Жанр: Любовные романы
Джек Мерсибрайт
... Джек пошел на розыски мисс Филиппы. Она оказалась в сыроварне, где, погрузив
по локоть руки в сырный чан, занималась своим делом.
— Кажется, ваш друг Тьюллер решил расстаться с. фермой. Я только что
видел объявление. Продается Мерихоуп.
— Да, я знаю и собираюсь купить ее, — спокойно ответила мисс
Филиппа. — Я уже разговаривала с мистером Тоддсом по поводу закладной,
и он поможет, чтобы ферма досталась мне.
Джек просто остолбенел. Он стоял и смотрел, как ее белые руки тщательно
перемешивали сырную закваску в чане. Она взглянула на него и слегка
улыбнулась. Казалось, она наслаждалась его удивлением — это был момент ее
триумфа.
— Вы сошли с ума? — спросил ее Джек.
— Нет, мне так не кажется. — Таков был ее ответ.
— Вы же знаете, что фермерство находится в упадке, и пока незаметно,
что нас ждет впереди какой-нибудь просвет!
— Это значит, что земля станет дешевле, иначе я бы не решилась ее
покупать. А потом когда-нибудь все переменится. Вы часто говорили мне об
этом сами. Фермерство еще будет приносить доходы, и когда-то случится, что
наше хозяйство станет одним из самых лучших.
— Земли Тьюллера находятся гораздо в худшем состоянии, чем раньше были
ваши угодья. Он выжал из них все, что мог, и это вам известно лучше, чем кому-
либо! Пройдут годы, прежде чем их удастся привести в норму. Лет пять, как
минимум, а может, и больше.
— Вот вы этим и займетесь, — сказала мисс Филиппа.
— Так я и думал! Я просто чувствовал это своим спинным мозгом.
— Я надеялась, что вы будете довольны, если придется управлять большим
хозяйством.
— Мне и так хватает работы.
— Но вы ведь сможете привести в порядок Мерихоуп, не так ли? Мне без
вас не справиться.
— Да, конечно, я сделаю все, что в моих силах. Вечером, когда он
рассказал все Ненне, она сначала разозлилась.
— Филиппа перегружает тебя работой, — заявила она. — Я этого
не потерплю.
Но потом, переговорив с сестрой, она вдруг изменила свое мнение. Казалось,
что они пришли к какому-то соглашению.
— Дом в Мерихоупе будет продаваться отдельно, и он сохранит свое
название, — сказала она. — А земля станет частью Браун Элмса, и
уже составлена новая земельная опись владений. Теперь угодья Браун Элмса
значительно увеличатся.
— Что-то ты поменяла свою песенку, не правда ли? — спросил ее
Джек.
— В конце концов все складывается к лучшему, — ответила
Ненна. — Ферма со временем перейдет нашим детям.
— О-о-о-! И кто же это говорит?
— Так сказала Филиппа. Она сказала, что никогда не выйдет замуж, и
ферма перейдет к нашим сыновьям.
— К каким сыновьям? — спросил ее Джек. Он решил немного подразнить
ее. — Ты что-то держишь от меня в секрете?
— Нет, нет, — воскликнула Ненна. — Мне бы так хотелось
порадовать тебя...
— Ну-ка дай подумать... Пока еще рано беспокоиться по этому поводу. Мы
женаты только два года, и у нас уже...
— Да, но Линн родилась почти через девять месяцев после нашей свадьбы!
С ней все было так просто! Я не понимаю, почему у нас больше нет детей?
Ненне очень хотелось еще иметь детей. Она просто изводила себя этим.
— Как же так? — спрашивала она. — Почему все у меня бывает не
так, как я хочу? Я же не требую многого! Почему же Бог мне отказывает в
детях?
— Не волнуйся, — нежно сказал ей Джек, — мне кажется, что они
у нас еще будут.
Теперь он отвечал за шестьсот акров земли. С вершины Тутл Борроу перед ним
расстилалось все поместье. Оно спускалось по склонам к югу и востоку.
— Разве ты не гордишься, что управляешь такими угодьями? —
спрашивала у него Ненна.
— Я бы гордился, если бы земли Мерихоуп не были так истощены, —
отвечал Джек.
На все требовалось время. Чтобы восстановить плодородие почвы, нужно было
много времени и упорного труда. Постепенно результаты труда себя
оправдывали. Когда прошли два года, изменения уже были весьма заметны.
Влажные пастбища были осушены, истощенные земли унавожены и оставлены под
паром. Земли по пастбищами очистили от заполнившего их кустарника,
перепахали и вновь засеяли травами. Постепенно они покрылись сочной густой
травой, сверкавшей зеленью под весенним и летним солнцем.
— У меня теплеет на сердце, — заметил Вильям Гонлет, — когда
я вижу, как снова начинает улыбаться эта земля.
В эти дни Джек стал важной персоной. На рынке фермеры подходили к нему
поговорить и просто поздороваться. Они иногда приезжали в Браун Элмс, чтобы
увидеть там все изменения. Они то просили его совета по поводу своих
пастбищ, скота и разных сельскохозяйственных машин, то интересовались его
мнением об искусственных удобрениях. На многие мили вокруг его знали по
имени. Он завоевал уважение, с ним считались, и ему было это приятно, ведь
Ненна гордилась им. Она окружила его теплом, заботой и лаской.
Когда он работал в поле неподалеку, то мог наблюдать, как Ненна из окна
вытряхивала тряпку, ходила по саду, кормила кур и гусей. Иногда он, прервав
работу, взмахами руки приветствовал Ненну. Она отвечала ему и поднимала
вверх Линн, чтобы та тоже поприветствовала своего отца.
Бывало так, что Ненна, держа Линн за ручку, шла через поле и приносила ему
еду в корзинке, большую бутыль холодного сладкого чая. Если денек был
прохладным, они оставались вместе с ним и перекусывали, устроившись на
подстилке под живой изгородью. В таких случаях Линн приносила свою еду,
завернутую в красную салфетку в клеточку, которая обычно была уложена в
крохотную плетеную корзиночку. На ручке корзинки были изображены ее
инициалы, которые выжег Джек.
— Что же ты сегодня принесла поесть? — спрашивал ее отец. —
Неужели хлеб и сыр?
Конечно, это были хлеб и сыр — Линн всегда ела то, что любил отец. И она
даже отведывала луковку, разрезая ее ножом точно так же, как делал Джек,
хотя прекрасно понимала, что у нее из глаз потом потекут слезы.
Когда Линн заканчивала есть, она уходила побродить поблизости, аккуратно
переступая по глыбам земли. Девочка пыталась разговаривать с лошадьми и
предлагала им остатки хлеба. Поскольку у Линн отсутствовало чувство страха,
Джек внимательно приглядывал за ней, готовый броситься на помощь. Если бы ей
позволили, она забиралась бы под брюхо лошадей или подходила бы сзади, чтобы
счистить комья земли, присохшей к их задним ногам и хвосту. Она считала, что
они все добрые, как старенький Шайнер. Она каталась у него на хвосте и
каждый день очищала его разбитые тяжелым трудом копыта маленькой сапожной
щеткой.
Шайнер позволял ей делать с ним все, что ей было угодно. Возвышаясь над ней,
он смотрел вниз, склонив голову, пока Линн втирала слюну в бородавку на его
ноге или же выбирала колючки из длинной жесткой шерсти на ногах. Как только
она пробиралась через прутья калитки в сад, он сам подходил к ней и тихо
ржал, приветствуя ее. Линн и Шайнер были закадычными друзьями. Лошадь знала,
что Линн обязательно принесет какой-нибудь лакомый кусочек. Если бы Ненна не
запирала кухонные шкафы, весь сахар перекочевал бы в желудок Шайнеру.
Линн была не против подружиться со всеми живыми существами на белом свете.
Она часто бегала за гусями по двору, широко разведя в стороны свои маленькие
ручки, и кричала:
— Гусятки, я вас сейчас поймаю! Я поймаю вас сейчас, гуси!
Потом она иногда обижалась, потому что они убегали от нее, не позволяя до
себя дотронуться. Но вообще она плакала очень редко. Обязательно что-то
происходило, что отвлекало ее от слез. Или прилетала галка и садилась на
спину к свинье, или с шумом падало яблоко с яблони, и теперь уже вместо слез
Линн звонко смеялась.
Когда Джек был дома, она почти не отходила от него. Ей было интересно все,
что он делал. Все его занятия казались ей каким-то волшебством.
Каждые полгода он прочищал камин с помощью четырех длинных шестов, накрепко
связанных друг с другом, на конце был привязан пук остролиста, который
служил метелкой.
Линн с нетерпением ожидала чистки камина, и когда метелка показывалась из
трубы, она заливалась громким радостным смехом.
— Еще, — кричала она Джеку, — папа, папочка, сделай так еще
раз!
Зимой, когда был сильный мороз, Джек высоко поднимал дочку, чтобы она могла
достать сосульки, свисавшие с соломенной крыши. Линн обламывала сосульки,
чтобы лизнуть их.
— О-о-о! Бр-р-р! Какая холодная! Вот холоднющая!
— Конечно, она холодная. Ты когда-нибудь слышала о горячей сосульке?
— Да, — отвечала ему Линн и гордо задирала вверх
подбородок. — Я даже их видела!
— Да, и где же это было?
— Я тебе не расскажу!
— Потому что это неправда!
— Нет, правда! — кричала она и прикладывала сосульку прямо к его
шее, обещая, что сейчас же опустит ее за ворот рубашки.
— Ну что? Бросать? — спрашивала его баловница.
— Если ты это сделаешь, — предупредил ее отец, — я тогда
положу сосульку прямо тебе в штанишки!
— Ты этого не сделаешь, — спокойно ответила ему Линн.
— Вот и сделаю!
— Она на мне растает, и мои штанишки станут мокрыми!
— Что ж, так тебе и надо, чтобы больше не придумывала какие-то горячие
сосульки!
— А откуда сосульки появляются?
— Кап, кап, кап, вот они и выросли. И еще быстрее растут, когда после
оттепели снова наступают морозы.
— Почему бывает мороз?
— Так, началось! Почему, почему, да ты — просто
почемучка
! Почему бы
тебе не спросить, почему маленькие язычки болтают без отдыха?
— А почему они болтают без отдыха?
— Ну все, ты загнала меня в угол. Наверное, потому, что им нужно чем-то
заняться!
Как-то весной, когда птицы вили гнезда, он поднялся по лестнице, чтобы
установить
кота
на крыше домика, который бы распугивал воробьев, таскавших
солому и проделывавших в ней дырки.
Кот
был сшит из куска старого холста,
набит соломой. Две зеленые бусинки вместо глаз и выгнутая спина придавали
чучелу очень сердитый вид. Но вскоре его длинный торчащий вверх хвост
расклевали воробьи, которые куда-то унесли и зеленые бусинки. Птицы снова
вили свои гнезда.
— Ты только подумай! — воскликнул Джек. — Наверное, это ты
проболталась им о том, что наш кот не настоящий!
— Нет, нет, я этого не говорила!
— Если не ты, тогда кто же им подсказал?
— Им сказала об этом маленькая птичка. Она принесла эти вести на своем
хвосте! — воскликнула Линн.
Она всегда смеялась, все ее забавляло. Даже когда ее ругали, она старалась
обернуть все в шутку.
— Чьи это шаловливые черные ручонки здесь побывали? — возмущался
Джек, показывая на пять черных маленьких отпечатков пальцев на белой стене.
Линн подумала и ответила, что не знает.
— Тогда нам придется приложить сюда твои лапки и посмотреть, совпадают
они или нет. А потом мы решим, что предпринять дальше.
Он взял ручку дочки и приложил ее к стене, старательно пытаясь совместить ее
пальчики с отпечатками на стене. Но как только они почти попали на свое
место, девочка радостно захохотала и попыталась вырвать свою ручку из
отцовской руки. Это было так забавно — ее маленькая ручка точно совпадала с
отпечатками на стене.
— Кто-то оказался неряшливым плутишкой, — сказал Джек.
— Ты, — быстро нашлась Линн. — Ты сам — неряшливый плутишка!
— Кому-то было сказано идти к маме и умыться перед тем, как ложиться
спать? Этот кто-то выполнил просьбу мамы?
— Мылась, мылась. Целых два раза!
— Мне кажется, что ты рассказываешь мне сказки, — продолжал
Джек. — У тебя такие грязные лапки! Ты, наверное, лазила в печку?
— Ну да! Прямо в печку!
— Ты только глянь на свой фартук! Как мамочка его отстирает?! А твое
платье! Мне кажется, что ты обнималась с разносчиком угля!
Но чем больше он ругал ее, с трудом сдерживая смех, тем смешнее казался он
Линн, которая хохотала не переставая.
— У тебя старенькие брови, вон они какие лохматые, — заметила
она. — И еще, от тебя пахнет табаком. Ты все куришь и куришь свою
трубку!
— С кем это ты так разговариваешь? — спросил ее Джек.
— С тобой, — отвечала Линн, покатываясь со смеха.
— Ты много себе позволяешь, Линн Мерсибрайт!
— Гр-р-р, — зарычала она. — Сам себе много позволяешь! Старичок-
ворчунок!
— Мама зовет тебя, беги к ней, пока она сама не пришла за тобой. Иначе
будет скандал — у тебя ведь назначено свидание с водой и мылом!
Линн всегда была весела, как беззаботная птичка — она радовалась, засыпая, и
радовалась, просыпаясь. Когда она бодрствовала, у нее была масса
развлечений.
Но были у Линн и минуты грусти. Например, морозным утром в середине апреля
1900 года, когда умер старик Шайнер.
Было воскресенье. Джек разводил огонь в очаге, а Ненна готовила приборы к
завтраку. Они встали рано, было еще темно. Проснувшись, Линн подбежала к
окну, чтобы посмотреть, как падает снег на покрытые белой пеленой сад и
огород. И вдруг Линн увидела там Шайнера. Лошадь лежала на боку — темно-
серая масса на припорошенной снегом траве. И снег постепенно заносил его.
Линн сбежала вниз, рыдая, бросилась в объятиях Джека.
Тот никак не мог понять, что случилось.
— Что такое? В чем дело? — растерянно повторял Джек. Он никогда
прежде не видел, чтобы его дочка так горько плакала.
— Ты ушиблась? Или тебе приснился страшный сон?
— Это Шайнер! Шайнер! — плакала она, прижимаясь к нему. —
Шайнер умер! Он там, лежит на снегу!
Джек подошел к окну, взяв дочку на руки. — Нет, только не он! Не наш
старичок Шайнер!
Но Линн оказалась права. Голова мертвой лошади была откинута назад, пасть
открыта.
— Бедный старичок, — грустно сказал Джек. — Бедный старенький
Шайнер. Да, он умер. Мы только вчера говорили о нем, он прожил долгую жизнь!
Девочка не ела целый день, бродила, как потерянная, сторонилась родителей.
Когда Джек взял ее на улицу, чтобы попрощаться с Шайнером, она хотела смести
с него снег, чтобы отец попробовал оживить лошадь.
Вечером перед сном она все еще плакала, и даже Ненна потеряла терпение.
— Поднимись к ней, — попросила она Джека. — Я никак не могу
ее успокоить. Она не засыпает. И если не перестанет рыдать, то просто
заболеет.
Джек поднялся наверх и присел у кроватки Линн. У нее было бледное,
измученное личико.
— Почему умер Шайнер?
— Он умер потому, что был уже старенький. Он устал от работы и ослаб, и
поэтому ему захотелось надолго заснуть. Ты ведь не обижаешься, что он спит?
— А когда он проснется?
— Мне кажется, он будет спать очень долго. Но если потом когда-нибудь
проснется, то это уже будет другая лошадь.
— Мама сказала, что он теперь на небесах.
— Правильно, на небесах, — подтвердил Джек. — И там останется
даже тогда, когда проснется. У него снова будут хорошие зубы, и каждое утро
и вечер он станет получать по целому ведру овса.
Но Линн не могла понять, почему старенький Шайнер умер на снегу.
— Зачем он вышел на улицу?
— Я не знаю. Может, он решил, что ему лучше умереть на свежем воздухе.
Его не устраивал навес, который я соорудил для него. Ему только нравилось
чесаться об его столбы. Шайнер всегда любил бродить под открытым небом между
деревьями — зимой или летом, в дождь или когда светило солнце.
Джеку не удалось успокоить ребенка, но пока он тихонько разговаривал с ней,
глаза ее начали закрываться, и она заснула.
Утром он принес корзинку с семью маленькими цыплятами и поставил ее в тепло
у камина. Когда Линн спустилась вниз, ее внимание сразу же привлек их писк.
Днем Ненна увела ее на чай к Эми Гонлет, чтобы девочка не видела, как
заберут Шайнера. На следующий день они ходили с тетушкой Филиппой посмотреть
телят на ферме Споутс Холл.
Время излечило ее. Ребенку было всего три с половиной года. Ей предстояло
еще многое увидеть и сделать. Горе с Шайнером отступило в прошлое и осталось
где-то позади.
Весной 1900 года, когда в газетах много писали о войне в Южной Африке,
работники приходили к Джеку, чтобы обсудить с ним текущие события.
Они постоянно спрашивали, ожидая, что он знает ответы на все их вопросы.
— Здесь речь идет о Моддер Ривер, — говорил Питер Льюппитт — Где
находится эта река?
— Понятия не имею. Я там никогда не был, как и ты!
— Ты же вроде там был в тысяча восемьсот восемьдесят первом году, не
так ли?
— Это огромная страна, — ответил ему Джек.
— Мне кажется, что ты только зря тратил время, когда там
оказался, — заметил Джо Стреттон, — дела настолько плохи, что нам
наверняка там придется все начинать сначала.
— Почему ты, когда был там, не прикончил раз и навсегда этих
буров? — спросил его Оливер Лейси. — Мне кажется, что вы их там
оставили, чтобы они размножались!
— Это они почти покончили с нами, а не мы с ними.
— Ну мы же не проиграли войну, правда?
— Однако мы ее и не выиграли! Это точно!
— Сколько человек ты убил? — спросил его Перси Рагг.
— Ни одного, — таков был ответ Джека.
— Что, ты не убил ни одного бура? Ты же так метко стреляешь!
— Нет и нет. Я даже не убил ни одного бурского кролика.
— Клянусь, я бы прикончил хотя бы парочку, если бы оказался там, —
сказал Харви Стреттон, сверкая глазами.
— Ты-ы-ы, — насмешливо заметил его отец, — им не нужны
недомерки вроде тебя.
— Я все равно отправляюсь туда, как только мне исполнится девятнадцать
лет!
— Дурачок, к тому времени уже все закончится. Еще месяц, и мы
расправимся с бурами.
— Ты тоже так считаешь, Джек? — спросил его Харви.
— Не знаю. Малыш, ты лучше напиши лорду Робертсу и спроси его об этом.
В июне в Ниддап приехали вербовщики и часа два агитировали, пытаясь
завербовать волонтеров. Харви сказал, что ему девятнадцать лет, и его взяли
на военную службу. Вместе с ним записались еще девять парней из Ниддапа.
Спустя несколько недель Харви уже расхаживал в форме, хвалясь перед отцом и
остальными работниками.
— Вот это шляпа, — сказал Джонатан Кирби, барабаня пальцами по
плоской шляпе Харви, которая была без полей.
— Но она же не защитит твою морду от солнца, не правда ли?
— Что это за полоски на брюках? — приставал к нему Питер
Льюппитт. — Чтобы бурам было легче приметить тебя?
— Там мне выдадут тропический шлем, — ответил ему Харви, — и
униформу цвета хаки с обмотками.
— Я надеюсь, они не забудут вручить тебе ружье, — заметил его
отец. — Не надейся получить мое старое ружье, чтобы забрать с собой на
войну. Даже и не мечтай об этом.
— В воскресенье я отправляюсь в казармы, а в понедельник утром у нас
начнется обучение.
— Лево-право, лево-право, лево-право, лево! — вдруг завопил Перси
Рагг. — Смиррна! На пер-второй рассчитайсь!!
— Я бы ни за что не записался! — сказал Вилл Гонлет, — только
подумай, ты ведь покинул своего папашу и младших братьев!
— Ха! — сказал Стреттон, хлопая Харви по плечу. — Кто-то все
равно должен идти воевать, не так ли? Только вот я думаю, что он там
выдержит не более пяти минут. Может, хотя бы это немного собьет с него
спесь!
Харви уехал из Ниддапа вместе с остальными девятью волонтерами, а его место
на ферме занял его младший тринадцатилетний брат Эрнст.
— Пока не вернется Харви, я никуда не уйду отсюда, — заявил Эрнст
— Тогда уж ему придется попотеть под моим началом. Вот так!
Телята, родившиеся в этом году на ферме, получили кличку Ледисмит и
Бломфонтейн.
— И это еще не все, — сказал Джек Ненне. — Питер Льюппитт
назвал своего новорожденного сына Кимберли!
— У них родился еще один сын? — спросила Ненна. — У них же
уже есть трое сыновей? Почему у Льюппиттов столько сыновей?
— Ну, так случилось, — ответил Джек. — Все ведь
предопределено судьбой.
Он разозлился на себя за свои слова. Ему следовало бы помолчать. Ненна очень
страдала из-за того, что до сих пор у них не было сыновей, а ей очень
хотелось их иметь. В последнее время у нее вообще было какое-то странное
настроение. Она старалась убедить себя, что снова беременна, а когда было
ясно, что она ошибается, начинала нервничать и становилась мрачной. И тогда
даже Джеку не удавалось выжать из нее хотя бы несколько слов.
— Разве ты не хочешь сына? — как-то спросила она. — Конечно,
хочешь. Это совершенно естественно! Все мужчины хотят сыновей!
— Я счастлив тем, что у меня есть.
— А я решила, что у нас будет еще и сын, и добьюсь этого. Я твердо
решила родить сына.
— Ты что, разговаривала с Эми Гонлет? Слушала ее россказни и сплетни
старых бабок?
— Почему бы нет? У нее одиннадцать детей, не так ли?
— Это потому, что старик Вилл — пастух. У пастухов всегда много детей.
Они привыкли управляться со стадом. Ясно?
— Я серьезно говорю, — продолжала Ненна, — нечего тебе
подшучивать надо мной.
— Что на этот раз предлагает Эми? Пляски под луной? Или стаканчик вина
из одуванчиков перед сном?
Хотя он и дразнил Ненну, но что-то его начинало беспокоить. Джек тоже был
суеверным и иногда считал, что нельзя требовать слишком многого от судьбы,
это может когда-то обернуться и против тебя.
— У нас все в порядке, — сказал он Ненне. — Меня не волнует,
что у нас нет сына, и тебе следует тоже успокоиться.
Но Ненна только поглядывала на него лукаво, словно сумела припасти для него
сюрприз. Она была так молода и здорова. Доктор Спрей сказал ей, что у нее
много сил.
Казалось несправедливым то, что за четыре с половиной года их брака она
родила только одного ребенка. И Ненна твердо решила исправить эту
несправедливость.
Когда наступило время жатвы, цыгане, как всегда, раскинули табор в березовой
роще за главным домом, Ненна ходила туда каждый день и разговаривала с
миссис Зиллери Босвелл.
— Сколько вешалок для одежды ты купила у них в обмен на их
настойки? — спрашивал Джек. — Мне кажется, что этих настоек
хватило бы на всех жителей Ниддапа.
Когда он был с Филиппой в Хоум Филде, проверяя, когда можно будет начать
жать пшеницу, один из цыган проскакал мимо них на пегой лошади.
— Ей не следует туда ходить, — сказала Филиппа. — Нельзя,
чтобы они чувствовали себя на равных с нами. Ты — ее муж и должен запретить
эти походы!
— Я не могу ей ничего запрещать, — ответил Джек смеясь, — я
предпочитаю спокойную жизнь.
Но вскоре ему пришлось изменить свое мнение.
Заканчивалась жатва. Работники собрались на одном из участков Мерихоупа и
завершали обработку последних тридцати акров смеси ячменя и овса. Все
работали допоздна, желая закончить работу до дождя — на небе появились
темные облака, и мог разразиться дождь. Уже стемнело, когда Джек шел домой
по скошенному полю. Он заметил красные всполохи, где-то позади главного
дома.
Развернувшись, он вошел в березовую рощу. Посредине расчищенной поляны он
увидел, что горит цыганская кибитка. Дым и пламя из-под крыши вырывались так
высоко, что почти достигали верхушек деревьев. Доски полыхали, краска
пожухла и растрескалась. Огромные красные искры рассыпались во все стороны.
Цыгане стояли и мрачно смотрели на пламя. Джек увидел, как один из них вышел
вперед и швырнул в пламя уздечку, седло и сбрую.
— Кто умер? — спросил Джек у миссис Зиллери Босвелл.
— Старик Зананиа, — отв
...Закладка в соц.сетях
