Жанр: Любовные романы
Клянусь, что исполню...
...h; удивленно переспросила Оливия. —
Конечно, нет.
Дресслер пожал плечами:
— Мне кажется, между вами существует удивительная близость.
— Начнем с того, что он женат.
— Хотя и не особенно счастлив в браке, не так ли? — усмехнулся
Дресслер.
— Может быть, и так. Но он любит Кэри. Дресслер был отчасти прав. Она
всегда, еще со школы, находила Джима очень привлекательным. Но Джим полюбил
Кэри. У самой Оливии не было недостатка в мужском обществе. Но даже если бы
Джим был свободен, она, пожалуй, побоялась бы переводить отношения с ним в
другое русло. Оливия слишком ценила дружбу, которая их связывала.
— Как вы думаете, мы поступаем правильно? — спросила она
Дресслера, возвращаясь к более насущным проблемам. Ее захлестнула волна
усталости и новых сомнений. — Я имею в виду... И вы, и Диана говорите,
что это неидеальный способ...
— Это поганый способ, — угрюмо ответил Дресслер. — Но ничего
другого нам не оставалось.
— Что меня действительно тревожит... — Оливия умолкла.
— Да?
Оливия посмотрела ему в глаза:
— Что будет, когда Эдвард узнает? Наверняка он когда-нибудь узнает. Они
очень близки друг другу. По крайней мере, мне так казалось.
— Вы боитесь, что он не сможет ей простить? — догадался Дресслер.
— Конечно. — Оливия встряхнула головой. — Если бы я была
замужем и узнала бы, что мой муж настолько не доверяет мне, я, наверное, не
смогла бы простить. Во всяком случае, никогда не смогла бы забыть.
— Вы не муж Энни, — возразил Дресслер. — Вы другой человек.
Оливия с любопытством взглянула на него:
— А вы? Если бы речь шла о вашей жене?
— Я не женат.
— Но если бы были женаты.
— Не могу сказать наверняка. — После паузы Дресслер продолжал: — Я
разбираюсь в этой проблеме, поэтому мне легче относиться к этому с
пониманием. И все же мне трудно было бы пережить нечто подобное.
— А ведь вы врач. — У Оливии больно сжалось сердце. — А
Эдвард просто мужчина.
— И вдобавок англичанин, — добавил Дресслер.
Все они предпочли бы, чтобы на этом и закончились их беды, но в половине
десятого вечера у Энни начались конвульсии. Они сидели в гостиной и смотрели
новости Си-эн-эн — Энни с ногами на диване, Руфь и Джим — на другом,
Дресслер в кресле поближе к Энни и Оливия на ковре. Энни прикладывала лед к
щеке. Потом она пожаловалась на холод, и Руфь прикрыла ее одеялом. В комнате
царила атмосфера относительного спокойствия. Все, даже Дресслер, ощущали
нечто вроде прилива оптимизма.
— Мне так жарко, — вдруг прозвучал голос Энни. Она сбросила с себя
одеяло.
Руфь приподнялась на диване, но Дресслер жестом остановил ее.
— Энни, вы в порядке? — спросил он спокойным, непринужденным
тоном, не вставая с места.
— Нет. — Голос у нее был капризный, как у больного ребенка.
— Что случилось? — ласкою обратилась к ней Оливия. Она тоже
старалась говорить как можно спокойнее, хотя по спине у нее побежали
мурашки.
— Хочешь, я принесу воды? — почти одновременно с Оливией спросил
Джим.
Все дальнейшее произошло очень быстро. Энни коротко, пронзительно
вскрикнула, а потом скатилась с дивана на пол, извиваясь и дергаясь. Джим и
Оливия в тревоге вскочили на ноги, но Руфь и Дресслер уже были рядом с Энни.
— Спокойно, — сказал Дресслер, — без паники.
Кроме растерянности, головокружения и легкой головной боли, приступ не
оставил никаких следов. Но меньше чем три часа спустя он повторился в
спальне — такой же короткий и внешне довольно безобидный, но, когда Дресслер
вышел из спальни поговорить с Оливией и Джимом, лицо его было мрачнее тучи.
— Я обеспокоен ее состоянием.
— Почему? Что происходит? — спросила Оливия.
— Два приступа за такое короткое время. Мне это не нравится.
— Но вы же говорили, что у нее могут быть конвульсии, так в чем
дело? — удивился Джим.
— Да, говорил, — согласился Дресслер и, как будто размышляя,
добавил: — Конечно, оба приступа были непродолжительными. — Потом вдруг
он умолк и спустя некоторое время объявил: — Я решил перевести Энни в свою
клинику.
— Этого нельзя делать, — испугалась Оливия. — Она не хочет.
В глазах Дресслера читалась твердая решимость.
— Если у нее произойдет более продолжительный приступ, ей понадобится
специализированная экстренная помощь. Иначе не исключен летальный исход.
— Черт, — выругался Джим сквозь стиснутые зубы. Он вопросительно
взглянул на Оливию.
Оливия подумала, что Энни больше всего боялась именно этого — она попадет в
клинику, Эдвард узнает, она потеряет его доверие, его любовь. Потеряет его
самого и детей. Оливия взглянула на Джанни Дресслера, и в голове у нее как
набат прозвучали его последние слова:
Не исключен летальный исход
.
— Так чего же мы ждем? — проговорила она.
8
На следующий день к вечеру прилетел Эдвард.
Ему никто ничего не сказал. Энни благополучно перевезли в клинику, и ее
настойчивая просьба ничего не сообщать мужу была удовлетворена. Но от
пережитого потрясения Джим просто забыл позвонить вечером в Англию. Поэтому
в начале десятого утра Эдвард позвонил снова. Оливия, которая испытывала
неимоверное облегчение от того, что Энни находится в надежных руках, сняла
трубку.
— Оливия? — услышала она удивленный мужской голос.
— Да. — Ей понадобились целых две секунды, чтобы понять, кто это.
Сообразив, она в ужасе прижала ладонь к губам, проклиная себя за глупость и
неосмотрительность.
— Оливия, это говорит Эдвард Томас. Оливия опустила руку.
— Здравствуйте, Эдвард. — Она чувствовала, что голос выдает ее с
головой. — Как у вас дела?
— Все в порядке, спасибо. А как вы?
— Прекрасно. —
О боже
, — подумала она. Ведь предполагалось,
что именно из-за ее неприятностей Энни сидит в Женеве. — Хотя если
честно, то не слишком, — добавила она.
— Я знаю, Энни мне говорила.
Оливия с замиранием сердца ждала следующего неизбежного вопроса.
— Оливия, Энни дома? Могу я с ней поговорить?
Черт
, — выругалась
про себя Оливия.
— Нет, Эдвард, ее сейчас нет.
— Видите ли, я не говорил с ней уже несколько дней. Ее разум, обычно
такой быстрый, казалось, превратился в стоячее болото.
— Я говорил только с Джимом Ариасом. Оливия чувствовала, что Эдвард что-
то подозревает. Не может не подозревать.
— Да, кроме Джима, здесь никого не было. — Помолчав, она добавила:
— Это все из-за меня.
— Значит, Энни была с вами?
— Да, конечно. Она мне очень помогла.
— Энни вас любит, Оливия, — сказал Эдвард. — Надеюсь, для нее
это оказалось еще и чем-то вроде отпуска. Видите ли, она немного
переутомилась.
— Да, я заметила. — Наконец-то нашлась соломинка, за которую можно
было ухватиться. — Поэтому я и отправила ее немного развеяться, —
поспешно проговорила она.
— Очень хорошо. Бегает по магазинам?
— Наверное. Может быть, покупает подарки для вас и детей. Как дети?
— Замечательно. — После довольно продолжительной паузы он сказал:
— Я рад, что у вас такой бодрый голос, Оливия. Я думал, что у вас большие
неприятности.
— Мы с ними справились. — Оливия не имела ни малейшего
представления, сколько еще времени Энни пробудет в клинике, поэтому
добавила: — Вернее, почти справились.
— В любом случае, — проговорил Эдвард, завершая разговор, —
попросите, пожалуйста, Энни позвонить мне, как только она вернется. Я в
Лондоне.
— Да, конечно, — пробормотала Оливия.
— Скажите, что я по ней очень соскучился. Конечно, пусть остается в
Швейцарии столько времени, сколько потребуется, но мы по ней скучаем,
особенно Лайза.
— Я ей передам, — сказала Оливия, чувствуя, как лицо заливается
краской стыда.
— Спасибо, Оливия. — Он снова умолк. — Прошу вас, обязательно
попросите ее мне позвонить, хорошо?
— Конечно. Как только я ее увижу.
— Ну, желаю всего наилучшего.
— Спасибо, Эдвард.
Оливия бросила трубку.
Черт бы все это побрал, — думала она. — Он
явно что-то подозревает. Если Энни не позвонит ему до вечера, он
окончательно утвердится в мысли, что его обманывают
. Ей было ужасно стыдно.
Во-первых, она врала Эдварду, во-вторых, врала так неумело, что подвела
Энни.
Она взглянула на телефон, представила себе хорошего, заботливого,
чувствительного и умного человека, только что говорившего с ней.
Я знаю,
что бы я сделала на его месте
, — подумала она.
Он оставил еще два сообщения на автоответчике и не получил ни одного ответа
— ни от жены, ни от ее друзей. Он заказал билет на самолет, оставил еще одно
сообщение о том, что вечером вылетает в Женеву. Он знал наверняка — с Энни
что-то случилось. Может быть, у нее роман. Может быть, она больна. Может
быть, ей просто надоело с ним жить. На самом деле Эдвард в это не верил.
Несмотря на все напряжение, которое ощущалось в Энни в последнее время,
несмотря на ее усталость, которая была заметна даже друзьям и соседям, он
видел в ее глазах любовь. Он был уверен, что в ней жива любовь к нему. И
тогда оставалось только одно. Самое страшное.
Энни, его любимая Энни, была больна.
— Как вы могли? — с горечью говорил он Оливии, которая встретила
его в аэропорту и с максимальной осторожностью сообщила, что Энни в клинике,
но ей ничто не угрожает. — Как вам могло прийти в голову скрывать от
меня, что моя жена заболела?
Он быстрым шагом двинулся к выходу, очень расстроенный, но собранный и
полный уверенности в том, что теперь никто и ничто не задержит его ни на
мгновение.
— Эдвард, пожалуйста, выслушайте меня. — Оливия догнала его и
схватила за рукав, чтобы остановить, но он не останавливался. — Эдвард,
есть еще многое, чего вы не знаете, но должны узнать, прежде чем с ней
встретитесь.
— Вот как! — Он резко остановился. В глазах мелькнул страх. —
Что?
— Не могли бы мы где-нибудь посидеть? Выпить кофе?
— Кофе? — С его губ сорвался хриплый смешок. — Неужели вы
думаете, что я могу пить с вами кофе, когда моя жена лежит в
больнице? — Он почти побежал, потом внезапно остановился и схватил
Оливию за руку. — Она так серьезно больна? — Он посмотрел Оливии в
глаза. — Скажите мне правду, Оливия. Я должен знать всю правду.
— Я с этим согласна, — мягко ответила Оливия. — Но для того
чтобы вы могли узнать правду, надо сесть и спокойно поговорить. Об этом
нельзя говорить в такси по дороге в клинику. Эдвард, клянусь всем, что для
меня дорого, Энни сейчас вне опасности в том смысле, как вы понимаете
опасность. То есть ее жизни ничто не угрожает. — Она увидела на его
лице выражение смятения и растерянности. — Идемте, — сказала
она. — Я вам все расскажу.
— О боже, — произнес он, когда она закончила. — Боже мой!
Оливия откинулась на спинку стула и молча смотрела на его потрясенное лицо.
Пока она говорила, Эдвард выпил свою порцию виски, и Оливия была совершенно
уверена, что он нуждается в следующей, но ей не хотелось нарушать молчание.
Она и так наговорила слишком много.
— Я просто не знаю, что сказать, — очень тихо произнес он.
На мгновение их взгляды встретились. Оливия увидела, что у него в глазах
стоят слезы.
— Если вам от этого будет легче, — начал он, закашлялся, быстро-
быстро заморгал, потом снова заговорил: — Если вам от этого будет легче, то
я хотел бы сказать, что ни в чем вас не виню. Вы, вероятно, считали, что
поступаете единственно правильным образом.
— Нет, — порывисто возразила Оливия, — мы так не считали.
Просто это был единственно возможный путь.
— Разве вы не могли сказать мне все? — Голос Эдварда был полон
горечи.
— Нет, Эдвард, не могли. Энни твердо запретила нам это.
— Она думала, что потеряет меня?
— Да.
— Как она могла? — Он на мгновение закрыл лицо руками. — Как
она могла подумать обо мне такое?
— Я не знаю, — проговорила Оливия. — Но боюсь, она думала
именно так. Может быть...
Эдвард быстро поднял глаза:
— Что?
— Ничего.
— Оливия, прошу вас, скажите мне. Она глубоко вздохнула.
— Я думаю, это из-за вашей матери.
Они вместе поехали в клинику. Эдвард сначала поговорил с Джанни Дресслером,
потом вошел в палату Энни. На стуле между кроватью и окном сидел Джим.
Эдвард поздоровался с ним, коротко кивнув, и быстро подошел к кровати.
Оливия поймала взгляд Джима через открытую дверь и поманила его к себе. А
потом она увидела лицо Энни. Белое как мел, оно было похоже на лицо
приговоренного к смертной казни.
Они закрыли дверь. Дресслер стоял рядом.
— Это самое лучшее для них обоих, — сказал он. — Вы это и
сами знаете, правда?
— Вы не видели, какое у нее сейчас было лицо, — отозвалась Оливия.
— И тем не менее это будет лучше. Поверьте мне.
— Мне казалось, она догадывается, — задумчиво проговорил
Джим. — Я просидел у нее больше двух часов, и за все это время она ни
разу не спросила ни об Оливии, ни о об Эдварде и совсем не спала, только
слегка дремала. Я был уверен, что она знает, что Эдвард близко. Но потом,
когда он вошел...
— Энни скрывала от него свою тайну почти с самого начала их
брака, — сказал Дресслер, — а теперь эта тайна раскрыта. Она
боялась этого больше всего на свете. И вот это произошло. — Он замолчал
и тепло улыбнулся им. — И что бы теперь ни случилось, вы, как ее
истинные друзья, должны понимать, что это единственный реальный выход для
них обоих.
— Я думаю, мы это всегда знали, — согласилась Оливия.
— И все-таки ей сейчас очень тяжело, — огорченно проговорил Джим.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил Эдвард. Он сидел на краю
высокой больничной койки, сжимая ее холодную как лед руку.
— Ничего. — Энни говорила так тихо, что ее почти не было слышно.
— Доктор Дресслер сказал мне, что ты держишься молодцом.
— Мне он тоже это говорил.
— Кажется, он хороший человек.
— Да, хороший. — Энни попыталась проглотить застрявший в горле
комок. — Ты не должен его винить. Он хотел, чтобы ты узнал. Я ему не
позволила. И Оливии с Джимом тоже.
— Я знаю. — Эдвард на мгновение умолк. — Винить тут некого.
— Кроме меня, — сказала Энни.
— Кроме меня, — сказал Эдвард.
Это ее потрясло. Ее щеки слегка порозовели.
— Нет, Эдвард. Неужели ты действительно думаешь, что ты в чем-то
виноват?
— Я твой муж, — просто ответил он. — Мы женаты шесть лет. У
нас трое детей. И для тебя оказалось невозможным поделиться со мной своей
болью. Значит, мне есть в чем себя винить.
— Нет. — Энни отняла у него руку, увидела, что она дрожит, и,
застыдившись, спрятала ее под одеяло. — Ты должен винить меня. Не себя,
а меня. Я сотворила все это собственными руками. Меня привели сюда моя
слабость и ложь. — Она судорожно глотнула воздуха. — Представь,
что все эти годы я скрывала от тебя не пузырьки с таблетками, а любовника.
Представь, что я наконец набралась смелости бросить его ради нашего брака...
— Разве это можно сравнивать...
— Эдвард, прошу тебя, дай мне договорить, — умоляюще посмотрела на
него Энни. — Это почти то же самое. Нет, конечно, не то же самое,
потому что у меня никогда никого, кроме тебя, не было, мне никогда не был
нужен и не будет нужен кто-нибудь другой. Но все-таки послушай, что я
говорю.
— Я слушаю.
Она стиснула зубы, борясь с новым приступом тошноты.
— Представь, что я приехала сюда и попросила Ливви и Джима помочь мне.
Представь, что расставание для меня оказалось слишком тяжелым, просто
невыносимым, и я сделала какую-нибудь глупость, например, пыталась
отравиться. Потом ты приехал и нашел меня здесь, в клинике. Ты все равно
чувствовал бы себя виноватым?
— Конечно, нет. — Эдвард помотал головой. — Подожди, Энни,
дорогая, это же совершенно разные вещи.
— Я наркоманка, Эдвард, — намеренно жестко произнесла Энни.
— Валиум — это не героин.
— Я покупала его у уличных торговцев наркотиками, один раз меня
арестовали. — Она увидела ужас в его глазах и торопливо продолжала: —
Все обошлось, но все равно это не меняет дела.
С минуту они оба молчали. Энни не отрывала глаз от белого больничного
одеяла, а Эдвард, погруженный в свои мысли, невидящим взором смотрел в
стену.
— Можно мне тебя кое о чем спросить? — наконец заговорил он.
— Спрашивай о чем угодно.
— Скажи, ты хотела поговорить со мной о таблетках? Еще до того, как я рассказал тебе о матери.
Энни не могла заставить себя посмотреть ему в лицо.
— Да, я собиралась тебе сказать.
— А я тебя напугал, — тихо проговорил Эдвард. — О господи!
Он встал, подошел к окну. Шторы были спущены, он приподнял одну из них, стал
смотреть в темноту за окном. Слова Энни, казалось, разрастались до
чудовищных размеров, переполняя сознание. Он всегда хорошо владел собой, но
сейчас ему хотелось плакать и кричать.
— Эдвард!
Он слышал ее голос — слабый, испуганный, — но не мог обернуться.
— Эдвард, что случилось? Что я такого сказала?
— Ничего, — с усилием выговорил он, поворачиваясь к ней
лицом. — Ничего, Энни.
— Нет, я что-то сказала. — В ее глазах стоял страх. — Я тебя
расстроила. Мы заговорили о твоей матери, а ты не хочешь о ней говорить.
Иначе ты не молчал бы столько лет. Прости меня, Эдвард. Я просто хотела
объяснить. Хотя бы попытаться.
— Я знаю. — Он снова сел рядом с ней на койку. — Дорогая, ты
очень устала. Я это вижу. Тебе надо отдохнуть, поспать. Врач просил тебя не
утомлять, а я тебя совсем замучил.
— Нет, — сказала Энни. — То есть я действительно устала, но
это не важно. — Глаза у нее заблестели от слез. — Мне так тебя не
хватало. Я думала, я должна справиться с этим сама. Поверь, я думала, что у
меня нет выбора.
— Я верю. — Эдвард встал. — Энни, сейчас тебе надо спать.
— Я буду спать. — Страх не оставлял ее. — Ты не уедешь?
— Что ты! Я, разумеется, останусь. Я живу в
Де Бержю
.
— А завтра ты придешь ко мне?
— Конечно. — Он наклонился, поцеловал ее в лоб, потом в
губы. — Пожалуйста, дорогая, успокойся и не изводи себя. Завтра мы
вместе поговорим с доктором Дресслером, и он скажет, что надо делать, чтобы
ты совсем поправилась.
— Это займет немало времени.
— Думаю, да. Но у нас есть время.
Энни откинулась на подушки, попыталась улыбнуться мужу, но у нее ничего не
получилось.
— Прости меня, Эдвард, — очень тихо проговорила она. — Прости
меня за все.
— А ты меня, — сказал Эдвард.
Оливия поставила будильник на половину восьмого. Потом она позвонила Эдварду
в отель и спросила, не может ли он поговорить с ней, перед тем как ехать в
клинику. Они встретились в баре отеля, заказали кофе и круассаны.
— Зачем вы хотели меня видеть? — спросил Эдвард.
— Я долго думала, что я еще должна рассказать вам, чтобы помочь
привести Энни в нормальное состояние. — Оливия помолчала, изо всех сил
стараясь быть максимально тактичной. Она прекрасно понимала, что положение
более чем странное. Они с Джимом, в сущности, принимали решение за Эдварда,
не поставив его в известность. — Я имею в виду, что вам следовало бы
знать.
— Помимо того, что моя жена чуть не погибла, пытаясь выйти из
наркотической зависимости? — произнес Эдвард намеренно беззаботным
тоном, отчего его слова ранили еще больше.
Оливия поставила чашку с кофе на стол, решив говорить все напрямую:
— Эдвард, я уже принесла вам извинения, и, честно говоря, я не думаю,
что стоит начинать все сначала. Это вряд ли поможет вам, Энни или вашей
семье. Вы знаете, почему мы это сделали, и ваше право судить, правильно мы
поступили или нет.
— Да, конечно, — гораздо мягче произнес Эдвард. — Извините
меня.
— Не стоит извиняться. — После недолгого колебания Оливия
заговорила: — Вчера, после вашего ухода, я зашла попрощаться с Энни. Мне
показалось, что разговор с вами ее расстроил.
— Оливия, — Эдвард наклонился к ней через стол, — вы,
несомненно, желаете нам добра, но есть вещи...
— Я знаю, — нетерпеливо перебила его Оливия, — я знаю. Это не
мое дело, и, поверьте, Энни почти ничего мне и не сказала. Но она произнесла
слова
он как будто закрылся
, и это меня встревожило.
— Мне жаль, что я заставил вас беспокоиться.
— Боже мой, Эдвард, почему вы сразу лезете в бутылку? — не
выдержала Оливия. — Разве речь обо мне? Вам следует знать, что после
вашего разговора Энни стало хуже. Сейчас важно только это. Пожалуй, все
неспроста произошло именно так, — добавила она.
— Я вижу, к чему вы подбираетесь. — Эдвард слегка
улыбнулся. — Надо заметить, в совершенно несвойственной вам манере.
Оливия улыбнулась в ответ.
— Вы подбираетесь к вопросу о моей матери, — продолжал Эдвард.
Оливия промолчала. Эдвард снова нахмурился.
— Оливия, — негромко начал он, — то, что произошло с моей
матерью, очень долго меня мучило. В конце концов я поступил так же, как
поступил вчера в разговоре с Энни, — притворился перед самим собой, что
этой проблемы не существует. — Он немного помолчал. — Вчера я
пережил серьезное потрясение и дошел до такого состояния, что мне показалось
— больше я этого не выдержу. Я сказал себе, что никакие силы не заставят
меня снова страдать так, как я страдал из-за матери. Разве я не доказал
собственной жизнью, что проблему лучше всего решать именно так? Сейчас это
принято называть
уходом от реальности
. Я наглухо замуровал в самом дальнем
углу своего мозга все ужасные воспоминания. Я старался не позволить им
сломать свою жизнь, и, кажется, мне это удалось.
— Да, вам это удалось, — согласилась Оливия. — Вы
замечательно распорядились своей жизнью, вы добились успехов, и у вас
прекрасная семья.
— И глубоко несчастная жена-наркоманка.
— Увы, — еле слышно проговорила Оливия.
— Другими словами, получается, что то, что хорошо для меня,
необязательно хорошо для Энни. — Эдвард налил им обоим еще немного
кофе. — И то, что я запечатал семью печатями темную сторону своей
жизни, не позволило Энни поделиться со мной своей бедой.
— Несомненно, — согласилась Оливия, — но не только это
заставило ее молчать.
— Я думаю, вы правы, — сказал Эдвард. — Можно я задам вам
один вопрос?
— Коне
...Закладка в соц.сетях
