Жанр: Любовные романы
Клянусь, что исполню...
...рабеж. Я не желаю иметь с вами
никаких дел. Мне кажется, вам пора покинуть мой дом.
— Сядьте, герр Ротенберг.
Отец в изумлении уставился на Браунера.
— Я просил вас сесть, — повторил Браунер.
Отец медленно опустился в кресло.
Может быть, — думал он, —
сейчас выяснится, что это шутка и мы приступим к серьезным переговорам
.
— Вы все еще не осознаете всей серьезности своего положения, —
сказал Браунер.
— Осознаю.
— Нет, — продолжал Браунер. — Вы также не представляете себе,
какова степень моего влияния как в Германии, так и за ее пределами.
Отец молча смотрел на Браунера. Это совсем не было похоже на шутку. И стало
понятно, что самое страшное еще впереди.
— Макс Вилденбрук, ваш нью-йоркский друг, великодушно согласился помочь
вам получить необходимые бумаги на вас и вашу семью? Верно?
Имануил продолжал молчать. Мысли вихрем проносились у него в голове.
— Верно? — В первый раз голос Браунера прозвучал жестко,
угрожающе.
— Да, он это сделал.
— Вилденбрук не взял с вас денег за услугу, — продолжал
Браунер. — Но смазка нужных винтиков в системе обошлась ему в
кругленькую сумму, которую вы возместили. Так?
Отец говорил потом, что в этот момент ощутил настоящий страх. Страх, который
железными тисками сжал его сердце. Этот человек с его лощеной внешностью
представлял реальную опасность для него и его семьи. В этом не было никаких
сомнений.
Браунер подался вперед на стуле, приблизившись к нему.
— Теперь слушайте меня, и слушайте внимательно, потому что это ваш
последний шанс, герр Имануил Ротенберг. Вы слушаете?
— Я вас слушаю, — очень тихо проговорил отец.
— Те же самые связи, которые обеспечивают мне возможность благополучно
переправить вашу коллекцию в Нью-Йорк, можно с успехом использовать, чтобы
не позволить ни вам, ни вашей семье покинуть Германию.
Сердце моего отца часто забилось.
— Вы верите мне, Ротенберг? — В голосе Браунера не осталось
никаких намеков на вежливость. — Думаю, что да.
— Да. — Отец опустил голову.
— Хорошо, — сказал Браунер. — Очень хорошо. Я думаю, свежий
кофе сейчас как раз кстати. Не будет ли ваша жена столь любезна, чтобы это
устроить?
— Да. — Отец поднялся на ноги. Он чувствовал себя так, словно
постарел лет на десять. — Сейчас я ее попрошу.
— Спасибо. А потом мы можем начать серьезные переговоры. Если вы,
разумеется, согласны.
Отец оглянулся с порога.
— Я согласен, — медленно произнес он. — Конечно, я согласен.
К лету 1938 года пять тысяч евреев уехали из Германии и Австрии в Америку,
но в их числе не было ни одного члена нашей семьи. Мой отец, который прежде
был абсолютно уверен, что его положение, богатство и связи в любой момент
откроют перед нами все пути, теперь думал по-другому. Несмотря на
поручительство его старого друга Марка Вилденбрука, разрешение на въезд в
Америку по таинственным причинам так и не было получено. Все усилия
адвокатов, которых нанимал Марк, неизменно шли прахом.
Мы — папа, мама и я — хорошо знали, в чем дело, и только старались держать
наши страхи в секрете от Лили и Труди. Шантаж Браунера набирал силу. С
удручающей настойчивостью он опустошал наше хранилище, и теперь от костяка
взлелеянной отцом коллекции символистской живописи почти ничего не осталось.
Браунер сказал, что если папа передаст ему часть своих сокровищ, то он
добьется того, чтобы с течением времени нас выпустили из Германии. Но с тех
пор все изменилось. Браунер уже не заботился о том, чтобы держать у нас
перед носом морковку. Он просто нас запугивал. Он постоянно напоминал отцу,
что у него есть друзья в высших кругах и стоит ему только написать донос,
обвинив отца в чем угодно — от осквернения расы до тайного заговора, —
того мгновенно отправят в концентрационный лагерь Дахау, а скорее всего
расстреляют.
Это продолжалось три года.
— Что будет, когда у нас не останется ни одной картины? — спросил
я отца, когда мы гуляли по саду поздним вечером в сентябре.
— Кто знает? — тихо проговорил отец.
Он давно ничего не скрывал от меня. Мне уже исполнилось семнадцать. Я знал
не меньше родителей о растущей опасности, которой подвергались евреи в
Германии, а с марта этого года и в Австрии.
— Думаю, тогда Браунер уползет туда, откуда он выполз, и никогда больше
не появится, — спокойно произнес я, глядя в темноту.
— Наверное, — отозвался отец.
— А что будет, когда они отберут у нас дом и увидят, что вся коллекция
исчезла?
— Может, они все-таки оставят нас в доме?
— Не оставят, папа. Ты сам это знаешь. Каждый понимает, что со временем
они все отберут.
— Возможно.
Некоторое время мы шли молча, погруженные в свои мысли. Мы думали о том, что
свалилось на голову венским евреям чуть ли не на следующий день после
аншлюса Австрии. Они были лишены всех прав, их унижали и оскорбляли
нравственно и физически. Мы вспоминали поджог синагоги в Мюнхене. Это
случилось в июне, а в августе сгорела синагога в Нюрнберге. Аресты, которые
начались летом по всей Германии и все еще продолжались, медленно
расползающиеся зловещие слухи о судьбе арестованных.
— И что они с нами сделают после того, как вышвырнут из дома? —
заговорил я. Я все не мог оставить эту тему. — Когда они откроют
хранилище? О коллекции известно всем, они не смогут сделать вид, что ее
просто не существовало. — Я немного помолчал. — Что, если они
скажут, что мы вместе с Браунером их ограбили?
Отец потрепал меня по плечу.
— Не стоит заранее беспокоиться о том, что может никогда не
произойти, — с наигранной небрежностью проговорил он. — Когда он
получит все картины, мы станем ему не нужны. Он просто исчезнет.
Мы углублялись в сад. Утром садовник стриг газоны, и в воздухе стоял сладкий
запах свежескошенной травы.
— Дело в том, — через некоторое время сказал я, — что он
может рассматривать нас как свидетелей. Он ведь преступник, правда?
Иностранец, контрабандой вывозящий из нашей страны произведения искусства. А
мы знаем, что он это сделал.
— Не думаю, что это должно нас волновать, — неуверенно возразил
отец. — У Браунера полно друзей в высших сферах. Он только и делает,
что об этом говорит.
— А мама говорит, это просто-напросто означает, что он дал взятку одному-
другому из нацистских чиновников.
— А я говорю, нечего зря трепать себе нервы, — упрямо повторил
отец. — Когда он с нами покончит, придут наши бумаги и мы уедем.
Я застыл на месте:
— Ты веришь в то, что говоришь, папа? Отец размеренно шагал по дорожке.
— Я должен в это верить, — произнес он, не оглядываясь.
Конечно, папа в это не верил. Все мы знали, что его крошечная империя добра
и красоты безвозвратно разрушена. Он еще пытался с помощью своих связей,
количество которых сокращалось с каждым днем, найти способ — любой способ —
отправить за границу хотя бы маму, девочек и меня. Но я не думаю, что он
действительно верил в то, что сможет добиться успеха.
В гибели нашей семьи повинен человек по имени Георг Браунер.
6 ноября 1938 года молодой еврей родом из Ганновера, учившийся в Париже,
возмущенный известием о бесчеловечном обращении нацистов с его семьей,
проник в посольство Германии и застрелил немецкого чиновника.
Два дня спустя Георг Браунер в последний раз пришел в наш дом. Из немногих
картин, еще остававшихся в хранилище, он выбрал Годлера и Редона. В
предыдущие визиты Браунер всегда следовал определенному ритуалу, однако на
этот раз он явно очень спешил. Он разрешил мне помогать отцу и непрерывно
нас подгонял, не забывая, однако, напоминать, что холсты нужны ему в полной
сохранности. Мама стояла, сжав руки в кулаки, на верхней ступеньке лестницы,
ведущей в хранилище. Я думаю, все мы уже знали, что близок конец нашего
общения с Георгом Браунером. И хотя какая-то часть нашего существа,
несомненно, радовалась, что мы больше никогда его не увидим, другая часть
сознавала, что настоящая беда еще впереди.
— Несколько слов на прощанье, — сказал Браунер, когда мы поднялись
в холл.
— Разумеется, — отдуваясь, пробормотал отец. Он никак не мог
отдышаться. Обеспокоенная мама хотела взять у него из рук картину, но отец
был слишком горд, слишком упрям, чтобы позволить своей жене унижаться перед
вором.
— В маленькой гостиной, если вы не возражаете, — добавил Браунер.
Мама, гордо выпрямившись и высоко держа голову, ничем не выдавая тревожных
предчувствий, проводила его в комнату, где он всегда — в соответствии с тем
же бесконечно раздражавшим нас ритуалом — выпивал рюмку перед уходом. Его
голос при этом звучал так сердечно, словно он искренне верил, что его
присутствие доставляет хозяевам величайшее удовольствие.
— Вам шнапсу? — устало спросил отец.
— Нет, — ответил Браунер, когда я закрыл дверь. — Больше
никакого шнапса.
Мы ждали. Обычно Браунер сидел элегантно скрестив вытянутые ноги и
расслабившись, но на этот раз он остался стоять. Костюм на нем сидел по-
прежнему безупречно, ботинки по-прежнему сияли зеркальным блеском, но он
явно чувствовал себя не в своей тарелке.
— Сегодня я последний раз в этом доме, — начал Браунер. Он говорил
пониженным голосом, словно боялся, что наш разговор кто-то
подслушивает. — И я хочу сообщить вам важные новости. — Он сделал
паузу. — Вы, конечно, знаете об убийстве в Париже?
— Знаем, — угрюмо сказал отец.
— По своим каналам я выяснил, — так же негромко продолжал
Браунер, — что по всей Германии начнутся репрессии против евреев.
— И здесь, в Баден-Бадене? — быстро спросил я.
— И здесь. — Браунер обвел всех острым взглядом. — Мне
удалось получить гарантию вашей относительной неприкосновенности. Пока вы
остаетесь здесь, в своем доме, вам и вашей семье ничто не угрожает.
Наступило недолгое молчание. Отец был очень бледен.
— А что еще мы можем делать, кроме того, как сидеть в доме, герр
Браунер? — В голосе мамы звучала открытая неприязнь. — Ведь мы так
и не получили никаких документов на выезд.
Браунер вежливо склонил голову:
— Ваши бумаги, фрау Ротенберг, скоро прибудут.
— Вы уверены? — спросил я.
— Помнится, — вставила мама, — мы слышали эту фразу уже много
раз.
— Ситуация изменилась, — сказал ей Браунер, — потому что наше
общее дело закончено. Пришло время выполнить мою часть соглашения. Именно
это я и собираюсь сделать. Вы получите документы, и очень скоро.
— Это очень хорошая новость. — Имануил слегка приободрился.
— Если это правда, — вставил я.
— Антон, прошу тебя, — поморщился отец.
— Я понимаю недоверие вашего сына, — сказал Браунер, — но
уверяю вас, то, что я говорю, правда.
— А репрессии? — осторожно проговорил отец.
— Репрессии надвигаются. — Браунер сделал шаг к двери. —
Делайте, что я сказал, герр Ротенберг. Сидите с семьей дома, пока все не
кончится, и с вами ничего не случится. — Помолчав немного, он
продолжал: — Может быть, слегка попугают, но мне обещали, что только для
вида.
— Вы можете это гарантировать? — спросила его мама.
— Я могу сказать только, что мне это обещали, фрау Ротенберг, —
ответил Браунер. — И у меня нет причин сомневаться.
А моя мать сомневалась. После того как Браунер ушел, она сказала нам, что не
верит не единому его слову, — никаких виз и документов мы не получим,
никакая безопасность нам не гарантирована. Папа с ней спорил — слишком уж
честный вид был у Браунера. Подчеркивая, что ситуация изменилась, поскольку
в хранилище ничего не осталось, Браунер как бы сознавался в том, что
намеренно задерживал наш отъезд.
— Почему бы ему и не сознаться, ведь мы все равно не можем ничего
сделать? — с иронией сказала мама. — Разве можно верить вору?
— Ну а что бы ты хотела? — спросил ее отец.
— Оставь, — вяло отозвалась она. — Мы должны сидеть дома, как
он сказал, и ждать, и потом...
— Что потом?
— Потом мы узнаем правду.
Мы ждали остаток этого дня, и всю ночь, и весь следующий день. Это был день
рождения Лео Ландау, и я хотел навестить его — они жили в соседнем доме, но
папа не разрешил. Я ощущал беспокойство и раздражение. Лили принялась
спорить с родителями, а Труди разревелась. Мама мягко предложила ненадолго
зайти к Ландау всем вместе, но отец стоял на своем. И если инстинкт
предупреждал маму, что в случае беспорядков в квартале разумнее было бы
разделиться, то спорить с отцом она все равно не хотела.
Теперь я знаю, что в ночь на 9 ноября по всей Германии прокатилась волна
грабежей и насилия, жертвами которого стали многие евреи, но для нас эта
ночь началась спокойно, и наш дом, как и обещал Браунер, оставался
нетронутым.
Около одиннадцати, когда Мария, наша домоправительница, ушла к себе домой,
сестры уже спали, а мама собиралась ложиться, я вопросительно взглянул на
отца.
Как и накануне, после ухода Браунера, мы взяли двух наших догов и обошли
дом, проверили, все ли двери и окна как следует закрыты, все ли шторы
опущены.
Снаружи все казалось тихим и мирным. Потом мы легли спать.
Имануилу приснилось, что рядом с ним стоит его отец в прикрывающем плечи
кефи и камилавке на голове. Во сне он знал, что идет Иом Кипур, и некоторые,
погрузившись в молитву, раскачивались взад-вперед, но отец стоял прямо и
смотрел на Имануила, своего сына, и лицо у него было гордым, а глаза сияли.
— Вы скоро уйдете отсюда, — сказал он очень тихо, чтобы никто
больше его не слышал. — Ты, Хеди и дети, теперь вы можете прийти к нам.
— Но у нас нет бумаг, — сказал своему отцу Имануил.
И отец ему улыбнулся.
— Бумаги вам не понадобятся, — проговорил он, сжимая плечо сына
сильной рукой. — Твоя мать будет так рада снова тебя увидеть.
Он проснулся от холода. Правый висок ощущал леденящий холод.
Он открыл глаза. Он лежал на боку, Хеди прижималась к нему теплым телом, ее
левая рука лежала у него на плече. Мгновение он думал, что холод в виске ему
тоже приснился, но холод не исчезал.
Холод стали.
Имануил моргнул. За спиной он услышал движение и наконец понял, что правый
висок ему холодит дуло револьвера.
Он начал молиться.
Боже милосердный, не дай ей проснуться
. Он услышал только два слова: —
Умри, еврей.
Имануил увидел, что веки Хеди вздрогнули, она пошевелилась, и он быстро
обнял ее правой рукой.
Господи, прошу тебя, спаси наших детей
.
Я ничего не слышал. Наши собаки молчали, прежде всего замолчать заставили
их. Я не слышал ни выстрелов, ни плеска бензина, ни чирканья спички.
Лили, Труди и я крепко спали, когда убивали наших родителей, когда поджигали
дом. Гретель Ландау, мать Лео, проснулась в начале второго, увидела пламя за
окном и разбудила мужа. Самуил набросил халат и босой побежал по газону к
нашему дому, выкрикивая наши имена. От его крика я проснулся и, задыхаясь от
дыма, бросился сначала к дверям спальни. Огонь загнал меня обратно, тогда я
подбежал к окну и в ужасе и растерянности смотрел, как Самуил Ландау
приставляет к дому лестницу. Потом он помог мне спуститься.
На следующее утро, 10 ноября, я узнал, что всех мужчин-евреев заставили
промаршировать по улицам к синагоге, читая вслух отрывки из
Майн Кампф
.
Среди них не было ни Самуила, ни меня, потому что нас уже везли в недавно
открывшийся концентрационный лагерь Бухенвальд.
Я видел, как огонь пожирает мой дом, тела моих родителей и сестер вместе с
жалкими остатками некогда замечательной отцовской коллекции. Я уверен, что
никто не проводил ни посмертного вскрытия, ни расследования.
И никто не задавал никаких вопросов человеку по имени Георг Браунер.
Прошло два месяца с тех пор, как нас сюда привезли. Я знаю, что я очень
болен. Они разлучили нас с Самуилом. Я могу только молиться о том, чтобы ему
было лучше, чем мне. Я ничего не ел целую неделю, я кашляю кровью. Я думаю,
что дым повредил мне легкие, потому я и не могу сопротивляться болезни.
Этот блокнот я нашел в первый день пребывания в лагере. Он был покрыт слоем
жидкой глины. Я наступил на него, иначе бы не заметил. Бумага здесь на вес
золота. Я как мог изложил нашу историю, потом тщательно спрятал блокнот.
Прежде чем моя жизнь оборвется, я хотел бы рассказать правду кому-нибудь
более сильному, чем я.
Мне хотелось бы, чтобы люди на воле узнали правду.
Это моя последняя надежда.
Дочитав, она несколько минут сидела неподвижно, потом нашла в себе силы
нажать на кнопку. Она попросила служителя передать Джерри Розенкранцу, чтобы
он ее не ждал. Дверь снова закрылась, и Оливия начала читать вторую часть
письма Пола Остермана.
Это правда, что из всей семьи в живых не осталось никого. Антон Ротенберг
умер два месяца спустя после гибели остальных в Бухенвальде. Но он прожил
достаточно, чтобы записать все, что случилось с его семьей, и передать
блокнот товарищу по концлагерю. Он и передал мне блокнот осенью 1952 года в
пьяную ночь в баре одного амстердамского отеля.
Мы оба были иностранцами, оба занимались бизнесом и путешествовали в
одиночку, и оба были евреями. Как я уже говорил раньше, в начале моего
письма, я знал — все мы знали — множество ужасных историй об этих мрачных
годах, но именно эта так подействовала на мое воображение и так глубоко
уязвила душу, что я сразу понял: я не смогу забыть этого до конца своей
жизни.
Во мне проснулось яростное желание установить подлинную личность Георга
Браунера и страстная жажда справедливости. Первое было достаточно легко
достижимо. Браунер думал, что, организовав убийство Ротенбергов, главных
свидетелей его преступлений, он навсегда обезопасит себя. Но исчезновение
великих произведений искусства трудно скрыть. Официальные источники
сообщили, что частная коллекция Имануила Ротенберга превратилась в пепел в
ночь на 9 ноября. Но Георг Браунер слишком гордился своими картинами, в этом
он был похож на Ротенберга.
Я подумал, что если ждать достаточно долго, то хотя бы ряд картин выплывет
на свет. Я нанимал людей, которые должны были наблюдать за крупными мировыми
центрами искусства, просматривать каталоги аукционов и выставок живописи.
Однажды, в начале 1956 года, мне показалось, что я напал на след. Мне
сообщили, что один из Годлеров Имануила Ротенберга подарен цюрихскому
художественному музею. Но это оказалась картина, добравшаяся до Макса
Вилденбрука. Кое-что из коллекции он все-таки получил. Еще одну картину Макс
Вилденбрук после войны продал Вам, мистер Сегал.
А потом — ни следа, ни малейшей зацепки целых пять лет. Наконец я увидел в
Геральд Трибун
сообщение о том, что картина Поля Гогена, долго
находившаяся в частной коллекции, выставлена в Музее изящных искусств в
Бостоне. И тогда, еще до того, как прочел название картины (La Revuese —
Мечтательница
), я вдруг почувствовал почти полную уверенность, что наконец
я на правильном пути.
Я полетел в Бостон, пошел прямо в музей, ощущая страстное желание увидеть
картину своими глазами. Мне казалось, что, если я хотя бы просто постою
рядом с картиной, принадлежавшей Имануилу Ротенбергу, я исполню часть своего
долга перед этим человеком. Я ожидал, что это лишь самое начало, что имени
владельца я пока не узнаю, но маленькая полированная табличка открыла мне
все.
Поль Гоген. La Revuese
.
Из коллекции Хуана Луиса Ариаса
.
Это было поистине великое произведение искусства. Глядя на картину, я понял,
какое непреодолимое желание владеть ею может испытывать человек. Но как
можно дойти до того, чтобы ради обладания ею уничтожить целую семью, я
понять не мог и никогда не смогу.
В маленькой запертой комнатке в подвалах
Британия Сейф Депозит
Оливия
откинулась на спинку стула и закрыла глаза.
Перед ее мысленным взором стояла картина Гогена — точно такая, какой она
видела ее в гостиной особняка Ариасов той странной весной 1989 года. Она
помнила, как смотрела на полотно, а вокруг нее суетились Луиза и Дейзи. Она
помнила, как представила себе, с каким всепоглощающим восторгом смотрел бы
на эту картину ее отец.
Она открыла глаза, склонилась над столом и стала читать дальше.
Я задержался в Бостоне, чтобы собрать информацию о семье Ариасов. Они жили
в Ньюпорте, Род-Айленд. Раздобыть сведения о них оказалось нетрудно,
достаточно было просто открыть биографический справочник.
Хуан Луис Ариас и его младший брат Карлос Мигель принадлежали к второму
поколению семьи, имевшему американское гражданство. Хуан Луис старший
эмигрировал в Америку из Бильбао после Первой мировой. Ариасы были родовитым
и богатым семейством, издавна занимались кораблестроением и гордились как
своим происхождением, так и значительными успехами, которых они добились в
Америке, продолжая фамильное дело.
Сначала я решил нанять частного детектива, чтобы раздобыть достоверную
информацию о Хуане Луисе втором, и в особенности о его коллекции
произведений искусства, но в конце концов мне удалось найти женщину из
окружения Ариасов, согласившуюся за определенную сумму мне помочь.
Предоставленные ею сведения оказались довольно отрывочными, но, безусловно,
свидетельствовали о его виновности. Как большинство гордых, самолюбивых
людей, Ариас — теперь вдовец с единственным сыном — не мог смириться с
необходимостью всю жизнь скрывать свою коллекцию. Он так страстно стремился
завладеть этими картинами, что теперь столь же страстно стремился выставить
свои сокровища на всеобщее обозрение. До 1960 года мне не удавалось
обнаружить ни одного упоминания о частной коллекции Хуана Луиса Ариаса, но
потом сообщения о ней стали появляться на страницах специализированных
журналов, газет и каталогов. Моя осведомительница сообщала подробности, из
которых становилось ясно, что Хуан Луис Ариас владеет двадцатью семью
картинами, некогда принадлежавшими Имануилу Ротенбергу.
На некоторое время я вернулся к себе домой в Филадельфию, чтобы морально
подготовиться к встрече с Георгом Браунером. Я провел много бессонных ночей,
потому что мне вдруг стало страшно. Я был бизнесменом, обычным американским
евреем, владельцем небольшой фирмы, у меня были жена и сын. И я все время
спрашивал себя, как я смогу противопоставить себя человеку, обладающему
огромным состоянием и влиянием, обвинив его в связях с нацистами, воровстве
и убийстве.
За эти восемь лет мне не раз приходила в голову мысль, что разумнее было бы
передать это дело в венский Центр или опытным израильским охотникам за
нацистами, но я не мог этого сделать. Имануил Ротенберг и его близкие каким-
то непостижимым образом стали как бы моей семьей. Я должен был сам выполнить
свой долг перед ними. В сущности, я был одержим этой мыслью.
Три месяца я продолжал жить привычной жизнью, занимался делами, старался
поддерживать нормальные отношения с женой (которая, несомненно, о чем-то
догадывалась, но, слава богу, не видела всей глубины моей одержимости) и
сыном.
А потом я вернулся в Бостон, где сразу же узнал, что я опоздал.
Хуан Луис Ариас второй умер
.
Оливия охнула, почувствовав боль. Ногти правой руки так глубоко вонзились в
ладонь, что из-под них выступила кровь.
Она встала, едва не опрокинув стул, но вовремя его подхватила. Ее дыхание
было частым и прерывистым, сердце билось так, словно она только что бежала,
ее бросало то в жар, то в холод. Снова мелькнула мысль о Джимми, но она
отбросила ее прочь. Перед ее мысленным взором стоял отец. Ее нежный,
заботливый отец, истинный ценитель красоты и филантроп. Если она, спустя
столько лет, когда уже сменилось два поколения, испытывает такой ужас,
отвращение и гнев, то что должен был испытывать Артур Сегал?
Оливия придвинула стул к столу, снова села. Осталось лишь несколько
непрочитанных страниц.
Я...
Закладка в соц.сетях
