Она выпила напиток
одним глотком.
— Я выйду за него замуж, — почти вызывающе сказала она.
Корвин по-прежнему молчал.
— Ну, ты так ничего и не скажешь? Ведь это то, чего вы с матерью
хотели, верно?
Он удивился.
— Откуда ты это взяла?
— Не такая я дура. — Нора снова налила себе виски. — Я поняла
это сразу же, как только ты велел мне перезвонить ему. И когда он сообщил
мне, что мой номер ему дала мать. Тут я уж не сомневалась.
Теперь, выпалив все это, она уже не была уверена, что ему нравится все это
слушать.
— Женитьба — дело серьезное. Покончив с виски, она поставила стакан.
— Знаю.
— Он вроде бы хороший парень.
— Что в твоих устах означает отсутствие у меня таких качеств!
— Я этого не говорил.
— Знаю, что не говорил. Но ты так думаешь, верно? И потому, что я
такая, как есть, я не смогу стать для него хорошей женой?
Он промолчал.
— Почему не смогу? — потребовала она у него ответа. — Возраст
у меня подходящий. Общаться со мной несложно. Денег у меня хватит на нас
обоих, и после войны я сделаю так, что он сможет заниматься тем, чем ему
захочется. Разве плохо?
— Ты говоришь мне или спрашиваешь?
— Говорю! — гневно выпалила она.
Он вытащил свою неизменную трубку.
— В таком случае у меня тебе только один вопрос. Ты его любишь? Она
уставилась на него. Вот уж это она меньше всего ожидала от него услышать.
— Конечно.
— Тогда все в порядке. — Он улыбнулся. — Когда вы намечаете
свадьбу?
Она увидела его улыбку, и гневный напор покинул ее. Она улыбнулась в ответ.
— Как только я заставлю его сделать мне предложение.
6
Вернувшись на судно, я сбросил мундир и влез в старые джинсы. Бак был полон
— я позаботился об этом еще днем, когда собирался отправиться за
марлинами, — но мне не нравилось, как работают свечи, и я принялся
чистить их. Затем взялся за карбюратор, потом за клапаны и когда
спохватился, было уже почти десять вечера. Внезапно я почувствовал, что
проголодался.
Проверив запасы, убедился, что ничего меня не привлекает. Да и, кроме того,
мне следовало обзавестись припасами, если я собирался на весь день в море.
Обнаружив небольшой бакалейный магазинчик, который еще был открыт, я
отоварился всем, что мне было нужно, и, зайдя в
Сальную Ложку
, взял очень
плохой бифштекс с неизменной подливой из чили. Без острого соуса с ним было
бы не справиться.
Но даже его острота не могла отбить отвратный вкус. Я с отвращением
уставился в тарелку. Не будь я таким идиотом, мне бы достался изысканный
обед.
Но только не для меня. Я должен был сохранять свою независимость. Старый Люк
не должен ощущать никаких пут. Он бродит в одиночку. Отрезав еще кусок
бифштекса, я машинально принялся жевать его. Какое мне, в конце концов,
дело?
Беда была в том, что я слишком
копался
в каждой ситуации. Я не мог
воспринимать вещи такими, какими они были на самом деле. Я должен был
докапываться до самой сути и воспринимать все целиком. Что в ней было? Ее
деньги? Тот факт, что ее мать практически разъяснила мне все по слогам? Нет,
этого не могло быть. Я припомнил школу, в которой любили говорить: в богатую
девушку влюбиться столь же просто, как и в бедную. Но куда лучше.
Теперь я понимал, в чем дело. Я не был готов к данной ситуации, потому что
боялся. Боялся того, что, если позволю себе влюбиться, со мной все будет
кончено. Она воплощала в себе все, что мне было нужно. И класс, и стиль, и
очарование, блеск, и сияние, отшлифовать которых можно было только за много
лет. Все это плюс талант и яростная похотливость, темперамент, который
чувствовался в ней, составляли ее сущность. Жизнь с такой женщиной очень
непроста. Да и, кроме того, разве я мог быть уверен, что она чувствует то же
самое, что и я? Что я мог ей дать?
Я отрезал еще кусок бифштекса, но он уже остыл, и я отодвинул тарелку.
Расплатившись у стойки, я подхватил два своих пакета с припасами.
Морозильника у меня не было, так что я рассовал припасы в кокпите и
посмотрел на небо. Луна так ярко светила на чистом небе, что было светло,
почти как днем. Морская гладь была неподвижна, словно пруд, а не океан. Я
посмотрел на часы. Половина двенадцатого. Я должен двинуться к Коронадо не
позже начала второго. Включив двигатель, я поднялся на палубу, чтобы отдать
швартовы.
Путь длился не дольше, чем я предполагал. Когда я выключил двигатель и стал
возиться с якорем, меня окатило волной из-за борта. Ее свежесть приободрила
меня. Бросив на палубу одежду, я опустил якорь за борт.
Когда плаваешь на волнах, это чем-то напоминает качание в люльке. Запахи
океана опьяняют. Ты вздымаешься и опадаешь вместе с его телом, словно ты
рядом с женщиной; движения эти успокаивают, расслабляют, снимают любое
напряжение.
Я вскарабкался на палубу и, шлепая босыми ногами, направился в кубрик.
Сдвинув дверь, я вошел внутрь. Потянувшись за полотенцем, я нащупал лишь
пустой крючок. Не успел я повернуться к выключателю, как услышал голос.
— Ищешь полотенце, Люк?
Оно вылетело из темноты, попало мне в лицо и свалилось на пол. Я нагнулся
поднять его.
Я ее не видел. Она была где-то в темноте, но я слышал ее смех.
— Господи, ну и костляв же ты. Я наблюдала за тобой в иллюминатор.
Можно сосчитать все косточки.
Я торопливо обернул полотенце вокруг талии. Я услышал шорох, а затем
очертания ее головы обрисовались на фоне полной луны, что смотрела в кубрик.
Ее руки легли мне на плечи, и когда она повернулась, лунный свет осветил ее
лицо. Я потянулся к ней, и, прежде, чем мои пальцы коснулись ее, я уже знал,
что она такая же голая, как и я.
Не знаю, сколько мы стояли вот так в тесном кубрике, касаясь друг друга
губами, и наши тела перетекали друг в друга, так что я не мог сказать, где
кончаюсь я и начинается она.
— Я люблю тебя, Нора.
Я почувствовал, как она напряглась в моих руках.
— И я люблю тебя, Люк. — Она прижалась щекой к моей груди. —
Я же говорила тебе, что это не прощание.
Я приподнял ее и уложил на койку.
— Ты и я никогда больше не должны прощаться, — шепнул я. Ее
взметнувшиеся руки потянули меня вниз, в волшебный мир, которого я никогда
доселе не знал.
Как прекрасна плоть любви.
Когда ночью я проснулся, она спала на своей половинке, спиной к стене и
подтянув колени, насколько позволяло ей пространство. Глаза ее были закрыты
и даже в лунном свете я видел, какие длинные и темные у нее ресницы и как
она во сне напоминает маленькую девочку. Она медленно открыла глаза.
На секунду прикрыв их, она затем снова приоткрыла их. На лице ее появилась
озорная улыбка. Она притянула мою голову к своей груди.
— Иди сюда, малыш.
Ее груди были как маленькие спелые плоды, нежные, твердые и теплые, как
июльские персики. Целуя их, я слышал, как она стонет от удовольствия. Позже,
много позже, она легла, уткнувшись лицом мне в плечо.
— Люк, — шепнула она. — У меня никогда не было так раньше.
Никогда.
Я нежно погладил ее по голове. Мне не хотелось отвечать. Она подняла голову,
чтобы заглянуть мне в глаза.
— Ты веришь мне? Веришь?
Я молча кивнул.
— Ты должен верить мне. Ты должен! — яростно прошептала
она. — Что бы там люди не говорили.
— Я верю тебе.
К моему удивлению, ее стала бить дрожь и она была готова разрыдаться.
— Есть люди, которые ненавидят меня! Которые завидуют всему, что у меня
есть, и всему, что я делаю. Они вечно распускают обо мне разные слухи.
Рассказывают всякую чушь.
Припоминаю, что в этот момент я почувствовал себя куда более мудрым и
старым, чем она.
— Забудь о них. Такие людишки всегда существуют. Но я знаю тебя. И
каждый, кто знает тебя, уже ничего не будет слушать.
Я снова прижал ее голову к плечу, и несколько погодя она перестала дрожать.
— Люк, о чем ты думаешь? — Подняв голову, она вглядывалась мне в
лицо. — Люк, я должна сделать тебе одно страшное признание.
Внезапно где-то под сердцем я ощутил страх. Если она собирается соврать мне
о чем-то, я ничего не хочу знать. Я не хочу знать ничего, что может нарушить
наше единство. Я не мог вымолвить ни слова.
Думаю, она догадалась, что со мной делается, потому что поддразнивающе
улыбнулась.
— Я не умею готовить.
Я ощутил такое облегчение, что ситуация стала едва ли не комичной. Я
рассмеялся. Затем сполз с койки и отправился готовить кофе.
Вернувшись, я увидел, что она нашла кусок проволоки. Пока я ставил на стол
крепкий кофе, она сидела, играя с ним. Я не мог скрыть восхищения, видя, как
кусок металла оживал у нее в руках, обретая очертания прыгуна в воду. Она
увидела, что я смотрю на нее, и бросила проволоку.
— Не бросай, — остановил я ее. — Хотел бы я уметь делать
такие штуки.
Она улыбнулась.
— А мне порой не хотелось бы уметь. Я хотела бы остановиться, но не
могу. В любом предмете я вижу его внутреннюю сущность, и она словно требует
от меня, чтобы я освободила ее. Ты понимаешь, что я хочу сказать?
— Думаю, что да. Ты баловень судьбы. Многие видят суть вещей, но не
могут высвободить ее.
Несколько секунд она смотрела на проволочную фигурку, а затем небрежно
отшвырнула ее.
— Да, я одна из тех, кому повезло, — едва ли не с горечью сказала
она. — А ты? Что ты собой представляешь?
Я пожал плечами.
— Не знаю. Никогда не задумывался над этим. Пока я просто обыкновенный
парень, который ждет окончания войны.
— И чем ты тогда будешь заниматься?
— Искать работу. Может быть, если мне повезет, я успею поставить
несколько домов, прежде, чем состарюсь и меня выкинут. Хотя я даже не знаю,
по силам ли мне это будет. У меня не было возможности проверить себя в деле.
Сразу же после колледжа я ушел в авиацию.
— Профессор Белл говорит, что ты был очень способным.
— Да, ему так кажется, — улыбнулся я. — Я был его любимчиком.
— Может быть, я смогу помочь тебе. У меня есть двоюродный брат, который
очень известный архитектор.
— Знаю. Джордж Хайден.
Хайден и Каррузерс
.
— Откуда ты знаешь?
— Сказала твоя мать.
Она задумчиво посмотрела на меня, а потом потянулась за сигаретой.
— Мать не теряет времени даром, — она глубоко затянулась.
Я не ответил.
Она откинулась на спину.
— Здесь так тихо. И так далеко от всего мира. Никакого шума, который ты
постоянно слышишь, нет людей, которые пристают к тебе. Потрясающее
спокойствие. Словно ты совершенно один в другом мире.
Я по-прежнему молчал.
— Люк, — она не смотрела на меня. — Ты хочешь жениться на
мне?
— Да.
Теперь она снова была со мной, и ее глаза, не теряя своей темной глубины,
зажглись.
— Тогда почему ты не сделаешь мне предложения?
— Что я могу дать такой девушке, как ты? — спросил я. — У
меня ничего нет. Ни денег, ни работы, ни будущего. Я даже не знаю, смогу ли
я содержать свою жену.
— Неужели это так важно? У меня хватает...
— Но я такой, и не могу быть иным, — прервал я ее. — Считай,
что я настолько старомоден.
Она встала рядом на колени и взяла меня за руку.
— Это неважно, Люк. Верь мне, это в самом деле неважно. Попроси меня,
чтобы вышла за тебя замуж.
Я молча изучал ее. Она отвела глаза.
— То есть... если ты действительно этого хочешь. Но из-за того, что
между нами было, ты ничем мне не обязан. И я хочу, чтобы ты это знал.
Я повернул ее лицо к себе, чтобы видеть его.
— Я люблю тебя. Ты выйдешь за меня замуж?
Она ничего не ответила, а только посмотрела на меня и кивнула. На глазах ее
блестели слезы. Склонившись к ней, я нежно поцеловал ее в губы.
— Я должна сказать Сэму об этом.
— Сэму? — переспросил я. — Зачем?
— Это необходимо. Это часть его обязанностей. Он должен будет составить
сообщение для прессы. Так будет куда лучше, чем если первым все узнает сплетник-
колумнист и сочинит какую-нибудь статейку.
Я не ответил.
Она взяла меня за руку.
— Сэм — хороший друг.
— В ту ночь, когда мы познакомились, ты с ним встречалась.
— А, вот в чем дело. Ты его ревнуешь. Я промолчал.
— Не стоит. Сэм много лет был мне хорошим другом. С тех пор, когда еще
ходила в школу.
— Знаю. Он мне подробно все рассказывал. Несколько секунд она не
сводила с меня глаз.
— И все это время он был мне всего лишь хорошим другом. Что бы там люди
не говорили, между нами никогда ничего не было.
— Это одна из тех вещей, относительно которых ты хочешь меня
предупредить? — спросил я.
— Да. Это одна из их грязных сплетен!
Вот именно тогда я и сделал первую ошибку в нашем браке. Пусть это была
ложь, но это была ее ложь. Не знаю, как я догадался, но все понял. Может
быть, чересчур честный прямой взгляд, которым она смотрела на меня, и
убедительный тон ее голоса. Что-то тут было не так. Раньше я такой ее
никогда не видел, что-то тут было не то.
Но я сам сделал ошибку, и теперь уж ее не поправить. Одна ложь влечет за
собой другую, втягивая в свои сети не только лжеца, но и того, кто пытается
верить ей — пока правда не становится настолько ужасной, что ее уже
невозможно воспринимать. Но тогда я еще ничего не знал.
Вместо этого я решил, что события, которые она хочет скрыть от меня, были
давным-давно. Они происходили, когда я еще не знал ее, и сейчас они не имеют
никакого значения. Я любил ее, она любила меня, а все остальное осталось во
вчерашнем дне. Поэтому, наклонившись к ней, я легко поцеловал ее в щеку.
— Я верю тебе, — сказал я.
Посмотрев на Дани, сидящую рядом со мной, я перевел глаза на Нору, которая
сидела по другую сторону стола между Харрисом Гордоном и своей матерью.
После того, как мы обменялись несколькими вежливыми словами при встрече, она
старательно избегала моего взгляда. Интересно, вернулись ли к ней злые
демоны памяти, терзающие ее так же, как меня.
Харрис Гордон взглянул на часы.
— Думаю, что нам лучше подготовиться, — сказал он. Он глянул через
стол на Дани и улыбнулся. — Вставай и бери свое пальто, девочка.
Дани несколько секунд смотрела на него, а потом молча встала и покинула
помещение. Между нами воцарилось неловкое молчание, словно с ней исчезла та
невидимая связь, которая делала возможным общение между нами.
Гордон откашлялся.
— Дани может ехать вместе с матерью и бабушкой. — Он повернулся ко
мне: — Я буду рад, если вы составите мне компанию, полковник. Нам
представится возможность переговорить.
Я кивнул. Это было то, что и я хотел. Мне по-прежнему ничего не было
известно кроме того, что я узнал из краткого телефонного разговора прошлой
ночью. Во время завтрака мы старательно избегали касаться темы, которая
свела нас.
— Мы можем ехать на моей машине, мама, — сказала Нора. —
Чарльз отвезет нас.
Невозмутимость покинула миссис Хайден, когда она поднялась. С мрачноватой
улыбкой она глянула на меня.
— Довольно неприятное дело — становиться старой вороной. В этом нет
никакого благородства, как бы тебе этого не хотелось.
Кивнув, я улыбнулся ей в ответ. Я прекрасно понимал, что она имела в виду.
Когда старая леди в сопровождении Гордона вышла, мы с Норой остались
наедине.
— Еще кофе? — спросила она, беря чашку. Я кивнул.
— Со сливками или с сахаром? Я посмотрел на нее.
Она покраснела.
— Как глупо с моей стороны. Я и забыла. Черное! Без сливок. Только с
сахаром.
Какое-то время мы молчали.
—
...Закладка в соц.сетях
