Жанр: Любовные романы
Опасное наваждение
...ным портовым городом. По узеньким улочкам сновали
нищие, проститутки, встречались пьяные моряки и купцы, мелкие торговцы и воры-
карманники. Мы с Сетом вылезли из саней и сердечно попрощались со Степаном,
Махнув нам на прощание, он отъехал, а Сет повернулся ко мне.
— Я тоже скажу тебе до свидания. Не могу утверждать, что получил
удовольствие от общения с тобой, но это было занятно. — Он покопался в
кармане и швырнул мне монету. — Прощай, цыганочка.
— Не называй меня так! — Я ловко поймала в воздухе монетку. —
Я теперь горгио, как и ты.
Мы мерили друг друга враждебными взглядами. Он с демонстративным презрением
разглядывал мои яркие юбки и шарфы, красные сапожки и шали. Затем откинул
назад голову и весело расхохотался. Я сжала руки в кулаки.
— Ты, грязный пес. Как ты осмеливаешься смеяться надо мной? Ты думаешь,
это так сложно — быть горгио?
— Кто угодно может быть горгио, — ответил он, посмеиваясь, —
весь мир вокруг полон ими. Но стать культурным, образованным человеком — это
совсем другое дело. А ты, мой маленький дружок, и за сто лет не станешь
воспитанной женщиной. Ты так и останешься на всю жизнь маленькой грязной
цыганкой, не важно, как ты будешь себя называть.
— Лжешь! — Я сощурила глаза. — Пусть тебя испепелит солнце!
Сет подхватил чемодан и пошел прочь, все еще посмеиваясь себе под нос. Я
следовала за ним на некотором расстоянии. Он думает, так просто от меня
отделаться? Дурак. Я передала ему слова Урсулы, а он не поверил. Но скоро,
очень скоро он убедится, что старуха говорила правду.
Сет зашел в ресторан поесть, а я поджидала его снаружи. Выйдя на улицу, он
сделал вид, что не замечает меня, и пошел дальше. Мои сапожки выбивали
громкую дробь на вымощенной булыжником мостовой, пока я семенила рядом,
стараясь не отстать.
— Какой самый культурный город в мире? — спросила я. — Париж,
ведь так? Если я хочу стать настоящей горгио, стать воспитанной женщиной, я
должна туда поехать.
— Нет.
— Если ты возьмешь меня с собой, то я в долгу не останусь: я отплачу
тебе добром за добро. Я теперь одна в целом мире, и ты не можешь бросить
меня в этом дьявольском месте! Я умру еще до захода солнца.
— Хорошо. — Он, слегка прихрамывая, шел вниз по узкой улочке.
Жаль, что я отдала ему мазь: этот мужчина явно не умеет быть благодарным.
— Мне обязательно надо попасть в Париж, мсье Сет, — причитала
я. — Я думаю, ты должен взять меня с собой.
Он зашел в низкое здание рядом с пристанью. Я спросила прохожего, что там
находится, и мне ответили, что здесь продают билеты. Я быстро проскочила
внутрь.
— ...отправляемся сегодня с отливом, — говорил мужчина за
конторкой. — Должны прибыть в Марсель через два месяца, если повезет с
погодой.
Сет повернулся, чуть не сбив меня с ног.
— Ты купил мне билет? — с надеждой спросила я. — Ты заслужил
мою благодарность до скончания веков! — Я попыталась поцеловать ему
руки, но он резко оттолкнул меня и вышел. Я поспешила за ним. — Не
оставляйте меня здесь, мсье Сет! — громко кричала я. Мне удалось снова
уцепиться за его рукав. Вокруг нас уже собралась небольшая толпа. — Вы
не можете так поступить со мной! Ой-ой-ой, — я взглянула на окружающих,
которые с интересом пялились на нас, — этот человек — мой муж, и он
сказал, что бросит меня! Мне всего лишь четырнадцать, и я беременна! Он не
оставил мне ничего, ни копейки денег, а сейчас подло бросает меня! Нельзя
верить французам. Ой-ой-ой, есть ли еще такая несчастная девушка, как я?
Сету, однако, удалось ускользнуть, прежде чем люди в толпе вникли в смысл
моих причитаний. На этот раз я не стала бежать за ним. Он скорее всего
отправился на корабль, а я знала, что меня туда не пустят без билета. Что же
делать? Неожиданно я больше всего на свете захотела оказаться именно на этом
корабле. Но у меня не было денег. Я взглянула на монету, которую Сет швырнул
мне — десять рублей, империал. Я поспешила назад в билетную кассу.
— Что тебе надо, цыганка? — грубо спросил человек в окошке. —
Убирайся отсюда. Здесь не разрешается просить милостыню.
— Я хочу попасть на судно, которое сегодня вечером отплывает во
Францию. Сколько это стоит?
— Самые дешевые места в каюте — тридцать рублей. В трюме — двадцать
два.
— Мне не нужны постель или крыша над головой, — нетерпеливо
сказала я. — Я посплю и на палубе. Сколько?
— Двадцать рублей, — холодно ответил он.
— Ты вор и бандит! Содрать с бедной сиротки двадцать рублей за кусок
палубы! Ба! Я лучше пешком пойду в Париж. Как насчет десяти рублей?
— Пятнадцать, — сказал мужчина, — и ни рублем меньше.
— Десять, — упрямо повторила я. — Мне еще надо купить еды. А
я бы отдала тебе десять рублей прямо сейчас.
Мы долго торговались и сошлись на тринадцати рублях. Это означало, что мне
надо где-то раздобыть три рубля и еще деньги на еду. Я сказала, что вернусь
через час с тринадцатью рублями, и, если он продаст мое место кому-то еще, я
вырежу у него сердце ножом, который все время ношу под юбками. Он струхнул,
действительно поверив, что я не расстаюсь с оружием.
Я пошла к пристани посмотреть на корабль. Мой корабль. Я увидела Сета,
стоящего у поручней, и весело помахала ему. Он кое-как улыбнулся в ответ.
Этот дурак думает, что мы навсегда расстанемся, как только начнется прилив.
Ничего, скоро он убедится в обратном!
Я выбрала место так, чтобы меня было слышно на корабле. Хорошее местечко,
закрытое от пронизывающего ветра, и вместе с тем очень оживленное. Люди так
и сновали здесь взад-вперед. Я села около стены и приготовилась: вывернула
ногу, сделав вид, что я хромая, провела руками по земле, а потом по лицу.
Готово! Но нет, красные сапожки слишком чистые, слишком богато выглядят. Я
сняла их и спрятала в узел. Подобрав валявшуюся на земле грязную тряпку, я
быстро намотала ее на
хромую
ногу.
— Пожалуйста, подайте, кто сколько может. Сударыня, подайте мне, я не
ела неделю. Помогите, чем можете.
Подавали мне хорошо, но все же недостаточно: за десять минут я собрала
пятнадцать копеек, однако до столь необходимых мне трех рублей было еще
далеко.
Опытной рукой я придала узлу вид запеленатого ребенка. Живой младенец,
конечно, был бы лучше, но, если
этот
будет молчать, как мертвый, тоже
ничего. Я снова запричитала и тут же почувствовала разницу: хромая девочка —
очень жалкое зрелище, но хромая девочка с младенцем, который настолько
голоден, что не может кричать, — это по-настоящему берет за душу. Я
прятала деньги, как только они падали на землю, — глупо показывать, что
у тебя их и так уже немало. Провожая взглядом каждую монетку, я считала в
уме: шестьдесят, восемьдесят, сто! Осталось еще два рубля. О, как
замечательно, мне попался мужчина с нечистой совестью — остался один рубль!
Неожиданно сверху на меня упала чья-то тень. Я подняла голову и встретила
взгляд холодных голубых глаз Сета. Никаких смешинок, в них только
негодование.
— Пожалуйста, господин, — я протянула к нему свою грязную
трясущуюся руку, — всего несколько копеек, чтобы помочь бедному
инвалиду. Я так давно не ела. Пожалуйста, помогите мне.
Как раз в этот момент проходивший мимо матрос швырнул мне монетку. Я на лету
поймала ее, спрятала в потайной карман и опять затянула свое.
— Прибыльное дело, а, цыганка? — сухо спросил Сет. — Ты,
кажется, не отказалась от мысли попасть на корабль?
— Убирайся, — прошипела я зло.
— Я же знаю, что ты не хромая, — громко сказал Сет. — Я также
знаю, что ты сегодня утром умяла весьма приличный завтрак.
— Убирайся! Убирайся!
— На самом деле, — продолжал он на варварской смеси русского и
французского, который собравшиеся вокруг люди едва понимали, — ты
воровка и мошенница! Воровка! Воровка! — закричал он, показывая на меня
пальцем. — Эта цыганка украла мой кошелек! Воровка! Полиция!
Я мгновенно вскочила на ноги.
— Ты что, сошел с ума? Хочешь, чтобы меня арестовали? Прекрати сейчас
же!
Из толпы раздавались угрожающие крики. Я поспешно подхватила свой узел и
побежала, чуть не упав из-за тряпки, которой завязала ногу. Я слышала сзади
громкий хохот Сета и пожелала, чтобы у него лопнул живот.
Я не могла больше терять времени. Мне не хватало еще целого рубля, а времени
до отхода корабля оставалось совсем мало. Я устроилась было на новом месте,
но, собрав всего тридцать копеек, услышала гудок парохода. Я кинулась в
билетную кассу.
— Двенадцать рублей тридцать копеек. Или бери, или останешься ни с чем.
А если не возьмешь, то я прокляну тебя так, что ты никогда не будешь иметь
сыновей, одних дочерей.
Кассир поспешно взял мои деньги и выдал билет. Я не могла прочитать, что там
написано, но попросила человека рядом проверить, действительно ли это билет
на нужный мне корабль. Затем я со всех ног помчалась на пароход, боясь, что
он отчалит без меня. Я кричала и размахивала своим билетом перед каждым, кто
попадался на пути, чтобы меня не выгнали. На борту меня тут же отправили
вниз, в трюм. Спускаясь, я на секунду подняла глаза и увидела, что с верхней
палубы за мной следит Сет.
— Эй, горгио! — весело крикнула я. — До встречи в Париже!
...Когда через два месяца мы прибыли в Марсель, я страшно ослабла и страдала
от лихорадки. Раньше я никогда не плавала на корабле и даже не догадывалась,
что такое морская болезнь. Я промучилась все путешествие. Я почти не видела
неба за это время и ела самую малость — только то, что перепадало от других
пассажиров.
Мы, трюмные обитатели, быстро спустились на берег. Я немедленно села на
землю. Мне хотелось просто поднять лицо к теплому солнышку и удостовериться,
что все закончилось и что я на твердой земле. Мимо прошел Сет Гаррет,
выглядевший весьма сытым и довольным.
— Я думал, ты собиралась в Париж, — игриво заметил он.
— Как я могу туда попасть, — пожала я плечами, — когда умираю
от голода? Прощай. Ты-то добрался, куда хотел. Бог в помощь!
— Ну-ну, неужели все так плохо?
К нам подошел полицейский и грубо толкнул меня в бок сапогом.
— Здесь не разрешается просить милостыню. Убирайся, цыганка. Она мешает
вам, мсье? — обратился он к Сету. — Я сам займусь ею. Убирайся,
мошенница, пока я тебя не арестовал.
— Чтоб ты утонул, — слабо пробормотала я.
— Ты, маленькая...
— Все в порядке, — вмешался Сет. — Она со мной. Пошли,
цыганочка.
Я почувствовала, что краснею.
— Ты берешь меня с собой? В Париж?
— Да, и я даже придумал, где ты там сможешь остановиться.
Пока мы ехали на поезде — а для меня это было в новинку, — я безуспешно
пыталась вытянуть у Сета хоть слово о моем будущем. Где мы будем жить? Я
остановлюсь у его матери? Может быть, тети? У него есть семья? Почему он мне
ничего не говорит?
— Не важно, — это было все, что я услышала в ответ. На вокзале Сет
нанял экипаж. Пока мы усаживались, мимо промчался еще один, в котором сидела
богато и красиво одетая женщина. Она слегка наклонилась вперед и улыбнулась
Сету. Он, также улыбнувшись, кивнул в ответ, и приподнял шляпу. Мы отъехали.
— Ты знаешь эту женщину? — спросила я.
— Нет.
— Тогда почему ты поздоровался с ней как со старой знакомой?
— Потому что я не прочь познакомиться с ней поближе. Я задумалась.
— Очень странно. А если она не захочет? Она же не знает ни тебя, ни
твоей семьи. Вдруг ты плохой человек? Неужели, так принято вести себя в
цивилизованном мире?
— Да.
— О! А я стану цивилизованной, мсье Сет? Ты научишь меня?
— Я-то нет, но этим займется другой человек. Помолчи, мы уже почти
приехали.
Наконец наш экипаж остановился перед высоким белым домом на рю де Вожирар,
неподалеку от Люксембургского сада. Сет нацарапал что-то на листке бумаги и
сунул его мне в руку.
— Отдашь лично хозяйке дома, мадам Морней. Теперь можешь идти,
цыганочка. Прощай!
Экипаж тронулся с места, и я услышала веселый смех Сета Гаррета.
Глава 4
Я СТАНОВЛЮСЬ ОБРАЗОВАННОЙ — Ах, вот она какая, маленькая цыганка Сета. — В гостиной мадам
Одетты Морней раздался серебристый женский смех. — Подойди поближе,
девочка, я хочу на тебя посмотреть.
Я медлила.
— Иди сюда, Рони, — сказала мадам Одетта, махнув рукой, —
делай, как тебя просит Симона.
Я подошла к софе.
Симона Галлиер была олицетворением парижской красотки сороковых годов:
маленькая, худенькая и холодная, как фарфоровая куколка. Ее светло-
каштановые волосы были гладко зачесаны на затылке, а над ушами спадали
каскадами причудливых завитков. Прическа казалась простой на вид, но
парикмахеру наверняка потребовалось не меньше трех часов, чтобы добиться
такой очаровательной небрежности. У Симоны были зеленые глаза, бледная кожа
и капризный ротик, который, когда она дулась (что случалось весьма часто),
был похож на спелую ягоду. Ее персикового цвета утреннее платье с длинными
рукавами было настоящим шедевром портновского искусства. Белоснежные кружева
пенились на груди и на манжетах, а маленькие черные бархатные банты,
приколотые на талии и на плечах, подчеркивали все линии ее стройной,
затянутой в корсет прелестной фигурки.
Я с болью осознавала, как жалко, должно быть, выгляжу рядом с этим
совершенным созданием. За те четыре месяца, что я провела в Париже, я
выросла на два дюйма, но совсем не поправилась и выглядела долговязой и
неуклюжей. Простое черное платье было мне мало, и мои щиколотки и запястья
некрасиво выглядывали наружу. Две тяжелые косы свисали до талии. Белый
передник и манжеты уже помялись и испачкались, хотя они были чистыми и
выглаженными еще час назад.
Я застенчиво остановилась перед изысканной, надушенной куколкой на софе,
ненавидя ее за то, что она разглядывает меня, будто лошадь на ярмарке. И все
же я не в силах была отвести глаз от Симоны. Я хотела знать как можно больше
о женщине, которая с такой фамильярностью говорила о Сете Гаррете.
— Моя дорогая Одетта! — воскликнула в конце концов Симона, поднося
свою изящную ручку к щеке и изображая ужас. — Она такая огромная! Эти
русские цыгане, должно быть, племя гигантов. К тому же она, наверное, ест,
как лошадь.
— Она еще ребенок, — возразила мадам Одетта, — и хороший
аппетит естественен в ее возрасте. Что касается внешности... ну, ты тоже не
отличалась особой красотой, когда тебе было четырнадцать. — Мадам
Одетта поправила свои ярко-рыжие волосы и бросила выразительный взгляд на
молодую женщину. Я заметила, что мадам смотрит на талию Симоны, которая,
даже немыслимо стянутая корсетом, все же была не такой тонкой, как ее
собственная.
— Я всегда была красива! — капризно объявила Симона. — И
мужчины всегда меня обожали, даже ребенком. Ты и представить себе не можешь,
сколько я в этом году получила предложений руки и сердца. Это было так
скучно.
— И от Сета Гаррета? — холодно поинтересовалась мадам Одетта.
Я навострила уши. Женщины не обращали на меня внимания, словно я была частью
обстановки.
Симона порозовела.
— Конечно, — сказала она, слегка запинаясь, — особенно от
Сета.
— Да, он такой настойчивый любовник, — согласилась мадам
Одетта. — Такой настойчивый, что пробыл в Париже всего неделю в марте,
прежде чем отправиться неизвестно куда. Наверное, он тогда же и сделал тебе
предложение, да?
— Ты знаешь, каким он бывает занудой, — фыркнула Симона. —
Таким упрямым. Правда, мы слегка поссорились, когда он вернулся из России.
— Я что-то слышала об этом. — Мадам Одетта обмахнулась
веером. — Когда он вернулся и обнаружил, что ты живешь в его доме, то
вышвырнул тебя за дверь вместе со всеми пожитками.
— Ложь! — горячо возразила Симона. — Представить себе не
могу, кто распространяет такие гадкие слухи!
— Возможно, кто-то из толпы, которая собралась поглазеть на столь
забавное зрелище, — предположила мадам Одетта.
— Ты же знаешь, сколько у меня врагов. — Симона со стуком
захлопнула веер. — Естественно, все эти женщины ревнуют, они сами
хотели бы заполучить его. Удивляюсь тебе, Одетта. С каких это пор ты
прислушиваешься к глупым сплетням?
— Покинув сцену, я стала больше интересоваться человеческой
природой, — промурлыкала мадам Одетта. — Ты должна простить
маленькую слабость старой женщине, дорогуша. Вспомни, я в два раза старше
тебя.
Я взглянула на Симону, которая стиснула зубы от злости. Едва ли это
утверждение мадам было верным. Недавно я подслушала, как Мари-Клэр,
горничная мадам Одетты, говорила кухарке, что
старой перечнице
по меньшей
мере семьдесят пять.
— Ты сама поймешь, — продолжила мадам Одетта, — всего через
несколько лет, как с возрастом меняются взгляды человека на жизнь. Рони, не
стой столбом и принеси чаю.
Я подпрыгнула от неожиданности.
— Что? Чай? О да, чай!
— Да... что? — многозначительно переспросила мадам. Я немного
подумала.
— Да... мадам. — Я склонилась в неуклюжем реверансе и неспешно,
как меня учили, вышла из комнаты. При этом я споткнулась о низенький столик,
оглянувшись на захихикавшую Симону. Я вспыхнула и с этой минуты еще больше
возненавидела ее.
Закрыв за собой дверь, я прислушалась.
— Ну, Симона, — с глубоким вздохом произнесла мадам Одетта, —
если бы ты знала, что мне пришлось пережить. Ты бы видела эту девчонку в
первый день, когда Сет оставил ее у меня. Шокирующее, просто шокирующее
зрелище. Грязная, худая, как палка, со впалыми щеками, огромными глазами и
колтуном на голове. А как она вопила, когда кухарка швырнула ее обноски в
огонь. Словно ее убивали! Она не дает обрезать ей волосы, отказывается спать
на простынях, не хочет есть молоко и яйца. Ужасные привычки. Я уже не говорю
о том, что она не умеет прилично изъясняться по-французски. Впрочем, она
старается. Когда эта глупая корова Полетт забеременела и вынуждена была
вернуться домой в деревню, я начала готовить из Рони горничную.
— Ты уверена, что Сет одобрит подобную затею? — поинтересовалась
Симона. — Возможно, он прислал этого ребенка, чтобы ты занялась ее
образованием, Одетта. В конце концов, ты когда-то, хоть и недолго, владела
частной школой.
Я уже знала об этой школе — результат моего беззастенчивого подслушивания
разговоров между кухаркой и Мари-Клэр. Уйдя со сцены, мадам Одетта открыла
семинарию для молодых девушек
. Все шло великолепно до тех пор, пока матери
ее подопечных не узнали о недавнем прошлом мадам Одетты: она была не только
знаменитой актрисой, но и известной куртизанкой! Я не знала как следует, что
такое
куртизанка
, но, судя по интонации Мари-Клэр, это было что-то
отвратительное. По словам горничной, скандал потряс лучшие семьи Парижа (в
которых старшее поколение мужчин было весьма близко знакомо с мадам
Одеттой), и школу закрыли. Это было ужасное время в жизни мадам, и она не
любила вспоминать о нем.
Я не сомневалась, что Сет знал о школе и именно поэтому послал меня к мадам
Одетте. Я была последним человеком в Париже, который мог бы претендовать на
учебу в подобном заведении. К тому же не стоило забывать об откровенной
неприязни мадам к грязной оборванке, которая даже не говорит как следует по-
французски. Сет просто решил сыграть маленькую шутку над нами обеими.
Это был ужасный день. В гневе мадам Одетта кричала о смертельном оскорблении
и о возмещении ущерба. Она совсем было собралась снова выкинуть меня на
улицу, когда вошла Мари-Клэр и объявила, что посудомойка только что сбежала
с учеником мясника. В итоге меня послали на кухню.
— Уверена, что Сет и не думал давать девочке образование, — сурово
проговорила мадам Одетта: замечание Симоны задело ее за живое. — В
конце концов, он же не мог сам приглядывать за ней и знал, что я буду добра
к несчастной бездомной цыганке.
— Да, ты просто образец великодушия, дорогая Одетта, — заметила
Симона. — Ох уж этот Сет! Совершенно непредсказуем! Удивительно, что он
не привел сюда обезьяну!
— Моя дорогая, эта девчонка была не лучше, — вздохнула мадам.
— Как это мило с твоей стороны — взвалить на себя бремя воспитания
маленькой дикарки, — сладким голоском проговорила Симона. —
Разумеется, Сет платит тебе?
— Что?! — Мадам Одетта гневно выпрямилась. — Да ему не
расплатиться вовек! — Я подозревала, что издевательская шутка Сета была
бы неполной, если бы он заплатил мадам. — Я помогаю девочке по велению
сердца, — проговорила напыщенно старуха, — и из уважения к семье
Сета.
— Семье? — жадно переспросила Симона. — Ты знаешь его семью?
Ты имеешь в виду, что наш таинственный...
— О да, — веско произнесла мадам Одетта. — Я очень хорошо
знала его отца. Это было давно, еще до того, как он женился на той маленькой
ведьме, бывшей пиратке.
— Неужели? — Я могла поспорить, что Симона умирает от любопытства.
Впрочем, как и я. Я еще теснее прижала ухо к двери.
— Прости, Симона, но я не могу больше ничего сказать, — с
сожалением призналась мадам Одетта. — Его отец однажды оказал мне
большую услугу, и из уважения к нему я сохраню в тайне происхождение этого
негодника. Вот уж действительно единственное доброе дело, которое сделал
этот мальчишка, — взял себе другую фамилию. Посмотри только, как он
живет: пьет, играет, волочится за самыми непотребными парижскими
девками! — Одетта сделала паузу, и я услышала протестующий возглас
Симоны. — Такое поведение может пошатнуть престиж даже самой
респектабельной семьи.
— Но мне-то ты можешь рассказать, Одетта, — проникновенно сказала
Симона. Я расслышала шелест шелковой ткани, когда она села рядом со
старухой. — Ты же знаешь, что я твоя самая близкая и преданная подруга!
Кто еще приехал бы навестить тебя в такой жаркий день? Париж в июле
невыносим!
— Ты, очевидно, хотела удовлетворить свое любопытство, —
проницательно заметила мадам Одетта. — Услышала об этой девочке-цыганке
и решила посмотреть на соперницу.
— Ты сошла с ума! — Голос Симоны сорвался на визг. — Моя
дорогая Одетта, как ты могла подумать, что я считаю эту грязную дылду своей
соперницей? Она же просто смешная, потасканная шлюха, которая прицепилась к
Сету, чтобы избавиться от той ужасной жизни, которую она вела в России.
Я с гневным криком влетела в комнату и остановилась перед Симоной.
— Я не грязная! — Меня всю трясло от негодования. — И я не
шлюха! Это ты шлюха! — Симона слегка вскрикнула и испуганно поднесла
руки к горлу. И так как я надвигалась на нее, сжав кулаки, бедняжка вскочила
с оттоманки, на которой сидела вместе с мадам Одеттой, и отбежала за
софу. — Если ты еще раз скажешь обо мне что-нибудь подобное, —
пригрозила я, размахивая перед ее лицом кулаками, — я наставлю тебе
синяков, вырву язык и выдерну все волосы!
— О! — Брови Симоны поползли вверх от крайнего изумления. —
Как... как ты смеешь? — выдохнула она, когда обрела наконец способность
говорить.
— Смею, потому что я цыганка! А цыгане никогда не прощают оскорблений,
мадам. Вы еще меня вспомните!
Я оставила обеих женщин потерявшими дар речи от потрясения и убежала к себе,
в маленькую комнатку на третьем этаже, под крышей. Я злилась на них, злилас
...Закладка в соц.сетях
