Жанр: Любовные романы
Джек Мерсибрайт
...шумом взмывали в темноту.
Как-то в субботу, вернувшись, с работы и заглянув в сарай, он обнаружил там
большую кучу свежей соломы, шесты, бечевку, ивовые прутья, крючья. Когда он
умывался во дворе, недоумевая, откуда все это могло взяться, появился Джо
Стреттон.
— Это от меня, — сказал он, — в возмещение того, что я сжег в
прошлое воскресенье.
— Здесь соломы вдвое больше, чем сгорело.
— Правда? Ну и что? У меня родственник занимается торговлей.
Он старался не смотреть Джеку в глаза. И вместо этого устремил взгляд на
крышу, на которой уже красовались новые рейки.
— Я хочу предложить тебе свою помощь, — сказал он, — только я
не большой умелец по части строительства крыш.
— Как чувствует себя жена? — спросил Джек.
— Она умерла, — ответил Стреттон. — Вчера утром, около
девяти. Я думал, ты слышал.
— Я не знал. Мужчины обычно предпочитают помалкивать. Прими мои
соболезнования.
— Она была неплохой женщиной, правда. Многие оказывались гораздо хуже
Люси. С ней однажды случилась беда — ее сбила повозка в Рейнборо, и после
этого ее часто мучили головные боли... А раньше она была мне доброй женой,
всегда.
Он замолчал.
— Похороны во вторник утром, — произнес он. — Отпевание будет
в Ниддапской церкви, в одиннадцать. Может, ты придешь?
— А, — ответил Джек, — конечно. Я буду.
Когда Стреттон ушел, Джек вернулся в сарай и притащил во двор пуки новой
соломы. Он начал сплетать ее в связки. Это была хорошая солома из пшеничных
колосьев, жесткая и гладкая — лучше не придумаешь.
Она прослужит двадцать или тридцать лет
, — подумал он. И, захватив
новые инструменты, полез по стремянке на крышу.
В конце марта Джек вместе с другими отправился вспахивать дальнее поле. За
его работой наблюдали с нескрываемым любопытством, поскольку ему, как
новичку, достался самый никудышный плуг: старый, тяжелый, громоздкий, нужно
было наваливаться на этот плуг всей грудью. Джо Стреттон тоже вышел в поле и
привел с собой старшего сына Харви — толстощекого двенадцатилетнего
мальчугана, который вызвался помогать отцу.
— Как твой плуг, Джек? — спросил Харви. — Или ты еще не
приноровился к нему?
— Вообще-то, сколько мне ни приходилось пахать, но с такой штукой я
сталкиваюсь впервые в жизни. Похоже, она сделана для мужчины с тремя руками,
каждая из которых толщиной с дерево.
— Наверное, он остался со времен всемирного потопа! — подхватил
Стреттон. — Как и весь хлам на этой ферме. И она еще хочет, чтобы мы на
этом работали!
— А почему бы тебе не попросить новый плуг, Джек? — предложил
Харви и подмигнул. — Ведь, кажется, вы с мисс Филиппой друзья. А заодно
намекни ей, что мне нужно освободиться на полдня, чтобы съездить на ярмарку
в Дэрри-Кросс.
— Я спрошу, можно ли тебе поехать вместе с ней в ее двуколке, поскольку
она сама собирается туда присмотреть нескольких телок.
— Ну уж нет! — воскликнул Харви. — По-моему, это твое место,
никак не мое.
В тот же день, когда Джек закончил пахать и повел своих лошадей обратно в
конюшню, он заметил, что Харви Стреттон в присутствии Эдди Берстона и двух
братьев Льюппиттов пытался передразнивать его. Парень хромал, дергаясь в
разные стороны и изображая, как Мерсибрайт сражается с неподатливым плугом.
Джек сделал вид, что ничего не заметил, и молча прошел, ведя за собой
Даймонда и Дарки. Но из конюшни вышел Джо Стреттон и так шлепнул парня, что
тот отлетел.
— Довольно, умник Дик! Отправляйся работать, пока я не поколотил
тебя! — и повернулся к Джеку. — В наше время нужно следить за
мальчишками. Дай им палец — они руку откусят!
Теперь, когда дни стали длиннее, Джек мог по вечерам дольше заниматься
ремонтом дома. Главную крышу он уже покрыл и начал чинить маленькое крыло,
где находились кухня и прачечная. Но иногда ему приходилось прерываться,
пока не появлялись деньги на покупку материала. Тогда Джек приступал к
отделке стен: соскребал старую глину и накладывал новое покрытие, успевая за
один раз обработать две или три панели.
В саду он повыдергивал болиголов, крапиву и высохшую траву, и сейчас там
бегали две свиньи, которые подъедали остатки сорняков. А среди фруктовых
деревьев в компании Шайнера разгуливали гусь с гусыней.
Однажды майским вечером мисс Филиппа, возвращаясь из Ниддапа, остановила
свою двуколку около его дома. Она часто тут проезжала, видела, что он
ремонтирует дом, и ни разу не сказала ни слова. Но сегодня она была явно не
в духе. Не выходя из двуколки, она громко окликнула Джека.
— Вам никогда не приходило в голову, что сначала нужно спросить у меня
разрешение, прежде чем распоряжаться моей собственностью?
— Я думал, что вы не преминете отчитать меня, если вам это не
понравится. Вы не раз видели, чем я занимаюсь.
— Может быть, проявите учтивость и попросите моего разрешения сейчас?
— Нет, только не я, потому что я не знаю, что такое учтивость.
Джек стоял на самом верху лестницы. В одной руке он держал ведро с влажной
глиной, а в другой — совок. Он слегка развернулся и посмотрел ей в лицо.
— Если вы сейчас прикажете мне бросить работу, я брошу, — сказал
он. — Если нет, то я продолжу.
— Где вы взяли этих хрюшек? — спросила она, уходя от ответа.
— Я их купил. Обоих за три шиллинга, у мистера Эллентона из Споутс
Холл. Там же я купил и гусей. Почему вы спрашиваете?
— Купили их? — удивилась она. — Таким же образом, как купили
коня, который бродит по моему саду?
— А, вот в чем дело? — воскликнул Джек. — Значит, вам
рассказали эту историю, не так ли?
— Утром я была на рынке в Вуборо и встретила там некоего мистера
Деннери из Астон Чармер, у которого вы работали. По его словам, вы забрали у
него коня за просто так, чтобы отомстить ему за то, что он уволил вас за
безделье.
— Деннери любит врать. Я заплатил десять фунтов за старую клячу, но
отдал деньги не ему, а девушке по имени Пегги Смит, которая из-за него
попала в щекотливую ситуацию. Он не упоминал кое-какие детали этого дела?
— Нет. Только от вас я слышу обвинения в его адрес.
— Все правильно, ответил Джек. — И теперь вам решать, кому верить.
— При случае я спрошу у мистера Эллентона, продал он вам этих свиней
или нет, потому что у меня нет особых оснований верить вам, Мерсибрайт.
— А вы вообще кому-нибудь верите? — спросил Джек. Но можете
отправляться наводить справки. По крайней мере, вам будет чем заняться.
Она стегнула пони и уехала. Джек вернулся к работе. Когда наутро он снова
увидел ее и общался с ней, как и в последующие дни, вопрос о свиньях не
поднимался. Без сомнения, она все проверила — уж такой она была, но
признаваться в этом не хотела.
На протяжении всего лета два-три раза в неделю по вечерам в дом приходила
Ненна, чтобы встретиться с Бевилом Эймсом, и нередко оба они, примостившись
на неказистой скамеечке, наблюдали, как Джек размешивал влажную глину в
деревянной бадье или строгал ореховые прутья.
— Думаю, я помешал вам, незаконно захватив ваши владения и присвоив
место ваших свиданий. Но вообще-то тут полно сараев, и вы могли бы
отправиться туда, если бы захотели остаться наедине.
— Ну и ну! — воскликнул Бевил. — Что это вы такое говорите,
мистер Мерсибрайт? Сарай — неподходящее место для такой благовоспитанной
девицы, как Ненна.
— Вы моя дуэнья, — сказала Ненна Джеку.
— Правда? Кто бы мог подумать?
— Вы так и не дорассказали нам историю о сражении у горы Махуба, —
заметил Бевил. — О вашем армейском друге-ирландце.
— А, да. Он упал перед железнодорожной стрелкой. Потерял обе ноги и
обварился паром. Он лежал в госпитале и молил, чтобы ему дали что-нибудь от
этой дикой боли, но врач сказал, что у них нет лекарств.
— Это была правда? — спросил Бевил.
— Черт возьми! Конечно, нет! Они ждали, что он вот-вот помрет. И не
собирались зря тратить на него лекарства.
— И вы залезли в их склады?
— Я попытался, но часовой выстрелил мне в колено.
— А что случилось с Педди?
— Он умер через три дня, в страшных муках.
— И вы были рядом с ним?
— Нет. Меня посадили за решетку, и там я провалялся со своей раной.
— А почему вы решили пойти в армию?
— Не мог найти работу — только поэтому. С тех пор, как закончил рыть
новый канал в Борридже. И Педди мне сказал:
Давай вступим в армию!
Так мы
отправились в Южную Африку.
— И вы не побывали ни в одном сражении?
— Ни разу, — признался Джек. — Когда меня выпустили из
тюрьмы, война кончилась.
— Ни за что не разрешу Бевилу идти в армию, — сказала
Ненна. — Мне не нравится, когда люди отправляются на войну убивать друг
друга.
— Ну вот еще! — воскликнул Бевил, хлопнув себя по коленке. —
Так я и думал!
— Нет! Не позволю! Тебя могут ранить! — обратилась она к Бевилу и
крепко ухватилась за его руку, словно боялась, что он уйдет прямо
сейчас. — Я никогда не позволю оставить меня! Никогда! Никогда! —
повторяла она.
Бевил наклонился и чмокнул ее в губы. Потом высвободил свою руку, поднялся
со скамейки и, вытащив часы из жилетного кармана, смущенно посмотрел на
циферблат.
— Мне пора, Нен, — со вздохом произнес он. — Я обещал отцу
сыграть с ним партию в шахматы, а старик так нуждается во мне. Но я провожу
тебя до фермы.
Они удалились под ручку, и Джек долго смотрел им вслед, думая о том, какая
же это странная парочка: их отношения напоминают неторопливый старинный
танец, в котором переминаются двое тихих послушных детей.
Тем же вечером, когда Джек отправился в
Лавровое дерево
что-нибудь выпить,
он застал там Бевила, который делал стойку на голове, а потом затянул песню
в десять куплетов под шумное одобрение местных крестьян и лодочников,
которые собирались здесь по пятницам. Джек со стаканом в руке вышел в сад,
опустился на скамью под деревом и стал смотреть на дальние холмы, которые
раскинулись на Другом берегу тихой реки, чернея на фоне яркого заката. Через
какое-то время к нему подсел Бевил.
— Уверен, что за свои грехи придется отвечать!
— Ты имеешь в виду партию в шахматы, которую я обещал отцу?
— Зачем ты врешь девушке?
— А! Зачем мы вообще врем женщинам! — воскликнул Бевил. —
Чтобы не причинять им страдания, разве не так? Думаете, было бы лучше, если
бы я ей прямо сказал, что предпочитаю отправиться сюда вместо того, чтобы
провести остаток вечера с ней? Мужчина должен быть свободен! Иначе он
превратится в комнатную собачонку. А женщины, да благослови их Господь, при
всей их любви способны задушить мужчину, не так ли? Разве другие мужчины
делают иначе? Может быть, я себя так веду оттого, что я — поэт?
— А в деревенском кабаке ты чувствуешь себя свободнее? И здешнее
общество помогает тебе осознать, что ты — поэт?
— Пожалуй, да, и лучшие мои строки рождаются здесь, когда я
пьян! — сказал Бевил. — Беда в том, что я их забываю, когда
трезвею.
Он замолчал и продолжал тихо сидеть, зажав в руках стакан с бренди. Ночь
выдалась теплой. Жужжали комары, и воздух пропитался запахами реки. За
дальними холмами еще виднелась желтая полоска заката, но над головой уже
сгустилась тьма, и ярко мерцали звезды.
— А вы когда-нибудь думаете о том, — произнес Бевил, откидываясь
назад и подняв глаза к небу, — что там — за далекими звездами?
— Иногда, — ответил Джек.
— И что вы видите, — спросил Бевил, — в своем воображении?
— Не знаю. Наверное, другие звезды и другую луну.
—
Другие звезды и другую луну...
— прошептал Бевил и произнес
нараспев:
Неведомые звезды, невиданную вселенную. И богов, более всемогущих, чем наши боги! Он внезапно выпрямился и посмотрел Джеку прямо в лицо.
— Но что за всем этим? Ведь и звезды где-нибудь кончаются! Что вы
видите за ними, на самой границе вселенной, когда лежите в постели и
остаетесь наедине с небом, на которое смотрите из окна?
— Если бы ты был работягой и трудился на ферме с рассвета до заката,
такие глупые вопросы не задавал бы. Оттого, что ты целыми днями сидишь в
душной конторе, тебе и не спится по ночам, мальчик мой.
— Неужели вам не страшно? — продолжал Бевил. — Неужели вы не
боитесь тех миров, которые простираются за звездами?
— Меня больше занимает то, что происходит в этом мире.
— А, понимаю, — произнес Бевил, поеживаясь. — Все то
страшное, что происходит на земле... рождение, боль, болезни, смерть...
неужели ничто вас не пугает?
— Все боятся смерти.
— А жизни вы тоже боитесь?
— Теперь я понимаю, почему ты пьешь! — воскликнул Джек. —
Тебя что-то мучает — вот в чем дело!
Бевил рассмеялся, но не так, как он всегда смеялся — бодро и весело. Сейчас
в его смехе было что-то жалкое. И Джек, глядя на тускнеющий горизонт, решил
оставить парня в покое, заметив, что его лицо покрыла необычная бледность и
в глазах застыл ужас маленького мальчика, который проснулся от ночного
кошмара.
— Иногда я чувствую, что во мне что-то меняется. Я словно бы толстею,
губы немеют и в то же время становятся влажными, а тело будто слеплено из
глины. Потом начинается холодный моросящий дождь, который проникает во все
мои клеточки, и я ощущаю огромное облегчение, какое бывает, когда понимаешь,
что все на самом деле хорошо и ужас позади.
Бевил рассматривал оставшуюся на дне своего стакана каплю бренди, которая
напоминала Круглую янтарную бусинку.
— Не кажется ли вам, что это ощущение сродни смерти? — спросил он.
— Если и так, это ощущение нельзя назвать самым плохим, — ответил
Джек. — Я был бы не против, чтобы дождь промочил меня насквозь, и
косточки мои перестали бы болеть.
— Иногда мне хочется, чтобы это поскорее случилось, и тогда мне уже
нечего будет, бояться. И не будет больше ни страха, ни боли, ни
отвращения... ни жалости к себе от того, что ты сам внушаешь отвращение
другим...
Бевил допил свой стакан и наклонился к Джеку.
— Я никогда не смогу жениться на Ненне. Я не готов лицом к лицу
встретиться с жизнью и заботиться о жене и детях.
— Но хорошая жена сама будет заботиться о тебе.
— О Боже! Но Ненна такой же ребенок, как я!
— Вместе вы станете сильнее, как связка прутьев, — возразил
Джек. — Я часто думаю, что женщины больше верят в жизнь, чем мы,
мужчины.
— Я совершенно замерз! — воскликнул Бевил и вскочил с места, надев
на себя, подобно старому пиджаку, привычную личину веселости. — Давайте
вернемся в компанию. Я слышу, что Анджелина заиграла на гармони. И когда они
вошли в
Лавровое дерево
, он добавил:
— Я не такой законченный лжец, как вы думаете. Я действительно вернулся
домой и сыграл с отцом в шахматы.
Двух братьев-пастухов из Браун Элмс звали Питером и Полем Льюппиттами.
Однажды утром Джек увидел, как они с изумлением разглядывали в хозяйском
загоне двух новых коров.
— Откуда взялись эти коровы? — спросил Питер Джека.
— Понятия не имею. Я их никогда раньше не видел.
— Значит, они появились этой ночью, вот и все. Наверное, мисс Филиппа
купила их в Хотчеме.
— Похоже, она не в себе, — сказал Поль. От трехногой табуретки
можно получить молока больше, чем от этих на восьми ногах.
— Потише, — прошептал Поль. — К нам идет хозяйка.
Из дома вышла мисс Филиппа, и пастухи отошли от коровника.
— Ну, Мерсибрайт, что вы думаете о моих новых приобретениях? —
спросила она.
— А почему бы вам не спросить об этом Питера и Поля? Они же
профессиональные пастухи?
— Я хочу, чтобы ответили вы. Можете дать мне прямой ответ?
— Ну, у чалой дряблый зад, и, боюсь, черная станет такой же. Конечно,
если они вам достались практически даром...
— Я заплатила за них восемнадцать гиней! Думаю, вы не скажете, что это
даром.
— Не скажу, — ответил он, — наоборот, при этом добавлю, что
скупиться нельзя: скупой платит дважды.
— Они с виду казались совершенно нормальными.
— Вам просто хотелось самостоятельно заключить сделку.
— Почему вы считаете, что они никуда не годятся? — раздраженно
спросила она.
— Ну почему же не годятся? — пожал плечами Джек. — На них
приятно посмотреть, и к тому же теперь создается впечатление, что в загоне
стало гораздо больше коров.
Через неделю, отправившись в двуколке на ярмарку в Ладден, мисс Филиппа
взяла с собой Джека. А потом, в июне, они вместе поехали на ярмарку в Дэрри-
Кросс. Позже — на ферму близ Боскотта, где продавали овец. В его обязанности
входило внимательно разглядывать живность в загонах, помечать в записной
книжке тех, кто ему понравился, и тихонько толкать Филиппу в бок, если он
замечал, что продавец завышает цену. И когда покупки были сделаны, она шла к
соседям пить чай с тминным кексом, а Джек тем временем утрясал дела с
агентом и искал гуртовщика.
— Этим займется Мерсибрайт! — говорила она нарочито громким
голосом продавцам. — Он действует от моего имени.
— Вам бы следовало взять с собой Питера Льюппитта, — сказал как-то
Джек, когда они возвращались домой из Дэрри-Кросс. — И Вилла Гонлета,
если вы в пятницу поедете в Боскотт.
— А вам не нравится бывать на ярмарках?
— Да нет — нравится, но Питер Льюппитт — ваш старший пастух, и мне
кажется, что он должен подбирать овец в свое стадо.
— Я им не доверяю. Я знаю их лучше, чем вы, и уверена, что они надуют
меня при первом удобном случае.
Некоторое время они ехали молча, мисс Филиппа сидела очень прямо, и
казалось, что ей слишком жарко в плотной черной юбке и в жакете, поскольку
день был довольно душный.
— А вам я доверяю, — вдруг сказала она и, словно не зная, куда
деваться от смущения, хлестнула кнутом по кустам ежевики, которые росли по
сторонам. — Чьи это изгороди? Они такие заросшие! Выходит, вся моя
работа по благоустройству фермы — насмарку!
За две июньские недели поля стали ярко-желтыми: это цвела дикая горчица, и в
ее длинных стеблях совершенно затерялись хилые колосья, которые только-
только начали пробиваться на свет Божий. Но вот горчица отцвела, на ее месте
зарозовел чертополох, и теплые июльские ветры обдавали своим дыханием буйные
травы, разнося вокруг терпкий запах миндаля.
— У меня сердце разрывается, — сказал Джо Стреттон, когда они с
Джеком косили травы. — С каждым годом здесь становится все хуже и хуже.
Во времена старика Гаффа это была самая лучшая ферма, и каждый акр земли был
вылизан. А что женщины понимают в фермерстве?
Сено было тощее, с большим количеством щавеля, поскольку за лугами никто не
следил.
— Весь год у нее тут пасутся коровы, и мисс Филиппа еще хочет, чтобы
сено с этих лугов было хорошим! — сказал Джонатан Кирби, который
подошел к месту привала, нацепив на вилы хиленький пучок сена. — Гляньте-
ка на это! Огородные пугала набивают кое-чем получше!
— А вы ей говорили, — спросил Джек, — про выпасы?
— Ха! А толку! — воскликнул Стреттон. — Это все равно, что
дуть на горчицу, чтобы не жгла. Она не считает нужным слушать таких, как мы.
На такой ферме должно работать двадцать человек, так и было при ее отце, и
каждый чувствовал себя на своем месте и любил с гордостью повторять, что он
из Браун Элмса.
В конце августа, в разгар жатвы, мисс Филиппа тоже вышла в поле вязать
снопы. Иногда появлялась и Ненна. И сестры работали бок о бок. Но вокруг них
всегда оставалось свободное пространство, поскольку крестьянки и их дети
предпочитали держаться от хозяев на расстоянии.
Сухой чертополох в снопах сильно кололся. Иногда женщины и дети вскрикивали
от боли и останавливались, чтобы вытащить острые колючки из ладоней и
пальцев.
Но мисс Филиппа всегда молчала и даже не вздрагивала, лишь кидала суровый
взгляд на Ненну, если та начинала ворчать. Она считала ниже своего
достоинства показывать всем свои страдания и пыталась делать вид, что
здешний чертополох не слишком-то и колется.
Пока шла уборка, мисс Филиппа трудилась с восхода до заката, готовая в любую
минуту броситься подбирать остатки колосьев, если в междурядьях, по которым
проходила жатка, оставался хотя бы дюйм нескошенной пшеницы. И бранилась,
когда дети принимались жевать зерна. Она по нескольку раз обходила одно и то
же поле, внимательно осматривая стога пшеницы, и казалось, что она
пересчитывает снопы.
— Но урожай от этого не станет больше, — сказал Оливер Лейси,
обращаясь к Джеку, — сколько бы она на нее ни глазела!
Когда последние вязанки ячменя увезли на гумно и спрятали под навесом, мисс
Филиппа распорядилась, чтобы обмолотили и взвесили первую партию пшеницы,
поскольку собралась в среду отвезти ее на ярмарку в Елланд.
— А, вот что ей надо! — воскликнул Джо Стреттон. — Шляться по
рынку и строить из себя первую леди-фермершу! Подумать только, с какой
гордостью она осматривает свои стога! Словно собрала самый богатый урожай по
эту сторону Ладдена!
Джек, зайдя в амбар после молотьбы, застал там мисс Филиппу в одиночестве и
увидел, как она, кусая губы от досады, пересчитывает кули.
— С какого это поля и сколько там собрано с одного акра? —
спросила она Джека.
— Эта партия — с поля Саут Вуд, а там получилось тринадцать-
четырнадцать бушелей.
— Мало, да?
— Очень мало. Кроме того, возможно, в зерне полно горчицы. Такая земля,
как в Саут Вуд, могла бы давать по сорок бушелей с акра, если к ней
приложить руку. Но вы сняли слишком мало пшеницы и дали разрастись горчице.
Не говоря уже о щавеле и чертополохе.
— Так это я дала разрастись горчице? Интересно, а за что я плачу своим
работникам, разве не за то, чтобы они пропалывали поля?
— А вы им приказывали?
— Не знаю. Не помню. Неужели я должна им напоминать о каждой мелочи?
Они ведь и сами могли сообразить, когда нужно было заняться прополкой!
Но жаркие, напряженные дни жатвы порядком утомили ее, и в голосе Филиппы уже
не чувствовалось прежней силы. Усталость и разочарование наполнили ее глаза
слезами. Ее измученный вид говорил о том, что она потерпела поражение.
— Что я должна сделать, чтобы земля давала урожай? Она стояла рядом с
кулем и пальцами, распухшими после многодневного труда в поле, перебирала
зерно.
— Когда отец привозил на рынок образцы пшеницы, его встречали с
распростертыми руками. А сейчас, подозреваю, все будут хихикать в рукав.
Она закрыла мешок и стряхнула с пальцев пыль. С мольбой в глазах она
посмотрела на Джека.
— Скажите, что я должна делать, и я это сделаю, — сказала она.
— Мне это не нравится, — кричал Стреттон. — Я тот, кто по
праву должен быть главным. Я дольше всех тут проработал. И если б я не был
твоим другом, Джек Мерсибрайт, я бы сейчас тебе так двинул, что ты бы
свалился с ног!
— Папа, ты собираешься драться? — подхватил Харви. — Давай
подержу твою куртку!
— Я и не думаю драться, дурачина. У нас обычная дружеская беседа. Иди
отсюда, а то получишь ремня!
— Мне платят столько же, сколько и тебе, — возразил Джек. —
Так почему ты вздумал называть меня главным?
— Ты вдвойне дурак, вот что я тебе скажу. Я не из тех, кто будет
работать управляющим
...Закладка в соц.сетях
