Жанр: Любовные романы
Наследница
... — возражала бабушка. — Он мне в сыновья годится.
Ты ставишь меня в идиотское положение! И вообще, у него есть невеста. Это
она подарила ему перстень.
— Неправда! Нет у него невесты! Он мне сам сказал. И невесты никогда
никому не дарят перстни. Это женихи им дарят. Это все знают. А еще он мне
сказал, что ты — классная!
Бабушка поцеловала пробор на моей голове — у меня было тогда два хвостика —
и пообещала каждый день покупать мне мороженое, если я больше никогда не
буду приставать к клиентам.
— Не надо мне мороженого! Я хочу дедушку с бородой и перстнем!
Она не смогла сторговаться со мной даже на велосипеде...
Я осторожно покосилась на Вариабля. Он почувствовал и ответил мне хорошей
улыбкой.
— Простите, мадемуазель Брэбьи, но мне думается, что вам не стоит
сегодня спешить к нотариусу. — Он повернул руку и показал мне циферблат
часов. Перстень блеснул так, что я даже не поняла расположения
стрелок. — По времени, безусловно, он еще в конторе. Но, полагаю, что
вам самой, мадемуазель Брэбьи, не захочется составить у мэтра Анкомбра
неправильное о себе представление, появившись перед ним... э-э-э...
простите... в грязной обуви.
Он так смущенно и ласково показал глазами на мое отражение в стекле кара,
что я рассмеялась. За стеклянной стенкой кара уже совсем рядом был
замок
;
мы объезжали по кругу фонтан. Скульптуру скрывала дощатая будочка.
— Скажите, мсье Вариабль, а как выглядит фонтан? Что изображает фигура?
— Прекрасную даму верхом на коне. Скульптура называется
Леди Годива
.
Вот мы и приехали, мадемуазель Брэбьи.
Старик вышел из кара, раскрыл зонт и помог мне выбраться прямо под его
защиту.
— Все в порядке? — спешиваясь, спросил Сале.
— Надеюсь, — сказала я.
— Мсье Вариабль, а кому отдать коня?
— Да просто оставьте его здесь, мсье Сале. Он сам доберется до
конюшни. — Вариабль погладил Блэка по морде и сказал ему: — Иди-иди,
старина, хватит, набегался. Погода уж больно плохая сегодня. — Конь
очень сознательно пофыркал, словно все понял. — Только повод закрепите,
мсье Сале, чтобы не попал ему под ноги.
— Уже закрепил, — сказал Сале.
Конь опять посмотрел на Вариабля.
— Ну иди, иди уже, старина.
Конь опять что-то сознательно профыркал в ответ, мотнул головой, развернулся
и целеустремленно затрусил куда-то.
— Потрясающе, — сказала я, провожая Блэка взглядом. — Неужели
он действительно сам найдет конюшню?
Вариабль кивнул с улыбкой.
— Безусловно. Добро пожаловать, мадемуазель Брэбьи. — И жестом
пригласил меня к ступеням входа.
Двери распахнулись, и на пороге, освещенная сзади, возникла девушка в белом
крахмальном передничке и с кружевной наколкой на сложной прическе. Скромно
шагнула назад, пропуская нас. Закрыла двери. Высокая, красивая, изящная, как
модель.
В очень светлом холле было очень светло, очень тепло и очень уютно. Камин
светло-серого мрамора с инкрустацией из цветного стекла приветливо улыбался
своей огненной пастью. На старинных креслах были элегантные чехлы из молочно-
кремового шелка с некрупным зеленоватым рисунком. Над камином висела светлая
жизнерадостная импрессионистская картина. И я совершенно не удивилась, что
на ней лошади.
— Полное ощущение, что я попала именно в ту эпоху, — я указала на
картину, — когда люди и лошади еще понимали друг друга.
— Но лошади уже не боялись машин, — очень по-свойски продолжил
Сале.
Вариабль довольно улыбнулся и, поправив очки, представил мне красивую
девушку в передничке:
— Мадемуазель де Ласмар, это Моник.
Голубоватый камень в перстне блеснул, а девушка как будто пропела:
— Счастлива видеть вас, миледи. — И сделала реверанс. —
Всегда к вашим услугам.
Внезапно раздались позывные моего мобильника. Я скользнула взглядом вокруг и
обнаружила на одном из кресел свои сумки, а Моник с реверансом уже подавала
мне мою дамскую сумочку.
Глава 4,
в которой моя мама — Детка! Ну нельзя же так! Целые сутки от тебя ни слуху ни духу! Мы с
папой просто сходим с ума!
— Мама, не волнуйся у меня все в порядке, и никаких суток еще не
прошло, — с ледяным спокойствием заверила я, вешая сумочку на
плечо. — Я перезвоню тебе буквально через пять минут. Сейчас поднимусь
в номер и сразу же перезвоню.
— В какой еще номер? Где ты? Что они с тобой сделали?
— Мамочка, я перезвоню.
— Умоляю! Не верь нико...
— Целую. — Я решительно прервала связь и даже на всякий случай совсем отключила мобильный.
К моему изумлению, робкая прежде Моник недовольно уставилась на Вариабля,
уперла руки в боки и затараторила:
— Вот видите, мсье! Вы велели подготовить хозяйские апартаменты, а она
желает номер! Я вам говорила, надо было сразу отнести ее шмотки, куда надо!
Я увидела, как Вариабль тяжело задышал и начал меняться в лице. Сале
выразительно кашлянул. Я встретила его обеспокоенный взгляд и быстро
показала глазами на свою дорожную сумку. К креслу, где она лежала, он был
ближе.
— А у нас в порядке только
Диана
да
Виктория
! А в
Диане
все
мужское подготовлено. Одна
Виктория
остается! А она на любителя! Там
уснуть невозможно!
— Не стоит волноваться! Я не буду здесь ночевать.
Виктория
меня
вполне устроит. А мсье Сале, полагаю, не составит труда отнести туда мои
вещи. Будьте любезны, проводите нас туда.
— Да-да, туда... туда... — Вариабль вздрогнул и закашлялся. —
Прошу прощения, мадемуазель де Ласмар. — Адресованная мне улыбка на его
посеревшем лице получилась несчастной. — Сочту за честь проводить
миледи. Моник, вы уволены.
— А это мы еще посмотрим! — взвизгнула она. — Я или ты! Когда
этой марсельской куколки здесь не будет! — Состроила гримасу и вихрем
унеслась по лестнице.
Багровый Вариабль охнул, прижимая руки к сердцу.
Мы с Сале подхватили его и насильно усадили в кресло.
— У вас есть нитроглицерин, валидол, валокордин? — спросила
я. — Или еще что-нибудь, что вы принимаете обычно?
Вариабль со стоном распахнул смокинг.
— В жилетке, в кармане...
Там оказался нитроглицерин; я сунула таблеточку ему в рот.
— Вы чудо, вы мой добрый ангел... — прошептал старик, а его губы
как будто чуть-чуть поцеловали мои пальцы.
— Помолчите, помолчите, успокойтесь. — Сама не знаю почему, я
погладила его по щеке. Она была мягкой и доверчивой. — Расслабьтесь,
прикройте глаза. Пусть лекарство подействует. Сале. — Я выпрямилась во
весь рост. — Вы, по-моему, хорошо тут ориентируетесь. Я посижу с ним, а
вы кого-нибудь позовите.
— Конечно. Но, может быть, стоит вызвать
скорую
?
— Лучше Паскаля, — не открывая глаз, тихо произнес
Вариабль. — Сале, там, у окна, местная связь...
— Знаю, не волнуйтесь, — сказал Сале, подошел к столику между
окнами, снял трубку и, без обиняков сообщив неведомому Паскалю, что у
Вариабля прихватило сердце, добавил: — Да, здесь. В хозяйском корпусе.
Он еще не успел положить трубку обратно, как в холл с лестницы ворвался
смуглый красавец в фартуке и поварском колпаке. Руки были в тесте.
Миндалевидные совсем темные глаза южанина лихорадочно перескакивали с меня
на Сале.
— С Вари все в порядке? Где он? Кто вы?
— Успокойся, Жан-Пьер, — с кряхтеньем приподнимаясь в кресле,
сказал Вариабль. — Позвольте вам представить, мад...
Я потянула его вниз за руку.
— Не вставайте. Я сама все объясню. — Я посмотрела на
южанина. — Мсье Вариаблю стало плохо с сердцем.
Южанин неожиданно хмыкнул и повел бровью.
— Да про его сердце я уже все понял! Как только Моник примчалась ко мне
и стала жаловаться! Ну, думаю, надо бежать выручать старикана! Как бы
сердечко не прихватило. А вы, молодец, мадам метресс. — Южанин лихо
подмигнул и принялся вытирать руки о свой белоснежный фартук. — Не
растерялись! Слышь, Вари, похоже, эта стерва не может вынести в нашем доме
ни одной другой женщины, кроме себя! Правильно, старина, гони ты ее в шею! А
как он не прогонит, так вы, — он опять подмигнул мне, старательно
оттирая тесто с пальцев, — мадам метресс, как сделаетесь нашей
хозяйкой, сразу! В одночасье! И не слушайте зануду Паскаля. А то он у нас
слишком сердобольный, феминист чертов! Ну. — Южанин протянул мне
смуглую руку кое-где со следами теста. — Давайте знакомиться. Я — Жан-
Пьер Миракло. Лучше меня не готовит никто в мире. И я ваш земляк. Вы ведь,
говорят, марсельская?
— Да, — сказала я и взяла его руку, машинально подсчитав, что за
сегодняшний день это уже пятая мужская рука, познакомившаяся с моей. И что
они все очень разные, но во всех чувствуется уверенность и прямота, впрочем,
наверное, рука повара все-таки лучше всех — земляк как-никак. — Очень
приятно, мсье Миракло. А я, как вы уже догадались...
— Ч-ш-ш! — Земляк лукаво приложил палец свободной руки к губам. В
глазах плясали, даже не плясали, а вовсю дурачились и резвились тысячи, нет,
сотни тысяч самых разудалых бесенят. А такие большие, тонкие и чуть
изогнутые носы между подвижными бровями с самой юности сводили меня с
ума. — Это завтра вы станете моей хозяйкой, которая в полном праве меня
выгнать, если я вдруг от чувств пересолю суп! Завтра! А сегодня вы пока та
самая неприступная марсельская училка, которая уже разбила сердце... —
Тут он с изящным поклоном снял свой колпак, как украшенную перьями шляпу,
поцеловал мою руку, отступил на шаг, теперь уже держа свой колпак на сгибе
локтя, словно это был старинный кивер, и принялся загибать пальцы. —
Сердце малыша Рене — раз, сердце кентавра Номали — два, сердце старика Вари
уже не выдержало, увы, но это три. — Он оглянулся на Сале. — Про
сердце подмастерья мэтра Анкомбра и говорить не приходится. А мое! Мое!
— Твое поет и кукарекает, болтун! — медленно вставая с кресла,
добродушно произнес Вариабль. — Я вам очень признателен за помощь,
мадемуазель Брэбьи, но вы меня, надеюсь, простите, если я вас покину и
прилягу на полчасика. А месье Миракло проводит вас в ваши апартаменты.
— О чем речь, Вари-душка, старичок!
— Ох, Жан-Пьер, до чего же мне твое амикошонство... вот где! — как
бы мимо моих ушей прошептал Вариабль, проводя рукой по своей
бабочке
. — Пожалуйста, Жан-Пьер, мадемуазель Брэбьи в
Викторию
, а
мсье Сале в...
— В
Диану
, куда ж еще? Эта стерва туда отнесла фрачную пару.
Я внимательно посмотрела на повара. Он, клоунски вытаращив глаза, уставился
на меня.
— Да, моя неповторимая мадам метресс! Фрачную пару! Мы все будем во
фраках. А как же! Хозяйка приехала. Во фраках. Даже кентавр. Хоть у него все
фраки на спине лопаются.
Я потеряла дар речи. Кроме всего прочего повар был просто необыкновенно
хорош! И даже это нарочитое кокетливое амикошонство совершенно его не
портило. Даже наоборот...
— Эй, мадам метресс! Очнитесь!
Повар был уже в своем колпаке и тянул меня за рукав. Вариабль смущенно пожал
плечами, показывая, что против его ухваток он бессилен, и медленно
направился к дверям в дальней правой стене холла. Однако спина, которая
несла седую голову, была совершенно прямой.
— Нет, ну ты только посмотри! Нотариус! — возмущался повар. —
Это что ж такое, тут два молодых роскошных мужчины с разбитыми сердцами, а
она переглядывается со стариком!
— Потому что у старика действительно разбитое сердце, мсье Миракло. И,
пожалуйста, отведите меня в эту самую
Викторию
. Я дико устала. Я ведь все-
таки с поезда.
— Слушаюсь и повинуюсь, моя госпожа, — сложив руки, как индийский
джинн, отреагировал повар. — Сале, давай мне ее саквояж, а свою
Диану
сам уж как-нибудь отыщешь. А то у меня там плита без присмотра.
— Разыщу, конечно. — Сале кивнул, но сумку не отдал. — И
Викторию
тоже. Можешь спокойно идти к своей плите.
— Конечно, мсье Миракло, занимайтесь вашим делом. Мсье Сале меня
проводит.
— Ага. — Повар скрестил руки на груди и посмотрел на меня
исподлобья. И это тоже вышло у него очень красиво! — Решили от меня
избавиться, растоптать мои чувства?
Я вздохнула, а Сале сказал:
— Правда, Миракло, достаточно шуток. Даме действительно нужно отдохнуть
перед ужином.
— А я вот возьму и во все блюда яду насыплю, — страшным голосом
произнес повар, показывая обеими руками, как он сыплет яд и
перемешивает. — И все будут есть с аппетитом, и все умрут, и я со
всеми! А потом найдут записку, и в ней будет написано красивыми почерком на
компьютере...
— Господа, я возвращаюсь в Онфлёр. Наслаждайтесь ядами, приятного
аппетита, — зло сказала я и направилась к выходу, для уверенности
поправив на плече сумочку.
Документы, деньги, кредитки, мобильник — все при мне. А в дорожной сумке,
оставшейся в руках Сале, только косметичка, чистое белье, пижама и шлепанцы,
прихваченные на случай непредвиденной ночевки в Онфлёре. Невелика ценность.
Я решительно распахнула входные двери и чуть не вскрикнула.
в которой черный человек Черная одежда, черное лицо, черные волосы и черные руки, которые складывали
черный зонт.
Он повернул голову. Никогда в реальной жизни, а не в кино или на картине, я
не видела лица прекраснее и совершеннее. Как у античной статуи, только не из
мрамора, а из черного... Ох, как же называется этот черный камень?...
— О?! Вы, я полагаю, наша новая патронесса? — Зубы за
улыбнувшимися мне губами были просто жемчужными.
Ну при чем здесь какой-то камень? Это античное лицо подвижное и живое! И я
видела этого человека. Видела! И на фотографии, и в реальной жизни.
— А я, — не дожидаясь моего ответа, продолжил он, —
Паскаль...
— Паскаль Жишонга! Входите! Но что вы-то здесь делаете?
Античные глаза изумленно взглянули на меня.
— Я? — Жишонга закрыл дверь, а на его черном пальце небесной
голубизной блеснул в перстне продолговатый камень... — Я, собственно...
— О-о-о! — протяжно возгласил Жан-Пьер, разводя руки. —
Маэстро Паскуале! Принц Мадагаскара. Наш маг и чародей! Моя лошадь пала. И
бедному Пьеро теперь здесь делать нечего. — Он повернулся и пошел к
лестнице.
— А где мсье Вариабль? — озабоченно спросил Жишонга, абсолютно не
замечая Жан-Пьера.
— Пошел прилечь, — медленно ответила я, не в состоянии отвести
взгляд от знакомого перстня.
— Может, все-таки позвать профессора Гидо? — почти одновременно со
мной предложил Сале.
Античные глаза метнули молнии.
— А вы еще не позвали до сих пор? О чем вы думали, Сале?
— Хорошо, я сейчас ему позвоню, — сказал Сале и бросился к
аппарату местной связи.
— И как вы вообще могли отпустить его в таком состоянии одного по этой
слякоти? — Жишонга уже схватился за ручку входной двери, стремясь
наружу.
— Подождите! — торопливо воскликнула я. — Мсье Вариабль не
выходил из дома. Он пошел туда. — И показала рукой на двери в правом
конце холла.
Жишонга шагнул ко мне.
— Туда? — Его левая рука с перстнем уточнила направление.
— Да, — вместо меня ответил Сале, прикрывая ладонью трубку, и
сообщил: — Занято у него.
— То есть в хозяйские апартаменты? — переспросил Жишонга.
— Да, — подтвердил Сале и добавил: — Все занято и занято.
— Значит, давно надо было за ним сбегать! — бросил Жишонга через
плечо уже на полпути к дверям, за которыми сейчас отдыхал Вариабль.
— Бегите, — меланхолично сказал Сале, — а я должен проводить
мадемуазель де Ласмар в ее номер.
Жишонга резко замер и обернулся. Встряхнул головой. Пошел ко мне.
— Простите, патронесса. Я сам не свой. Вариабль мне как отец. Я очень
за него переживаю.
— Сочувствую, — сказала я, решив больше не отрицать ни
патронессы
, ни
мадемуазель де Ласмар
, пока не выясню все про эти
перстни. — Он мне тоже очень симпатичен. Правда, бегите за доктором. А
потом вы мне расскажите, маэстро, каким образом здесь оказался великий
архитектор современности.
— Ну уж не такой я и великий, — кокетливо засмущался античный
красавец. — Так, немного известный в узких кругах.
— Не скажите. В вашей альма-матер о вас ходят легенды.
— В альма-матер? — переспросил он с искренним любопытством. —
Откуда вы знаете?
— Маэстро Жишонга, бегите за доктором. А потом вы сможете найти меня в апартаментах
Виктория
.
—
Королева Виктория
, — многозначительно добавил черный Аполлон,
продемонстрировав мне все свои тридцать две отборные жемчужины, и торопливо
направился к так называемым хозяйским апартаментам. — Только загляну к
Эрику и сбегаю. Ох уж мне этот Гидо! Ну с кем тут в имении можно болтать
столько? — И, уже открывая дверь, тихо добавил: — Спасибо, патронесса,
что вы пожертвовали своим комфортом ради Эрика Вариабля.
Ни Сале, ни я не стали его переубеждать.
которая на лестнице — Сале, три дня назад вы по телефону он сообщили мне, что я являюсь
наследницей скромной гостиницы в глубинке на побережье Нормандии. Но здесь —
нечто грандиозное! Однако ни гостей, ни даже традиционной стойки портье с
ключами. И с ваших же слов я знаю, что вчера здесь должны были состояться
похороны. Только я не вижу ни малейших признаков скорби, ни намека на
похороны! Зато много скучающих, мужчин, хотя некоторые из них довольно
милые. Отвечайте! Что вы молчите?
— И кого же вы относите к милым?
— Например, Вариабля. Но меня больше интересует все остальное!
Сале вздохнул и заговорил так, как если бы читал лекцию:
— Гостей нет, потому что не сезон. Отель функционирует с марта по
ноябрь, поскольку зимой не играют в гольф. Завсегдатаи и друзья мсье де
Ласмара, приехавшие на его похороны, останавливались в других отелях
Онфлёра. Церемония и поминальная трапеза тоже происходили в городе. По-
моему, все-таки напрасно вы не приехали вчера. Так вы смогли хотя бы в гробу
увидеть вашего отца.
— Мой папа жив и здоров!
— Папа и отец — разные вещи. У меня тоже есть и тот, и другой.
— Во всяком случае, вы знаете их обоих!
— Извините, не хотел вас обидеть. Кстати, а откуда вы знаете Жишонгу?
— Я преподаю в том же самом вузе, какой он окончил в свое время. Он у
нас — звезда и гордость. В нашем музее висит его портрет, и он, как правило,
присутствует на церемонии вручения дипломов.
— Так вы не школьная учительница, а мадам профессор?
— Формально пока еще доктор.
— Поздравляю! А вот мы и пришли, доктор Брэбьи. — Он распахнул
дверь. — Апартаменты
Королева Виктория
!
Я перешагнула порог.
Гостиная, кабинет с одной стороны и спальня, совмещенная с ванной, с другой.
Но интерьер действительно на любителя и совершенно неожиданный после
импрессионистичной легкости холла да и всего внешнего облика
сказочного
замка
из детской книжки.
Изобилие тяжелых драпировок, покрывала и ковры в тусклых болотно-коричневых
тонах. Мощные дубовые балки под потолком. Темные причудливо-филенчатые
деревянные панели на стенах снизу доверху. Бронзовые могучие литые люстры и
светильники. Грандиозный камин между внушительными дубовыми шкафами.
Неимоверный диван. Гигантские кресла. Гардины с ламбрекеном и кистями,
словно отлитые из чугуна.
Сале вошел тоже и уточнил с заметной ревностью:
— То есть вы близко знаете Жишонгу?
Я с вежливой улыбкой начала снимать пальто. Сале проворно поставил мою сумку
в ближайшее кресло, помог мне, взял с вешалки плечики, поместил на них мое
пальто.
— Или ваш роман в прошлом? Так и скажите. В этом нет ничего такого!
— Какого, Сале? — Я села на диван. — Лучше вы мне скажите,
почему вы не знали, что я преподаю в вузе, а не в школе? Вы же меня
разыскивали. Думаю, в том официальном досье, какое дала вам полиция или
частный сыщик, наверняка указано мое место работы.
— Никто вас не искал, — с честными глазами сказал он, снял свое
пальто и повесил его тоже аккуратно на плечиках. — В завещании были
указаны ваша дата рождения, адрес, телефон, имя вашей матери. Все данные вы
сразу подтвердили. Думаю, стоит затопить камин и выпить по глоточку, здесь
есть мини-бар.
— Были указаны... — эхом повторила я.
Сале со знанием дела разжег камин, открыл какую-то могучую дверцу, за ней
заблестели бокалы и бутылки, налил коньяк, вернулся с двумя бокалами,
протянул один мне. Безмятежность янтарной жидкости в бокалах успокаивала.
— Выходит, что этот самый де Ласмар прекрасно знал о моем
существовании?
— Конечно. Он ведь ваш отец. Ну берите же. После такого холода и такой
нервотрепки глоточек не помешает!
Я резко отодвинула его руку с бокалом и посмотрела Сале в глаза.
— Не сейчас! Мне нужна ясная голова. Почему вы мне этого раньше не
сказали?
— Но вы же не спрашивали. Правда, один глоток! — Он опять упрямо
впихивал мне бокал. — Вашей голове это только прибавит ясности!
Я забрала у него бокал и сказала:
— Пейте свой коньяк и уходите. Мне нужно побыть одной.
— Хорошо, хорошо! — Сале залпом проглотил коньяк, поместил пустой
бокал на кофейный столик. — Если я вам понадоблюсь, то я в номере
напротив.
Диана де Пуатье
. Там есть табличка. — Суетливо забрал
пальто и ушел.
Я посмотрел на коньяк в своем бокале. Он был очень красивый и наверняка
вкусный. В моей дорожной сумке, кажется, есть печенье. Лучше все-таки хоть
что-то бросить в пустой желудок, прежде чем вливать туда даже глоток
коньяка. А для начала после поезда и верховой прогулки следовало бы помыть
руки.
в которой ванная Небольшое помещение в кафеле цвета старой слоновой кости и черно-белой
шахматкой пола оказалось самым приветливым местечком после мрака гостиной и
спальни с огромной, мореного дуба кроватью с четырьмя колоннами под
балдахином, вполне способным послужить ночным камуфляжем для небольшого
вертолета. Трельяж в резной дубовой оправе напоминал готический собор из
фильма ужасов, сундук для белья в ногах кровати — саркофаг фараона, а по
здешним тумбочкам-комодам в цирке запросто могли бы скакать слоны.
Почти все пространство ванной комнаты занимала массивная ванна с высоченным
изголовьем, на котором висели сложенные махровые полотенца, и с лапами,
позаимствованными даже не у льва, а скорее у дракона. Остальная сантехника
тоже была основательной, причем у ванны, как и у раковины, имелось лишь по
два самостоятельных, на английский манер, крана с горячей и холодной водой,
и ни малейшего намека на душ.
У моей бабушки колодец был прямо на участке, и она никогда не экономила даже
на температуре воды — в отличие от моих родителей, у которых лейка душа над
ванной существовала, но им не разрешалось пользоваться. У них даже бачок
унитаза был с дозатором, чтобы без особой необходимости не сливать больше
половины содержимого. Бабушка считала, что такая скупость моих родителей
объясняется тем, что они оба — бухгалтеры, а бухгалтером, по ее мнению,
способен стать только маниакально жадный человек. Например, такой, как мой
папа.
— Но ведь мама — тоже бухгалтер. Они не маньяки! Они оба едят чеснок и
любят загорать на солнце. — Маньяк и вампир были для меня одно и то
ж
...Закладка в соц.сетях
