Жанр: Любовные романы
Клянусь, что исполню...
...h; Ты не можешь этого сделать, — возразила Оливия, — если
только не передумала держать все это в секрете от Эдварда. Считай, что это
подарок от нас с Джимом. Ты же знаешь, мы можем себе это позволить. Право
же, есть более важные вещи, о которых ты должна думать.
Улыбка Энни была полна горечи.
— Ты знаешь, чего мне сейчас не хватает, правда?
— Если бы на твоем месте была я, — улыбнулась в ответ
Оливия, — то мне не хватало бы двойного виски. А тебе, я полагаю, нужен
валиум. — Диана Брунли дала Оливии рецепт, чтобы Энни могла
продержаться до начала лечения.
— Нет, нет. — Было видно, как она борется с собой.
Оливия пожала плечами:
— Если решаешь бросить курить или пить, то грех не позволить себе
последнюю сигарету или последний стаканчик.
— Может быть. И конечно, хорошо было бы поспать сегодня хоть немного.
Оливия встала, чтобы сходить за водой.
— Когда ты позвонишь Эдварду? Энни вспыхнула до корней волос:
— Попозже. Опять придется врать.
— Ради его же блага. — На мгновение Оливия едва не поддалась
искушению снова попробовать уговорить Энни открыться Эдварду. Они с Джимом
решили, что, когда худшее будет позади, они попробуют ее образумить, но
сейчас это было бесполезно. Дойдя до двери, Оливия оглянулась. — Эдвард
все еще думает, что вы возитесь со мной?
— Да, — еле слышно отозвалась Энни. — Прости.
— Это не важно, Энни, — ласково проговорила Оливия. — Это
нужно тебе, а все остальное сейчас не имеет значения.
Доктор Дресслер оказался молодым, самоуверенным, с вьющимися черными
волосами и фиалковыми глазами. Его сиделки перевернули вверх дном весь дом.
Оливия была не так устроена, чтобы безропотно выполнять чьи-то распоряжения,
особенно распоряжения совершенно постороннего человека, но доктор Дресслер
невозмутимо сыпал приказами — переставить мебель, запереть все таблетки, все
бутылки, все острые предметы, даже стаканы, сходить в магазин и купить все
по списку, без каких-либо исключений. К счастью, рядом был Джим, который
хорошо знал Оливию и чувствовал, когда она начинала выходить из себя. Дважды
за это утро он вмешивался вовремя, Оливия была ему благодарна за помощь.
Меньше всего на свете ей хотелось раздражать Джанни Дресслера, который был
единственной надеждой Энни.
Это было похоже на подготовку к небольшой войне, как с тревогой заметил
Джим, когда все окна были закрыты и зашторены. Оливия мрачно заявила, что
эту войну они скорее всего проиграют, потому что доктор Дресслер полностью
разделял мнение Дианы Брунли о непредсказуемости поведения Энни.
Когда приготовления были закончены, доктор усадил их всех в столовой, но
отнюдь не для того, чтобы они расслабились и отдохнули. Оливия подумала, что
больше всего это собрание смахивает на производственное совещание.
— Итак, — почти без акцента заговорил он, — поскольку нам
предстоит заниматься этим всем вместе, я хочу поговорить о том, что может
происходить с Энни в течение следующей недели.
— Доктор Брунли уже сказала нам, чего можно ожидать, — сказала
Оливия.
Доктор Дресслер бросил на Оливию острый взгляд, полный неодобрения.
— Прошу вас, позвольте мне хотя бы начать, прежде чем перебивать.
— Простите, — проговорила Оливия, стараясь изобразить раскаяние,
которого она не ощущала. — Я просто подумала, что у нас мало времени.
— Подготовка, — уже менее резким тоном продолжал доктор
Дресслер, — в таких случаях значит очень много. Чем больше Энни будет
разбираться в симптомах, тем легче ей будет с ними справиться.
— Простите, доктор Дресслер, — вставил Джим, — но не случится
ли так, что знание спровоцирует симптомы?
— Возможно, — ответил Дресслер. — Но практика показывает, что
неведение хуже всего. — Он с неожиданно изысканной вежливостью
обратился к Энни: — Пожалуйста, простите нас за то, что мы говорим о вас
так, будто вас здесь нет.
— Меня это нисколько не задевает, — мягко отозвалась Энни. —
Наоборот, я испытываю облегчение от того, что других людей волнуют мои
проблемы. — Лицо ее было по-прежнему бледным, но щеки слегка
порозовели. — Я и так слишком долго от всех таилась.
— А как вы думаете, стоит ли мне рассказывать о том, что вас ожидает?
— Да, я хочу это знать, — неожиданно твердо ответила Энни.
Улыбка, которой Джанни Дресслер одарил Энни, была нежной и, как подумалось
Оливии, на удивление обаятельной для такого самоуверенного типа.
— Хорошо, — сказал он. — Энни, еще раз повторяю, вам не
следует впадать в панику из-за того, что симптомов много и все они, увы,
неприятны. Вероятность, что вы испытаете их все, ничтожно мала. Конечно, вы
уже отчасти знаете, чего ждать, из опыта первой попытки...
— Да, тогда дело кончилось тем, что я взломала шкаф голыми
руками. — Энни попыталась улыбнуться, но губы у нее дрожали. —
Чтобы достать таблетки.
— На этот раз, — ободряюще произнес Дресслер, — доставать
будет нечего. — После паузы он добавил: — Избыток адреналина дает
человеку сверхъестественную силу. Энни, подумайте о том, что сделали
транквилизаторы с вашей нервной системой. Вы использовали их, чтобы
подавлять беспокойство, чтобы расслабиться — физически и эмоционально, чтобы
легче засыпать и справляться с трудными ситуациями. При действии
транквилизатора снижается частота сердечных сокращений, скорость
мыслительных процессов, замедляются движения и дыхание. Транквилизаторы
притупляют чувства, успокаивают и понижают уровень адреналина в крови.
— А когда ты перестаешь их принимать... — вмешалась Оливия, но
вовремя умолкла. — Извините, доктор.
— Ничего страшного, Оливия, — вежливо отозвался Дресслер. — Я
полагаю, вы хотели сказать, что, когда человек перестает принимать
транквилизаторы, происходит прямо противоположное. И вы совершенно
правы. — Он снова устремил все внимание на Энни. — В вашем случае
самая большая проблема — это ускорение всех физиологических процессов в
результате резкого прекращения поступления транквилизатора в кровь. Как
следствие, вы будете ощущать сильные негативные эмоции, страх, боль. Уровень
адреналина сильно повысится, и, возможно, вам покажется, что вы сходите с
ума.
— А я не сойду с ума? — тихо спросила Энни.
— Нет. — Доктор Дресслер энергично помотал головой. —
Абсолютно и категорически — нет.
Он перечислил все возможные симптомы.
— Есть вопросы? — спросил Дресслер. Все молчали.
— Нет?
— Отчего же, есть, — наконец заговорила Оливия. Уголки ее большого рта слегка вздрагивали.
— Прошу, — приглашающе проговорил Дресслер.
— Какого черта лекарство, которое способно натворить столько бед,
выписывают как какой-нибудь паршивый аспирин?
Дресслер поморщился:
— Оливия, боюсь, у нас сейчас нет времени на отвлеченные беседы. Будь у
меня несколько лишних часов, я с удовольствием поговорил бы с вами на эту
тему. Коротко говоря, дело в том, что при правильном применении,
предпочтительно короткими курсами, валиум полезное и безопасное вещество.
— И если бы я выбросила тот первый флакон, — несчастным голосом
проговорила Энни, — все было бы по-другому.
— Возможно, — сказал Дресслер. — Хотя вы могли обратиться и к
чему-нибудь другому. Например, к алкоголю. Здесь мы подходим к самому
важному из того, что я собирался вам сказать. — Некоторое время он
молча смотрел Энни в глаза. — Что бы ни произошло за несколько
следующих дней, как бы успешно нам ни удалось провести вас через первую,
наиболее травмирующую стадию, нужно помнить, что выход из долговременной
зависимости — длительный процесс.
— Доктор Брунли сказала Оливии, что это может продолжаться несколько
месяцев, — грустно произнесла Энни.
—
Может
здесь неуместно, — мрачно сказал Дресслер. — Вы
знаете, что я не сторонник жестких методов, которые мы сейчас вынуждены
применять. Но если бы я не верил в успех, меня бы сейчас здесь не было. Но
для того, чтобы закрепить результат, для того, чтобы ваша жизнь вошла в
нормальную колею, вам придется быть очень сильной.
— В этом вся проблема? — проговорила Энни, и в ее голубых глазах
вновь поселился страх. — Я слабая. Я никогда не была сильной. Иначе я
не оказалась бы в таком положении.
— Это неправда, Энни, — остановила ее Оливия.
— Это правда, — как-то обреченно произнесла Энни, опустив голову.
— Нет. — Оливия взглянула на Дресслера. — Можно я скажу
несколько слов?
— Пожалуйста. — Дресслер откинулся на спинку стула.
— Я думаю, — осторожно начала Оливия, — и ты, Энни, знаешь,
что это так и есть, потому что ты сама нам об этом говорила, — твоя
истинная проблема не в том, что ты недостаточно сильная, а в том, что ты
слишком многого от себя требуешь. Может быть, ты даже более сильный человек,
чем я или Джим. Разница в том, что мы разрешаем себе ошибки. Ну, всякий ведь
может ошибаться. Мы готовы смириться с тем, что есть вещи, которые у нас
плохо получаются, которые мы не любим или просто-напросто не можем делать.
— Ты можешь почти все, Ливви, — перебила ее Энни.
— Я? — Оливия улыбнулась. — Не говори глупостей. Дело в том,
что я, конечно же, не радуюсь, когда у меня что-то не получается, — кто
ж станет радоваться? — но я смиряюсь с неудачей, могу даже над собой
посмеяться. А ты все время себя терзаешь, не даешь себе передохнуть. —
Оливия встряхнула головой. — Ради бога, Энни, ты просто-напросто не так
рассадила гостей на каком-то паршивом обеде, а для тебя это целая
катастрофа. Мы все знаем, что Эдвард скорее всего не придал этому никакого
значения. Да и вообще, он слишком тебя обожает, чтобы в чем-либо винить.
Дресслер взглянул на Энни:
— Вы согласны с такой оценкой? Энни неуверенно кивнула.
— Ты сейчас должна, — Оливия перегнулась через стол и взяла. Энни
за руку, — вложить всю свою силу в битву, которая тебе предстоит.
— Ты можешь это сделать, — сказал Джим. — Я знаю, что ты
можешь, Энни.
В глазах у Энни стояли слезы.
— Я надеюсь, — шепнула она.
— Ты должна не надеяться, а верить, верить изо всех сил! — Оливия
крепче сжала ее руку. — Это твой шанс, Энни, и я не собираюсь позволить
тебе его упустить.
Джанни Дресслер встал.
— Ваши друзья все сказали за меня. Итак, мы начинаем.
— И что мы должны делать? — спросил Джим, глядя на врача снизу
вверх.
— Ждать, — ответил Дресслер.
7
Как и в первый раз, когда Энни пыталась отказаться от транквилизаторов, в
течение сорока восьми часов с ней не происходило ничего особенного. Она
ощущала только вполне понятную тревогу, которую с ней делили все остальные.
— Валиум все еще находится в организме, — объяснял доктор
Дресслер. — Вы принимали большие дозы в течение долгого времени,
поэтому он еще продолжает действовать. Реакция начнется позже.
— Может, она вообще не начнется? — с надеждой проговорил Джим.
— Начнется.
— Вы истинный оптимист, — саркастически усмехнулась Оливия.
— Я врач, и то, что я знаю, — я знаю твердо, — ответил
Дресслер, ничуть не задетый ее замечанием.
— Я думаю, пора включить автоответчик, — посоветовал Дресслер на
третье утро. — Сегодня Энни уже не сможет поддерживать нормальный
разговор с мужем.
— Хорошо, — ответила Оливия, и у нее заныло под ложечкой от
страха. Они заранее договорились, что на все звонки будет отвечать Джим и
говорить Эдварду, что Энни куда-то уехала вместе с Оливией.
Еще до ленча Энни стала очень беспокойной. Она жаловалась на головную боль,
безостановочно ходила по комнате, просила открыть окна, потому что ей было
трудно дышать. Она снова и снова убегала в ванную комнату, с ужасом и
недоумением замечая, что ни одна дверь не запирается. Ей хотелось то полного
уединения, то, наоборот, чуть ли не неуемного общества.
В девять вечера позвонил Эдвард. Они все слушали его голос — спокойный,
глубокий, и сразу после щелчка, означавшего, что он положил трубку, у Энни
начался первый приступ патологического страха. Все ее тело сотрясала крупная
дрожь, она стучала зубами. Оливии и Джиму казалось, что это никогда не
кончится.
В следующие сутки они не знали ни минуты покоя. Все обещанные беды
навалились на Энни одна за другой. Оливия была в отчаянии. Ей казалось, что
она со связанными руками смотрит, как любимого человека избивает банда
мерзавцев. Энни жадно ловила ртом воздух, она то и дело бегала в ванную,
мочилась и, едва вернувшись, снова ощущала позывы. Она фурией носилась по
квартире, впадала в ярость, колотила кулаком в стены. Она просто не могла
сидеть на месте. В порыве отчаяния она бросилась на постель лицом вниз и
лежала так, тихонько всхлипывая. Оливия с Джимом пришли и сели на постель по
обе стороны от нее. Оливия гладила ее руку, Джим обнимал ее за плечи, но они
видели, что помочь ей не в силах. Она была где-то далеко, но все же они
надеялись, что она хоть немного ощущает их любовь.
Потом снова задребезжал телефон. На этот раз звонила Кэри. Она говорила еще
более холодно и резко, чем обычно, потому что Джим не звонил ей целый день и
она все еще не знала, когда он наконец собирается вернуться в Бостон, и,
может быть, его друзья — это слово она произнесла с подчеркнутым сарказмом —
позволят ему выкроить пять минут, чтобы позвонить ей в офис.
— Может, тебе лучше поговорить с ней прямо сейчас, — предложила
Оливия, увидев озабоченное лицо Джима.
Джим покачал головой.
— Она жаждет ссоры, — сказал он. — А я нет.
— Вы все время ссоритесь. — Это был не вопрос, а утверждение.
— В нашей жизни есть сложности, — признал Джим.
— А было время, когда вы жили по-другому?
— Нет. Но я все равно ее люблю.
— Тогда она счастливая женщина, — сказала Оливия.
— Боюсь, она так не считает.
— Значит, она еще и дура.
Этой ночью Энни немного поспала, хотя часто просыпалась — ей снились
кошмары. Ее знобило, и она просила еще одно одеяло. В следующие пять минут
Энни обливалась потом и умоляла открыть все окна. Оливия и Джим по очереди
сидели с ней вместе с одной из сиделок, а Дресслер спал на диване в
гостиной.
В начале шестого утра Энни встала, пошла в ванную, но стены валились на нее,
пол качался, она закричала и упала. Оливия и сиделка отвели ее в постель, но
через некоторое время она разрыдалась, и Оливия с острой жалостью увидела,
что по простыне расползается мокрое пятно. Она была бесконечно благодарна
сиделке, потому что, хотя ей самой ничего не стоило поменять Энни постельное
белье и ночную рубашку, она знала, что Энни бы этого не вынесла.
— Кажется, сегодня ей лучше, — обрадованно сообщил Джим одной из
сиделок. Молодая швейцарка по имени Руфь несколько напоминала Энни в юности.
Почти те же белокурые волосы и голубые глаза. — Или я выдаю желаемое за
действительное?
— Сейчас ей действительно лучше, — мягко ответила девушка.
— Но это не значит, что все кончилось?
— Нет. Мне очень жаль. Мартина, моя коллега, говорит, что ночь была
тяжелой.
— Да, довольно тяжелой. — Джим вздохнул.
— У Энни очень хорошие друзья, — проговорила Руфь и улыбнулась
ему.
— Спасибо, — ответил Джим.
Двадцать минут спустя Энни вошла в кухню, где Оливия пила кофе.
— Привет! — поздоровалась Оливия.
Энни не ответила. Если накануне она была бледной, то теперь ее лицо казалось
пепельно-серым, даже губы. Ее глаза были устремлены на Оливию, но Оливия
чувствовала, что Энни ее не видит.
— Энни, что случилось? — Оливия поставила чашку и медленно пошла к
Энни, инстинктивно чувствуя, что должна быть очень осторожной. — Энни,
в чем дело?
Энни подошла к раковине, вытянула правую руку, коснулась края раковины
указательным пальцем. Потом она убрала руку и стала рассматривать палец.
— Энни! — Оливия не знала, что ей делать. Джанни Дресслер в
соседней комнате говорил по телефону, ни Мартины, ни Руфи поблизости не
было.
— Это не мое, — наконец произнесла Энни хриплым сдавленным
голосом.
— Что
это
?
— Это. — Энни тряхнула кистью руки. — Или это. — Она
дотронулась до щеки. — Все не мое.
— Ты потеряла чувствительность? — ласково спросила Оливия,
стараясь не показывать своего страха.
— Я не знаю. — Энни продолжала смотреть на свою руку тем же
отсутствующим взглядом. — Я не знаю. — Она обвела взглядом кухню,
уставилась на стену. — Кажется, я ненадолго заснула, а когда
проснулась, это уже была не я.
— Ничего, — поспешно проговорила Оливия. — Ничего
страшного. — Она взяла Энни за руку. — Я знаю, что это такое, и ты
тоже знаешь. — Она осторожно подтолкнула Энни к столу, усадила на
стул. — Ты помнишь, что говорил Дресслер? Помнишь, Энни?
Энни покачала головой.
— Это называется... это называется деперсонализация. — На Оливию
нахлынула волна облегчения. Она вспомнила, что говорил врач! — Это
часто случается при таких обстоятельствах. Все пройдет, когда ты
успокоишься.
— Я ухожу, — тихо сказала Энни, и в ее голосе звучал ужас. — Я чувствую, что я ухожу.
— Нет, Энни, — твердо возразила Оливия. Она нерешительно взглянула
на дверь, — может быть, позвать на помощь, — но решила, что Энни
испугается еще больше. Вдруг ей пришла в голову одна мысль. — Дай мне
руку.
Энни не шевельнулась, тогда Оливия сама взяла ее за руку.
— Ты чувствуешь мою руку? Энни пожала плечами. Оливия слегка ущипнула
ее.
— А теперь? Энни заморгала.
— Кажется, да.
Оливия отпустила ее руку и сильно ущипнула Энни за щеку.
— Ой! — вскрикнула Энни. Оливия улыбнулась:
— Вот видишь? Ты здесь, ты никуда не делась.
— Я думала, что я схожу с ума, — рассказывала Энни Дресслеру
немного позднее. — Со мной и раньше случалось что-то в этом роде, но
так страшно мне никогда не было.
— Это обычный симптом абстиненции, — успокоил ее Дресслер. —
Я вас предупреждал, что это будет неприятно. Вы должны напоминать себе, что
в данных обстоятельствах это нормально и вы не сходите с ума.
— Может, мне не следовало ее щипать? — спросила Оливия.
— Почему нет? — беззаботно отозвался Дресслер. — Ей это не
повредило, а помогло, не правда ли? — Он улыбнулся. — Только не
надо, чтобы это вошло у вас в привычку.
Зазвонил телефон, но Оливия, которая уже привыкла не отвечать на звонки,
осталась на месте.
— Это Эдвард, — прошептала Энни, хотя она не могла слышать
автоответчик из кухни.
— Это может быть кто угодно. Ведь и мне могут звонить.
— Это Эдвард, — упрямо проговорила Энни.
— Он же звонил совсем недавно. Энни встала:
— Я хочу с ним поговорить.
— Если это и был он, сейчас уже поздно, — вмешался Дресслер.
— Я хочу говорить с Эдвардом. — В голосе Энни звучало
отчаяние. — Я хочу видеть Эдварда.
— Вы уверены? — спокойно спросил врач. — Если да, то я
целиком и полностью за.
Энни села.
— Я соскучилась по нему. Я соскучилась по детям.
— Я понимаю, — сказала Оливия. Энни снова встала:
— Я ему позвоню. Оливия испугалась:
— Ты хочешь ему все рассказать?
Энни посмотрела на нее, и взгляд ее вдруг стал холодным.
— Я хочу поговорить со своим мужем. Ты против?
— Нет, конечно. — Оливия растерянно взглянула на Дресслера,
который слегка, еле заметно, кивнул головой. Не совсем уверенная, что
правильно поняла его жест, она осторожно произнесла: — Конечно, поговори с
Эдвардом, Энни. Но ты же сама решила держать его в неведении.
— Я не понимаю, о чем ты говоришь, Оливия. — Тот же ледяной
тон. — Я просто хочу поговорить с мужем. Кажется, я имею на это
право. — Она вышла из комнаты.
— Энни! — Оливия встала, вопросительно взглянула на Дресслера.
— Пусть идет. — Доктор был совершенно спокоен.
— Но что будет, если она ему действительно позвонит? Ведь сейчас она не
настоящая Энни. Это желание — просто часть ее общего состояния, разве не
так? Если она ему позвонит, ничего хорошего из этого не выйдет.
— Это действительно часть ее общего состояния, — согласился
Дресслер. — Но я могу сказать, что, если она ему позвонит, это будет
самое лучшее, что можно придумать. Для нее, для него и для всей семьи.
Оливия снова села.
— Да, я думаю, вы правы.
Энни не позвонила Эдварду. На полпути к телефону у нее случился новый
приступ головокружения, ее сильно затошнило. Джим с Руфью отвели ее в
ванную.
К тому времени, когда она немного оправилась, у нее совершенно пропало
желание разговаривать с мужем. Более того, она была в ужасе.
— Пожалуйста, — умоляла она Оливию, вцепившись в ее руку, —
пожалуйста, не давай мне ему звонить. Если будет нужно, запри меня на замок.
— Хорошо, хорошо, — успокаивала ее Оливия. — Мы не позволим
тебе звонить. Тебе сейчас нечего беспокоиться об Эдварде. С ним все хорошо,
и с детьми тоже. Помнишь, Джим вчера с ним говорил?
— Он ведь ничего ему не сказал, правда? — В глазах Энни застыл
ужас.
— Успокойся. Джим все сделал, как мы договорились. Перестань думать об
Эдварде. Все хорошо.
— Просто я его очень люблю, — пробормотала Энни.
— Я знаю, — сказала Оливия.
— Что дальше? — спросила Дресслера Оливия, когда Энни снова
уложили в постель и она наконец заснула.
— Не знаю.
— Сомневаюсь.
Оливия поймала себя на том, что непрерывно перебирает в уме симптомы,
предсказанные Дресслером шесть — или уже семь? — дней назад. Ей
казалось, что Энни прошла уже через все, что он упоминал. Но, похоже, можно
ожидать многого другого.
— Доктор, скажите мне еще раз. Энни необязательно должна пройти через
все, о чем вы говорили?
— Конечно, нет. — Голос Дресслера звучал устало. — И если вы
не возражаете, называйте меня Джанни.
— Хорошо, — согласилась Оливия. — У вас усталый вид, Джанни.
— У вас не лучше.
— Как вы думаете, не поспать ли нам хотя бы чуть-чуть?
Дресслер посмотрел на свои часы.
— Я сказал бы, что это хорошая мысль. С Энни сейчас Джим и
Мартина. — Помолчав, он добавил: — Ему тоже надо бы отдохнуть.
Оливия слабо улыбнулась.
— Он очень хороший человек, — заметил Дресслер. — Он умен и
общителен и в то же время прекрасно чувствует, когда надо промолчать. —
Он испытующе взглянул на Оливию. — Между вами что-то есть?
— Между мной и Джимом? &mdas
...Закладка в соц.сетях
