Жанр: Любовные романы
Клянусь, что исполню...
...час я почувствовала,
как крепко мы связаны друг с другом.
— Это неудивительно, — сказал Джим, — если принять во
внимание обстоятельства.
— Ты имеешь в виду несчастье? — спросила Энни. Оливия помотала
головой:
— Я думаю, мы просто осознали, что никто в целом свете не сможет лучше
нас самих понять, через что нам пришлось пройти. Эта катастрофа изменила
наши жизни, и мы тоже изменились.
— Я понимаю, о чем ты говоришь, — согласился Джим. — Когда мы
сегодня стояли на Дьюксфилд-Фелл, я ощутил... Я говорю правду, я
действительно почувствовал, что каждая из вас думает. Я не имею в виду, что
я читал ваши мысли, просто... — Он пожал плечами, не в силах найти
нужные слова.
— Мне кажется, я тоже понимаю, — робко проговорила Энни. —
Хотя было бы неправдой сказать, что я чувствовала это там, наверху. Я была
слишком поглощена своим горем и на вас почти не обращала внимания.
— Мы все были поглощены своим горем, — сказала Оливия. —
Именно поэтому мне и захотелось на время остаться одной. — Она немного
помолчала. — Но я все равно знала, что вы близко, и мне от этого было
легче.
Некоторое время все молчали.
— Как вы думаете, мы действительно будем часто писать друг
другу? — наконец заговорил Джим. — Я имею в виду, ведь у нас у
всех будет новая жизнь... Я не говорю, что мы не захотим писать или видеть
друг друга, просто...
— Просто ты реалист, — подсказала Энни.
— Не важно, будем ли мы писать друг другу письма, — сказала
Оливия. — Важно, чтобы сохранялась какая-то связь. Например, я охотнее
берусь за телефонную трубку, чем за ручку, или я могу посылать телеграммы.
— Хорошая мысль, — поддержал ее Джим.
— И Ливви права насчет того, что у нас есть возможность ездить друг к
другу в гости, — добавила Энни.
Оливия отпила еще глоток, поставила рюмку.
— И все-таки это не главное, — с расстановкой, задумчиво
проговорила она.
— А что же главное? — спросила Энни.
— Когда-нибудь, просто по закону вероятности, с каждым из нас может
снова случиться беда, и нам будет нужна помощь. — Оливия встала. Если в
ее крови еще играла смесь вина с коньяком, то голова работала на удивление
ясно. — Я считаю, что мы должны принести клятву. Мы всегда придем на
помощь друг другу, где бы мы ни были, что бы с нами ни стало.
Энни глубоко вздохнула.
— Да, — проговорила она. — Мне бы этого очень хотелось.
— Джим? — Оливия вопросительно взглянула на него.
— Конечно. — Он тепло улыбнулся в ответ. — Ты хочешь, чтобы
мы поклялись поддерживать связь и делать друг для друга все, что в наших
силах?
— Нет. — Оливия покачала головой. — Не просто
делать все,
что в наших силах
. Люди часто произносят эту фразу просто из вежливости, не
вкладывая в нее никакого смысла. Я говорю о настоящей нерушимой клятве. Если
кто-нибудь из нас окажется в беде, остальные бросят все и придут на помощь.
Энни тоже встала.
— Как семья?
— Именно как семья. — Джим поднялся на ноги. — Как поступили
бы наши родители, если бы мы в них нуждались.
— In loco parentis, — улыбнулась Энни. — Моему отцу это
понравилось бы.
— Им всем понравилось бы, — тихо проговорила Оливия. Она ощущала
тепло, которое не имело никакого отношения к действию алкоголя, она
чувствовала, как в ней пробуждаются новые силы и надежды.
— Надо выпить за наш союз, — сказал Джим. Они разыскали рюмки, встали рядом и подняли их.
— За то, чтобы мы всегда были рядом друг с другом в нужную
минуту, — произнес Джим.
— Что бы ни случилось, — добавила Энни.
— Наперекор судьбе, — сказала Оливия и осушила рюмку.
В течение следующих десяти лет, пока они взрослели, работали, жили
собственной жизнью, друзья обменивались письмами, телефонными звонками и
встречались лишь изредка. Например, они воссоединились в 1981 году в
Лондоне, когда Энни выходила замуж за банкира по имени Эдвард Томас, а на
следующий год Энни и Джим поехали в Нью-Йорк, где жила Оливия, чтобы
отпраздновать ее помолвку. Спустя пять месяцев им пришлось выразить ей
сочувствие по поводу расторжения помолвки. Правда, оказалось, что ни в каком
сочувствии она не нуждается, а, напротив, рассматривает происшедшее как
счастливое избавление. В 1985-м — к тому времени и Оливия, и Джим уже
побывали на крестинах троих детей Энни — они собрались вместе в Бостоне по
случаю женитьбы Джима на Кэролайн Бомон, восходящей звезде в мире рекламы. А
4 июля 1986-го они снова совершили восхождение на Дьюксфилд-Фелл. Это была
десятая годовщина смерти их родителей.
Ни одно из этих воссоединений — даже последнее — не подпадало под категорию
спешить на помощь
. В течение этих десяти лет они были достаточно
счастливы, чтобы не нуждаться в помощи. Первый сигнал бедствия пришел от
Энни.
3
К весне 1987 года у каждого из троих друзей сложилась собственная жизнь. Их
разделяли тысячи миль. Оливия — одинокая, свободная как птица — была
известным лингвистом, много путешествовала, жила в Швейцарии и возглавляла
Сегал Транслейшн Эйдженси
, большую фирму, занимавшуюся переводами. Джим —
добродушный, мягкий, покладистый Джим — жил в Бостоне, менее чем в
шестидесяти милях от фамильного дома Ариасов на Род-Айленде, занимаясь тем,
что он любил и в чем преуспевал. Он держал рекламное агентство на правах
партнерства со своей далеко не мягкой и не добродушной женой, Кэри Бомон-
Ариас. А Энни, жена английского банкира Эдварда Томаса, который был старше
ее на пятнадцать лет, вела не раз описываемую в роликах пресловутую
английскую жизнь. Муж, трое детей и дом в Оксфордшире.
Призыв Энни о помощи пришел в две минуты одиннадцатого утра по европейскому
времени. Оливия как раз уже собиралась уходить из своего офиса на встречу с
представителями фармацевтической фирмы. В Англии было еще только девять
утра, и, когда Оливия услышала голос Энни, она удивилась. Та всегда была
слишком занята, чтобы звонить днем.
— Ливви? — В голосе Энни явственно звучало напряжение.
— Привет, Энни! Что-нибудь случилось? — Оливия положила на стол
кейс и стала совать в него бумаги.
— Ничего. — Энни помолчала. — Вернее, все.
— Скажи толком.
— Не могу. Не по телефону.
— Телефон — это все, что у нас сейчас есть, Энни. — Оливия
перестала складывать бумаги и села, прислонившись спиной к краю письменного
стола. — Что произошло? Ты здорова? Дети в порядке?
— Дети в порядке. — Энни снова замолчала. — Пока.
— Что ты имеешь в виду? — Оливия взглянула на часы. — Энни,
ты ведь позвонила, чтобы сказать мне что-то важное.
— Да.
Оливия ждала целых три секунды. Это было для нее довольно много, так как она
никогда не отличалась терпением.
— Энни, ради бога, скажи мне, что случилось.
— Ливви, мне нужна твоя помощь, — еле слышно ответила Энни. —
Я знаю, что ты ужасно занята, но я все вспоминаю, что мы обещали друг другу
в семьдесят шестом году...
По спине Оливии пробежал холодок. Если Энни напоминает ей о данной клятве,
значит, ее дела совсем плохи.
— А ты помнишь, Ливви?
— Конечно, помню.
Она помнила так ясно, словно все это происходило вчера: они трое в гостинице
неподалеку от Дьюксфилд-Фелл, они пьют коньяк и решают, как им жить дальше.
А вот и клятва: если кто-то из нас окажется в беде, остальные бросят все и
придут на помощь. Так было.
— Мне больше не к кому обратиться. Извини.
— Не будь идиоткой. Именно в этом и есть смысл нашего союза. —
Оливия лихорадочно прикидывала в уме, кого послать на переговоры с
заказчиками. У нее действительно была масса важных дел, но, в конце концов,
это входило в условия.
Наперекор судьбе
, — вспомнила она свои
собственные слова. — А Джим? — проговорила она в трубку. — Ты
ему звонила?
— Нет еще. Я подумала, может быть, ты это сделаешь.
— Конечно, если ты хочешь.
— Я сама во всем виновата. — В голосе Энни звучали слезы. — Я
такая слабая, такая трусливая...
— О чем ты говоришь, Энни? — Оливия не верила собственным
ушам. — Ты молодец. Ты прекрасно устроила свою жизнь, ты мать троих
детей...
— Никакой я не молодец, Ливви.
И вдруг до Оливии дошло, что женщина, с которой она сейчас говорит по
телефону, совсем не похожа на Энни. Несмотря на внешнюю хрупкость, в Энни
была внутренняя сила, чувство собственного достоинства. Сейчас она говорила
как надломленный, отчаявшийся человек.
— Я в беде, — продолжала Энни. — Ты даже не представляешь
себе, в какой я беде.
Оливия перестала думать о времени, встречах и делах.
— Это Эдвард? Твой брак под угрозой?
— Не совсем. Пока еще нет.
Она уже произносила это слово:
пока
, когда Оливия спросила ее о детях. И,
услышав это второе
пока
, Оливия еще больше забеспокоилась.
— Хорошо, — намеренно бесстрастным тоном проговорила она. —
Ты хочешь, чтобы я прилетела прямо сейчас? Я прилечу, если получится, но...
— Нет, — поспешно перебила ее Энни. — Сюда тебе нельзя.
— Так чего же ты хочешь? Встретиться со мной в Лондоне? Или приехать ко
мне? Я была бы счастлива. — Она помолчала, потом торопливо продолжала:
— Энни, милая, так дело не пойдет. Ты должна мне сказать, что случилось,
иначе я не смогу тебе помочь. Скажи хоть что-нибудь.
— Я боюсь.
— Но это просто глупо.
— Я боюсь, потому что, когда я тебе скажу, ты никогда уже не будешь
относиться ко мне как раньше. И Джим тоже. — Энни снова чуть не
плакала. — Я так себя ненавижу, Ливви, и боюсь, что вы тоже меня
возненавидите.
— Ничто никогда не заставит меня ненавидеть тебя, — раздельно
произнесла Оливия, пытаясь быть спокойной и передать хоть часть этого
спокойствия Энни.
— Может, да, а может, нет.
Тревога Оливии росла с каждым мгновением.
— Энни, говори все как есть. Прямо сейчас. И не раздумывай.
Энни молчала.
— Энни, пожалуйста.
— Я наркоманка, — наконец произнесла Энни. Оливия была слишком потрясена, чтобы ответить.
— Валиум, — продолжала Энни. — Диазепам. Они называют это
зависимостью, но это слово ничего не объясняет. — Она опять
помолчала. — Я не могу обойтись без транквилизаторов, Ливви. Если я что-
то не сделаю в самое ближайшее время... Если ты не поможешь мне что-то
сделать, я, наверное, погибну.
Некоторое время спустя, уже после того, как она позвонила Джиму в Бостон,
Оливия осознала, что она до последних минут находилась в плену образа Энни
Олдрич Томас, который та создавала для друзей.
Будучи замужем за Эдвардом Томасом, человеком, которого она любила, имея
троих детей — пятилетнюю Софи, четырехлетнего Уильяма и трехлетнюю Лайзу, а
также золотистого ретривера по кличке Белла и двух кошек, Лео и Бутса,
конюшню из нескольких лошадей и дом в Оксфордшире, которому исполнилось
триста лет, Энни неплохо вписалась в английскую деревенскую жизнь. Конечно,
она была американкой, но училась она в Англии и всегда старалась
приспособиться к англичанам. У нее не было и тени заносчивости,
самоуверенности, она была сильной, скромной и терпеливой, она прекрасно
поладила с соседями, завоевав их признательность, а чуть позже — дружбу.
Эдвард гордился ее тактом, ее красотой, ее манерами английской леди,
восхищался ее безупречным отношением к дому и детям и легкостью, с которой
она вошла в его мир.
Оливия и Джим наблюдали за жизнью Энни издалека. Энни регулярно писала им
обоим. Они даже иногда гостили у Томасов, и теперь Оливия поражалась, как
это ей, несмотря на всю ее незаурядную интуицию, ни разу не пришло в голову,
что Энни несчастна.
Осенью 1986 года произошел случай, впервые заставивший Энни подумать о том,
что у нее, возможно, возникла проблема.
Начать с того, что тем утром Энни, проснувшись, ощутила все признаки
предменструального синдрома: головная боль, набухшая грудь, тоска и
раздражительность. Она, как обычно в подобных случаях, приняла два
миллиграмма валиума, постояла под душем, наложила косметику и почувствовала
себя немного лучше. Но потом за завтраком дети все испортили. Как всегда,
начала Софи, потом ее поддержал Уильям, и наконец — что было неизбежно — их
настроение передалось крошке Лайзе.
— Софи, пожалуйста, пойди и принеси свой свитер. — Энни встала,
собираясь поставить свою кофейную чашку в раковину.
Софи затрясла золотистыми кудрями, опустила голубые глаза и принялась играть
с остатками тоста на тарелке.
— Софи, прекрати это и ступай за свитером. — Энни почувствовала,
как низ живота сводит судорогой.
— Не хочу.
— Не глупи, дорогая.
— Мама, я сегодня не хочу идти в школу.
Энни перестала вытирать большой сосновый кухонный стол.
— Почему? — спросила она, внезапно забеспокоившись, как
беспокоилась всегда при малейшем намеке на болезнь кого-нибудь из
детей. — Ты плохо себя чувствуешь, дорогая?
— Да, — сказала Софи.
Энни приложила ладонь к ее лбу.
— Температуры у тебя, кажется, нет.
— Меня что-то подташнивает, — страдальчески проговорила Софи, а
потом хитро ухмыльнулась. Она теперь все чаще употребляла выражения,
услышанные от взрослых, и иногда у нее получалось очень забавно.
— Софи, ты противная девчонка, — деланно веселым тоном проговорила
Энни. — Никогда не смей притворяться больной.
Софи запустила в Уильяма куском тоста.
— Эй! — возмутился Уильям. Ему было всего три года, но на вид он
казался старше. Он тут же швырнул тост в Софи и угодил ей в щеку.
— Уильям, немедленно перестань. — Энни выбросила кусок тоста и
стала стирать масляное пятно со щеки Софи. Та захихикала и вырвалась. —
И вы тоже, мисс.
Маленькая Лайза, сидевшая на своем высоком стуле, захныкала, а Белла
заскулила. Не обращая внимания на обеих, Энни продолжала убирать со стола
грязную посуду и ставить ее в раковину. Напряжение, о котором она забыла на
мгновение, когда ей показалось, что старшая дочь заболела, вернулось. При
этом, увы, Эдвард всю неделю должен был провести в Лондоне, а Мари-Луиза,
няня, уже уехала в Оксфорд на выходной. Энни могла с уверенностью сказать,
что ее ждет очень тяжелый день. Вероятно, следовало принять вторую таблетку,
чтобы сохранить контроль над собой. Энни верила в превентивную медицину.
Грейс Олдрич, ее мать, научила ее, что витамин С предотвращает простуду. А
Энни узнала уже на собственном опыте, что диазепам предотвращает нервные
срывы.
Поднявшись в ванную, она достала из стеклянного шкафчика маленький
пластиковый флакон, вытряхнула из него в ладонь маленькую белую таблетку и
проглотила ее.
Может вызывать сонливость. Рекомендуется после приема
воздержаться от вождения автомобиля
, — всплыло в ее мозгу и забылось.
Она иногда задумывалась, вспоминая это предупреждение, но Питер Кэри,
семейный врач Томасов, говорил ей, что в случае необходимости она вполне
может принять лишнюю таблетку. В любом случае она не ощущала никакой
сонливости, лекарство просто немного расслабляло, успокаивало тревожное
сосание под ложечкой, с ним было легче приспособиться к обстоятельствам.
Она благополучно доставила Софи в школу, а Уильяма в детский сад и уже ехала
в свой любимый магазин за продуктами, когда все это произошло. На
перекрестке прямо перед ее
Рейнджровером
остановился старенький
Моррис
,
ожидая, пока можно будет повернуть на Стоунбридж-роуд. Машины тронулись,
перед
Моррисом
образовалось свободное пространство, но он не трогался с
места.
— Поехали, мам, — сказала Лайза, сидевшая на заднем сиденье.
— Пока нельзя, малышка, — спокойно ответила Энни, радуясь, что
приняла лишнюю таблетку. Сейчас бы она непременно начала злиться и
нервничать за рулем.
— Я хочу пи-пи, — объявила Лайза. Она всегда так говорила, когда
намеревалась ускорить события.
Моррис
начал было выруливать, потом снова остановился.
— Скорее, мама! — крикнула Лайза.
— Успокойся, дорогая.
Энни тронулась вперед. Можно ведь и обогнуть этот проклятый
Моррис
. Тогда
они доберутся до магазина, прежде чем Лайза сдержит свое обещание. С правой
стороны машин уже не было, потому что их сдерживал неуклюжий трейлер. Энни
начала поворачивать направо — плавно и мягко, как в учебнике по вождению...
— Пи-пи! — отчаянно завопила Лайза.
Энни вздрогнула, перевела взгляд на зеркало над рулем, чтобы посмотреть на
дочь, и в это мгновение
Рейнджровер
врезался боком в невесть откуда
взявшийся молочный фургон.
— О боже! — выдохнула Энни. Лайза пронзительно вскрикнула.
— О боже! — Энни дернула за ручку ручного тормоза,
оглянулась. — Лайза, с тобой все в порядке? — Дрожащими руками она
отстегнула ремень безопасности, перегнулась на заднее сиденье. —
Дорогая, скажи что-нибудь.
Щеки Лайзы были багровыми.
— Пи-пи, мама, — с отвращением проговорила она.
Разобравшись в подробностях происшествия с молочником и утратив всякое
желание заезжать в магазин, Энни поехала прямо домой. Надо было искупать и
переодеть Лайзу, позвонить Эдварду и признаться, что разбила машину. Нет,
она не боялась его упреков по этому поводу. Слава богу, он был не таким
человеком. Он беспокоился только о жене и дочери. Но Энни знала, что, если
она не поговорит с ним как можно скорее, у нее останется чувство вины,
которое будет мучить ее целый день.
— Как ты и Лайза? — спросил Эдвард, когда она дозвонилась в его
офис в Сити.
— Все в порядке. Ни единой царапинки, ни единого синяка.
— А молочник?
— Тоже в порядке. Он был вполне любезен. Машина, правда, немного
пострадала, — призналась Энни. — И фургон тоже.
— Это же просто железо, дорогая, — сказал Эдвард. — Тут не из-за чего расстраиваться.
Для нее было таким облегчением слышать его мягкий, спокойный голос, что на
время она почувствовала себя лучше. Но потом напряжение снова вернулось, и
она начала рисовать в уме картины возможного исхода несчастного случая. А
уже совсем скоро ей надо ехать за Уильямом. Нет, она недостаточно спокойна,
поэтому не лучше ли пойти принять еще одну таблетку, прежде чем садиться за
руль...
Этой ночью Лайза, на которую все происшедшее, казалось, почти не
подействовало, проснулась с криком. Энни, выдернутая из тяжелого сна, с
большим трудом сумела понять из несвязного, прерываемого всхлипами
бормотания двухлетней девочки, что той приснился страшный сон. Они ехали в
машине с мамой, и мама сделала
бум!
, и все умерли — и мама, и папа, и
Софи, и Уильям, и Лайза.
В эту минуту Энни поняла, что ей надо увеличить дозу транквилизатора, ведь
она отвечает за детей. Она въехала в этот злосчастный фургон только потому,
что нервничала и позволила Лайзе себя отвлечь. Для того чтобы надежно водить
машину, она должна быть совершенно спокойной.
Для того, чтобы водить машину, и для того, чтобы действовать нормально,
разумно, чтобы правильно вести дом, быть хорошей женой Эдварду, быть хорошей
матерью — такой, какой была ее мать.
Первую таблетку транквилизатора она приняла в тот день, когда погибли ее
родители. Ее двоюродная сестра, Сьюзан Олдрич, протянула ей несколько
крошечных таблеток, сказав, что они помогут притупить боль. Энни послушно
проглотила одну. Кузина оказалась права: боль осталась, но стало немного
легче. Еще одну она приняла во время поминальной службы, а потом целый месяц
даже не вспоминала о транквилизаторах, пока продолжительный приступ
бессонницы не заставил ее обратиться к врачу. Тот немедленно выписал валиум.
— Это снимает напряжение, — сказал он.
— Транквилизатор? — с сомнением пробормотала Энни.
— Это лучше, чем снотворное. И гораздо лучше, чем отсутствие
сна. — Он взглянул на ее встревоженное лицо и улыбнулся. — Не
беспокойтесь, это просто поможет вам избавиться от бессонницы.
Таблетки сделали свое дело. Энни старалась не злоупотреблять лекарством, и
через несколько дней, отоспавшись и отдохнув, она спрятала на две трети
полный флакон в тумбочку. Прошло несколько месяцев, и она почувствовала, что
снова приближается бессонница. И во всем этом не было ничего
предосудительного. Лекарство, рекомендованное врачом, столь же
респектабельное и полезное, как любой антибиотик, применяемое в особых
случаях.
Встреча с Эдвардом — великодушным, привлекательным, состоятельным — была для
нее величайшей удачей. Эдвард не так уж и молод, и Энни воспринимала его как
максимально возможное приближение к Франклину Олдричу. Эдвард Томас, с его
умными серыми глазами, ладной крепкой фигурой и сединой на висках, оказался
именно таким, каким обещал быть. Кроме пристрастия к охоте на фазанов и
куропаток, которая вызывала у Энни отвращение, в нем не было никаких
изъянов. Он был добрым и честным человеком, прекрасным мужем и отцом.
Семейная жизнь Энни Олдрич Томас складывалась именно так, как он обещал,
когда делал ей предложение, без неожиданностей.
Она понимала, как ей повезло, но все же, все же... Утрата родителей, корней,
привычного окружения. Диктуемая ее положением привязанность к дому, месту,
где жене Эдварда Томаса надлежало рожать детей, стариться и умереть. Груз
чужеродности, который она несла, пытаясь скрыть его тяжесть от всех. Энни
отчаянно боялась сделать что-нибудь не так.
Энни все время думала, что ей чего-то недостает.
И в то же время она даже не могла помыслить о том, чтобы делиться своими
проблемами с мужем или кем бы то ни было. Энни принадлежала к тем людям,
которые в случае необходимости готовы играть роль, устраивающую окружающих.
И Энни играла так блестяще, что иногда сама себе верила. Но игра требовала
все больших усилий, и, вместо того чтобы выпить бокал вина или коктейль,
как, возможно, поступили бы другие, Энни в критических случаях прибегала к
помощи флакончика с валиумом.
Мелкие неприятности стали донимать ее задолго до несчастного случая с
автомобилем. Энни, которая всегда отличалась прекрасной памятью, вдруг стала
забывчива. Памятные записки, которые она оставляла на зеркалах и
подоконниках, не помогали. Однажды она забыла, что ее очередь украшать
церковь цветами, в другой раз перепутала время приема у дантиста. Был
случай, когда она целый час таскала Лайзу и Уильяма взад и вперед по улице,
разыскивая свою машину. Никого, кроме самой Энни, это не беспокоило, а Энни
в очередной раз принимала таблетку. Она говорила себе, что должна быть
спокойной, собранной и веселой ради семьи. Что дурного в том, чтобы принять
лишнюю таблетку? В конце концов, на флаконе было написано:
До трех в день
,
и она знала, что ей ничто не угрожает.
Наконец Энни отправилась к Питеру Кэри и попросила, чтобы он выписал ей
таблетки валиума по пять миллиграммов.
— Мне бы не хотелось этого делать, — сказал он. Энни сидела в
удобном кожаном кресле, в котором сидела уже столько раз, и с удивлением
смотрела на врача.
— Почему? — спросила она.
Питер Кэри пригладил седые волосы. Его взгляд казался более пристальным, чем
обычно. Энни уже не раз думала, что вполне довольна этим румяным стариком,
когда дело касается обычного гриппа или детских болезней, но в более
серьезных случаях, пожалуй, больше подходит Эндрю Миллер, ее личный врач,
работающий
...Закладка в соц.сетях
