Жанр: Любовные романы
Клянусь, что исполню...
...чно.
— Как я мог не замечать, что с Энни что-то не в порядке? Почему я не
видел, что моя жена страдает?
Оливия взглянула на него. Эдвард испытывал неподдельную муку, и это было
видно по его лицу. Ей было невыносимо жаль его. И все же она знала: для того
чтобы помочь Эдварду и Энни залечить раны, вернуться к нормальной жизни, она
должна быть предельно честной.
— Вас никто не винит, Эдвард, — начала она, — и меньше всех —
Энни.
— Но?.. — У Эдварда задергались губы. — Я явственно слышу какое-
то
но
.
Оливия кивнула:
— Вы должны кое-что понять. Вы ведь считали, что у Энни все хорошо? Вы
видели тот образ, который она старательно создавала для вас. И своим мнимым
неведением вы поощряли ее. Между прочим, это касается и меня, и Джима. Мы
все видели только то, что хотели.
— Но вы не жили все это время с ней рядом.
— Верно. Но Энни — очень хорошая актриса.
— Так что, вы считаете, я должен делать, чтобы исправить положение?
— Вы должны перестать судить о ней по внешним проявлениям, —
ответила Оливия. — Вам надо взять в руки кувалду, разбить скорлупу, в
которой она прячется, и пробиться к настоящей Энни.
— Боюсь, я не отношусь к тем людям, которые склонны пользоваться
кувалдой.
— Пожалуй, — признала Оливия. — Даже наверняка. Но я думаю,
вы найдете верный способ. Эдвард, я совершенно уверена: единственное, чем вы
сможете ей помочь, — это вместе с ней смотреть правде в глаза и вместе
справляться с трудностями.
Энни провела в клинике еще неделю. Эдвард навещал ее каждый день, и они по
рекомендации доктора Дресслера прошли у него несколько сеансов семейной
психотерапии.
Энни выглядела уже гораздо лучше. Она смирилась с тем, что ей потребуется по
меньшей мере несколько месяцев, чтобы окончательно выйти из зависимости, с
тем, что, возможно, она никогда не будет чувствовать себя так хорошо, как ей
бы хотелось. Но она многого добилась. Она знает пределы своих возможностей и
в случае необходимости будет искать помощи. С ней остались Эдвард и дети. У
нее есть все, чтобы чувствовать себя нужной близким, не терять терпения.
— А мы что теперь должны делать? Мы с Джимом? — спросила Дресслера
Оливия, когда они сидели в уютном ресторанчике.
Вечером накануне отъезда Джима они собирались пообедать втроем, но Джим в
последнюю минуту отказался. Что-то там у него произошло.
— Ничего, — ответил Дресслер. — Вы ничего не должны делать.
— Но послезавтра они возвращаются домой.
— Не могут же они вечно жить у вас или в гостинице.
— Конечно, — нетерпеливо проговорила Оливия. — Но получается,
что мы с Джимом оставляем ее. А в Англии ее ждут те же трудности, с которых
все и началось.
— Теперь ей поможет Эдвард.
— Джанни, вы же прекрасно понимаете, что я имею в виду.
— Конечно, понимаю. — Он тепло улыбнулся ей. — Оливия, дайте
им самим во всем разобраться. Разумеется, вы будете поддерживать с ней
связь, она будет знать, что может рассчитывать на вашу помощь, как было
всегда.
— Но она терпела целых шесть лет, прежде чем решилась обратиться к нам
за помощью.
— Энни изменилась. Сейчас все по-другому. — Помолчав, Джанни
добавил: — Я понимаю, что вам трудно отпускать ее от себя, пока она так
уязвима.
— Значит, вы признаете, что она сейчас очень уязвима?
— И останется такой довольно долго. Может быть, навсегда. Но, Оливия,
Энни не дурочка. Самым страшным в ее жизни была эта тайна. Она собственными
руками выкопала себе яму. Теперь она знает, что все могло бы быть по-
другому. Сомневаюсь, что ей захочется вернуться на дно. Она непременно
позовет на помощь, если почувствует, что это необходимо.
— Ну и как? — спросила Энни, когда они обедали на следующий день у
Оливии. Эдварда не было. Он без слов понял, что это прощальный вечер для
троих друзей. — Как прошло твое свидание с Джанни?
— Хорошо, — коротко ответила Оливия.
— Что значит
хорошо
?
— Это значит — неплохо.
— Зачем ты ее изводишь? — в шутку возмутился Джим. — Ты же
знаешь, что ей это противопоказано.
— Ничего подобного. Джанни прописал ей
реальную жизнь
, а для вас с
Энни существенной часть реальной жизни всегда было то, что я вас извожу.
— Нам ли этого не знать, — вздохнул Джим.
— Но я хочу узнать, что было вчера вечером, — не отставала Энни.
— Было очень мило, — усмехнулась Оливия. — Можно сказать,
восхитительно.
— Ливви, — с упреком произнесла Энни. — Давай-ка поподробнее.
Моей душе полезна романтика — так говорит наш блистательный доктор.
Она знала, что эйфория от того, что ее выпустили из клиники, не будет
продолжаться долго, а значит, ею следовало пользоваться на полную катушку.
— За чем же дело стало? — поддразнила ее Оливия.
— Я пожилая замужняя дама, — торжественно заявила Энни.
— Кто тебе мешает иметь романтические отношения с мужем?
Энни взглянула на Джима:
— Ну а ты ведь тоже догадался, что у них роман, правда?
Джим не ответил.
— Все, хватит, — сказала Оливия и налила вина себе и Джиму.
— Оливия Сегал. — Энни не собиралась отступать. — Этот человек — мечта любой женщины.
— Ах, ах, у этой мечты куча недостатков, — сказала Оливия. —
Этакий ужасно самоуверенный преуспевающий красавец-врач швейцарско-
итальянских кровей. Удивляюсь, как его эго пролезло в мою дверь.
— Должно быть, Оливия боится, — усмехнулся Джим, — что два
эго таких размеров — это чересчур, особенно для такой небольшой квартирки.
— Значит, ты признаешь, что он красив? — спросила Энни.
— Я не слепая, — сухо ответила Оливия.
— Так ты собираешься завести с ним роман?
— Вполне возможно.
Наступило продолжительное и немного неловкое молчание.
— Я боюсь, — вдруг отрывисто произнесла Энни.
— Возвращаться домой? — участливо спросила Оливия.
— Да. — Энни встряхнула головой, сердясь на себя. — Больше
всего на свете я хочу домой. Я чувствую, что сойду с ума, если еще хотя бы
день не увижу Софи, Уильяма и Лайзу. — После паузы она добавила: — Но
ведь именно там все и началось, правда?
— Не совсем так, — поправил ее Джим. — Это началось
одиннадцать лет назад, в тот день, когда разбился вертолет.
— Джим прав, Энни, — поддержала его Оливия.
— Но главное произошло в Стоунбридже, — возразила Энни. — И
там все осталось по-прежнему. Дом, который нужно вести, дети, которых нужно
воспитывать, общество, к которому нужно приспосабливаться.
— Нет, Энни, теперь все будет по-другому, — сказала Оливия. —
Изменилось главное.
— Ты имеешь в виду, что теперь Эдвард знает?
— Да. У тебя есть Эдвард, с которым ты можешь делиться своими
трудностями. Тебе больше не придется сражаться с ними одной.
Энни улыбалась.
— Я буду ужасно скучать по вас обоих, — проговорила она и поняла,
что вот-вот заплачет.
— Мы тоже будем по тебе скучать. — Джим потянулся к ее руке.
— Мы будем тебе беспрерывно звонить, — пообещала Оливия. —
Тебе еще надоест.
— Звоните почаще, — сказала Энни. — И приезжайте, как только
сможете.
— Я бы поехал хоть сейчас, — отозвался Джим, — если бы мог
чем-то помочь.
— Мы бы оба поехали, — проговорила Оливия, — но Джанни
сказал, что следующий этап ты должна пройти сама. Вместе с Эдвардом.
— Вы и так сделали для меня слишком много.
— Мы упустили тебя, Энни, — сокрушенно заметил Джим. — Мы
ничего не поняли вовремя.
— И Эдвард винит себя в том же, — сказала Энни. — Но я знаю,
что он не прав, и вы тоже не правы. Виновата я одна. — Она подняла
руку, не давая им возразить. — Я лгала. Лгала самой себе и всем, кто
меня любит. И я едва не зашла слишком далеко.
— Слава богу, этого не случилось, — сказала Оливия.
— Слава богу, у меня есть вы двое, — отозвалась Энни.
Почти весь следующий день Оливия провела в аэропорту. Сначала они с Джимом
провожали Энни и Эдварда, летевших в Лондон, а потом Оливия провожала Джима,
возвращавшегося в Бостон.
— Передай от меня привет Кэри, — сказала Оливия и
усмехнулась. — Если она, конечно, сможет это перенести.
— Кэри вовсе не чувствует ненависти к тебе, — серьезно произнес
Джим.
— Но сильно недолюбливает.
— Она к тебе ревнует.
— Я знаю, — согласилась Оливия. — Только никогда не могла
понять почему.
— Наверное, у нее есть причины.
— Она знает, что мы всегда были только друзьями, разве нет? —
Взгляд Оливии скользнул по красивому лицу Джима. — Хотя, возможно, если
бы я была на ее месте, я тоже ревновала бы тебя к любой женщине, оказавшейся
поблизости.
— Вот уж вряд ли, — усмехнулся Джим.
Они медленно продвигались к паспортному контролю, стараясь извлечь из этих
последних минут перед расставанием как можно больше.
— Береги себя, — проговорила Оливия, когда они дошли до турникета.
— И ты тоже.
— И будь счастлив. Не давай Кэри собой помыкать.
— Оливия, — укоризненно произнес Джим после минутной паузы, с
грустью добавил: — Мне бы хотелось, чтобы вы лучше относились друг к другу.
— Это касается не только меня, не так ли? Энни она тоже терпеть не
может.
— Кэри всегда чувствовала, что не понравилась вам обеим с самого
начала.
— Это правда, — признала Оливия. — Мне очень жаль, Джим, что
так получилось.
— Да, конечно. — Он взялся было за свою дорожную сумку, но,
заколебавшись, снова поставил ее на пол. — Если у тебя что-то выйдет с
Дресслером, пусть это не принесет тебе ничего, кроме радости, ладно?
— О чем речь, — беззаботно ответила Оливия. — Ты же меня
знаешь. С глаз долой — из сердца вон.
— Черта с два. — Он взял ее за руку. — Это маска. Все мы носим маски, не только Энни.
— Не беспокойся обо мне.
— Я просто не могу о тебе не беспокоиться.
Они обнялись. Оливия ощутила силу его стройного тела, вдохнула его знакомый
запах и подумала о том, как много он для нее значит, какую важную часть ее
жизни составляет ее дружба с ним и с Энни.
— Я тебя люблю, — прозвучал тихий голос Джима у нее над ухом.
— Я тебя тоже, — сказала Оливия.
Он пошел вперед, остановился, оглянулся, послал ей воздушный поцелуй и
скрылся в толпе. А Оливия отправилась к выходу. Когда она вспомнила о
словах, которыми они только что обменялись, которые всегда говорили друг
другу при расставании, ее охватило странное чувство. Она подумала, что на
этот раз для нее — конечно, только для нее — они значили что-то другое.
Она не хотела об этом думать, потому что это было не только неправильно, но
и абсолютно невозможно, но все же ей показалось, что она любит Джима не
только как друга.
9
— Это безумие, — заявила Энни, когда Оливия изложила ей план мести
Кэри Бомон-Ариас. — Нет, сама идея мне нравится, но это полное безумие.
Я боюсь.
— Почему?
— Уж очень это все... из ряда вон.
— Идеально продуманный план, — возразила Оливия.
— Но это же абсолютно аморально! Нет, невозможно.
— Энни, мы имеем дело с безнравственной особой. Это единственный способ
зацепить ее по-настоящему. Ударить в больное место.
— Ливви, неужели ты настолько ненавидишь Кэри? Оливия на миг
задумалась.
— Не думаю. Пожалуй, я никогда в жизни ни к кому не испытывала
настоящей ненависти. Вернее будет сказать, что я ее презираю.
— Ничего у нас не выйдет, — покачала головой Энни.
— Если бы я сомневалась, — ответила Оливия, — то ни за что не
стала бы втягивать тебя в эту историю.
Был январь 1990 года. Подруги сидели на кухне у Энни, в Бэнбери-Фарм. Прошло
почти три года с тех пор, как Энни в последний раз приняла таблетку валиума.
Теперь она чувствовала себя прекрасно и ей казалось, что весь тот кошмар
происходил не с нею. Всего какой-нибудь год назад, думалось Энни, Оливия
вряд ли посчитала бы ее достаточно сильной, чтобы обращаться к ней за
поддержкой в подобной ситуации. Откровенно говоря, в этом и заключалась одна
из причин, по которым она одобрила план, предложенный Оливией. И то
обстоятельство, что они сидели за столом и решали, как помочь Джиму, можно
было рассматривать как признание ее окончательного выздоровления.
— Но ты уверена, что не надо ничего говорить Джиму? — с сомнением
спросила Энни. — В конце концов, мы затеяли все это ради него. Разве он
не имеет права знать?
— Нет, — решительно возразила Оливия. — И вот почему. Я
хорошо знаю Джима — он ни за что на это не пойдет. — Она посмотрела на
листок с заметками, и при мысли о том, какую игру они затеяли, ее глаза
хищно блеснули. — И еще одно — все это может сработать только в том
случае, если Джим ничего не будет знать.
Иногда Оливия думала, что, если бы ее родители остались в живых и увидели
свою дочь взрослой, они скорее всего могли бы ею гордиться, но при этом
испытывали бы некоторое смущение — уж больно непохожей на них она выросла.
Артур Сегал, ее отец, родился в 1933 году в Берлине, в еврейской семье,
которая через год после его рождения в поисках мирной, спокойной жизни
переехала в Соединенные Штаты. Освоиться в новом мире им помог богатый
дядюшка Артура с материнской стороны, который давно уже жил в Манхэттене.
Артур добился видного положения, занимаясь торговлей предметами искусства и
филантропией. Его собственная коллекция картин, основная часть которой была
передана ему в Нью-Йорке старым приятелем Максом Вилденбруком, была весьма
представительна — от великих французских импрессионистов до молодых,
подающих надежды американских художников. Она вызывала всеобщее восхищение,
равно как и зависть. При жизни отца коллекция чаще выставлялась на всеобщее
обозрение в галереях, чем оставалась в доме владельца. Артур твердо верил,
что произведения искусства существуют для того, чтобы на них смотрели.
Такова была вся философия его жизни. Поэтому он с головой ушел в
благотворительность, основывая всевозможные фонды и регулярно перечисляя
огромные суммы на пожертвования различным обществам.
Артур частенько говорил, что занимается добрыми делами просто от стыда,
потому что, глядя на Эмили, любимую жену, составлявшую смысл его жизни,
чувствует себя ничтожеством. Эмили Сегал была светилом детской кардиологии,
и муж искренне гордился ею. Эмили любила семью, уважала свои еврейские
корни, но все понимали: для нее на первом месте работа. Всегда! Это важнее,
чем дни рождения, важнее, чем традиционные ночные ужины по пятницам, важнее
даже, чем священные праздники. Ради больного ребенка она могла забыть обо
всем. Природа щедро одарила ее красотой. При этом Эмили была довольно
равнодушна к своей внешности. Какой смысл, резонно спрашивала себя Эмили,
покупать роскошные наряды и делать пышные прически, если почти все время она
ходит в белом халате или стерильном комбинезоне, пряча волосы под шапочкой?
Родители Оливии были состоятельными людьми, добившимися полного успеха в
жизни, но в высшей степени приверженными всем общественным условностям.
Эмили, дочь двух врачей, горячо верила в освобождение женщин, но при этом не
менее, чем Артур, стремилась иметь прочную семью и много детей, хотя из-за
разрыва матки ей пришлось ограничиться одной-единственной дочерью.
Иногда Оливии думалось, что в ней пробудились гены дальнего предка женского
пола — сумасбродной необузданной еврейки, вероятнее всего какой-нибудь
прапрабабки со стороны отца. По сравнению с другими современными девушками
Оливия не казалась чересчур смелой, но на фоне отца и матери она выглядела
чуть ли не авантюристкой. Может быть, размышляла она в те редкие минуты,
когда на нее накатывали угрызения совести, она просто старается вознаградить
себя за то, что оказалась таким недостойным потомком славного рода Сегалов?
Может быть, своими экзотическими выходками она хочет скрыть свою явную
неполноценность? Она нередко задавалась вопросом: а как все сложилось бы,
останься Артур и Эмили живы? Кто знает, но Оливии казалось, что совсем по-
другому. Да, всеобщей известности у нее не было, зато она умела отлично
извлекать из жизни всевозможные удовольствия.
Роман Оливии с Джанни Дресслером, начавшийся всерьез через неделю после
отъезда Джима и Энни из Женевы весной 1987 года, жарко разгорелся летом, а к
осени угас совсем. С тех пор у Оливии было немало мужчин. Не в ее натуре
было подолгу оставаться в одиночестве. Она, конечно, дорожила своей
независимостью, любила побыть одна и высоко ценила подруг. Но Энни однажды
справедливо заметила, что в присутствии интересных, привлекательных мужчин
зеленые глаза Оливии зажигаются огнем.
— Я понимаю, что ты не нарочно, — говорила Энни. — Но я не
раз видела, как эта искра притягивает их, а потом они уже не могут вырваться
на свободу.
— О боже, Энни, — хохотала Оливия. — Тебя послушать, так
выходит, что я просто какая-то женщина-вамп.
Энни на мгновение задумалась.
— Не совсем так. Но твои глаза обещают, — сказала Энни. —
Обещают веселье, приключения, тепло.
Позднее Оливии подумалось, что вряд ли такое суждение можно назвать
нелестным или неприятным.
Все мужчины, какие перебывали в ее жизни после Дресслера, были, каждый по-
своему, интересными, умными и привлекательными, но только Джанни сумел
обнаружить и указать Оливии одну из немногих тайн, которые она, если честно
признаться, старалась похоронить в глубинах сознания.
— Ты, безусловно, знаешь, — сказал ей Джанни Дресслер в тот вечер,
когда они, по взаимному согласию, хотя и не без сожаления, решили закончить
свои отношения, — что ты, как ни спорь и как ни возражай, влюблена в
Ариаса.
— Не говори чепухи, — перебила Оливия. — Я уже говорила, Джим
мой лучший друг.
— Дружба не мешает любви, — возразил Джанни.
— В нашем случае — мешает. — Оливия оставалась
непреклонной. — Так же как и его женитьба.
— На женщине, которую ты терпеть не можешь.
— И при чем тут моя неприязнь? Джанни улыбнулся:
— Все зависит от того, почему ты ее не любишь.
— Не твое дело, почему я не люблю Кэри, — раздраженно огрызнулась
Оливия. — И если я так и не влюбилась в тебя, Джанни Дресслер...
— Как и я в тебя, — нежнейшим голосом вставил он.
— Это не означает, что я влюблена в кого-то еще. — Она нетерпеливо
встряхнула головой. — Честно говоря, Джанни, я думала, ты выше всей
этой шовинистической ерунды.
— Нет, конечно, — снова усмехнулся Джанни. — Разве может
швейцарец итальянского происхождения не быть шовинистом?
— Верно. — Оливия немного смягчилась. — Наверно, ты ничего не
можешь с собой поделать.
— Точно так же, как и ты ничего не можешь с собой поделать. Ты влюблена
в своего Джима, и все тут, — сказал Джанни. — Не забывай, я много
раз видел вас вместе.
— Ты видел друзей. Двоих добрых друзей.
— Мне приходится повторяться — с каких это пор дружба стала помехой
любви?
Оливия вздохнула.
— Отстань от меня, ради бога, — уже более покладисто произнесла
Оливия.
— Как скажешь. — Джанни помолчал. — Так почему ты не любишь
жену Джима?
— Повторяю, — отрезала Оливия, — это не твое дело.
Оливия и вправду невзлюбила Кэри Бомон с самой первой встречи, но она сумела
достаточно быстро понять, что в первые дни после свадьбы Джим был по-
настоящему счастлив с Кэри.
Какие бы удары жизнь ни наносила Джиму Ариасу, он по-прежнему оставался
мягким, обаятельным добряком. Даже работая в мире рекламы — отрасли, как ни
одна другая изобилующей головорезами, — Джим прославился не только
выдающимся талантом в составлении рекламных текстов, но и старомодной
отзывчивостью, редкой способностью сопереживать.
Джим постоянно ощущал вину за то, что не оправдал ожиданий отца. Его
покойный отец, Карлос Ариас, полагал, что Джим, подобно старшему брату
Питеру и двоюродному брату Майклу, автоматически войдет в семейное дело —
корабельный бизнес. Будь Карлос жив, Джим, искренне обожавший отца,
наверное, решил бы, что обязан подчиниться его воле. Но когда настал момент
истины, он неожиданно для себя понял, что давно готовит себя к решающей
битве с Майклом, сменившим Карлоса на посту главы
Ариас Шиппинг
. К его
великому облегчению, кузен охотно уступил его настояниям, сказав, что, по
его мнению, сам Карлос больше всего желал бы, чтобы его сыновья чувствовали
себя состоявшимися людьми.
— Если всей роскоши и могуществу нашей кораблестроительной компании ты
предпочитаешь плебейскую суету рекламного дела, — усмехаясь, говорил
Майкл юному кузену, — то поступай как знаешь. Хотя я должен сказать,
что ни Питер, ни я не одобряем твоего выбора. — Далее Майкл указал, что
личная доля Джима в семейном состоянии всегда остается за ним, в целости и
сохранности, без всяких условий и оговорок. На что бы Джим ни решал тратить
свое время, он все-таки был невообразимо богат.
Дай бог тебе в придачу и
счастья
, — резонно заметил Майкл.
Джим выбрал рекламное дело. Живой, гибкий, творческий склад ума, неутолимая
потребность узнать хоть что-нибудь обо всем, что встречалось ему в
повседневной жизни, мальчишеский интерес ко всему, чем занимаются, что
любят, что не любят окружающие, — все эти качества делали его идеальным
кандидатом для избранной отрасли. Однажды он говорил Оливии, что хотя и
получил неплохое образование, но настоящую школу жизни прошел по телевизору.
Он утверждал, что этот маленький злокозненный ящик, полный всякой чепухи —
от новостей и документальных фильмов до художественного кино и даже
мультиков — долгие годы возбуждал в нем больше интереса к познанию, чем все
учителя и наставники, вместе взятые.
— Например, смотрю я
Даллас
, — говорил он Оливии, — и
понимаю, что смотрю первостатейную чушь, однако стоит мне услышать обрывок
беседы между двумя нефтяными магнатами, как я тут же хватаюсь за блокнот.
Благодаря этим мыльным операм можно узнать много нового.
Например, Джим Ариас мог в один прекрасный день услышать, что какая-то
компания борется за рынок сбыта для некоего продукта — и на следующее утро
он знал об этом продукте все: как он производится, зачем и для кого. На
такое не был способен никто, ни в одном рекламном агентстве. После этого
вперед выступал его настоящий талант — умение написать крепкий, острый,
доходчивый и, кроме того, незабываемый текст рекламного объявления. Окончив
Гарвард в 1980 году, он восемнадцать месяцев работал в
Огилви энд Мэтер
—
этот период своей жизни он страстно любил; потом — одно, другое, третье, и
наконец он оказался творческим директором в небольшом агентстве
Кейн
Эдженси
. Замыслы там были грандиозные. Норман Дж. Кейн, грубоватый, с
хриплым голосом средних лет, уроженец Бруклина, начал звать Ариаса своим
карманным ловкачом еще до того, как тот помог агентству завоевать свою
первую премию
Клио
. Д
...Закладка в соц.сетях
