Жанр: Любовные романы
Средство от облысения
...влекало ее от собственных
проблем. Прежде большую часть рабочего времени она вязала на спицах, штопала носки или
выполняла другую полезную для дома работу. Теперь - читала.
Своего начальника, Булкина, Лена видела редко. Метод его руководства можно было
бы сравнить с какой-нибудь падучей болезнью. С ним изредка, не чаще раза в квартал,
случались приступы буйного начальственного рвения.
Тогда он устраивал Лене и Зое Михайловне разносы - это в острой форме, а при легком
течении припадка читал морали, час-полтора.
Игорь Евгеньевич прекрасно понимал, что обе его сотрудницы - добросовестные,
исполнительные и аккуратные. Они вполне могли бы обойтись и обходились без его
существования, но, как честный человек, он обязан был отрабатывать зарплату и делал это
вышеописанным способом.
Очередной всплеск руководящего зуда пришелся как раз на одинокое Ленине
пребывание на работе.
Лена не услышала, как Игорь Евгеньевич вошел в комнату. В романе, который читала,
герои как раз слились в страстном поцелуе и не подозревали о злодее, который маячил на
пороге. Поэтому, когда Булкин завопил, Лена вскрикнула от страха очень громко - за себя и
за героев.
- Чем вы занимаетесь в служебное время?
Лена встала и застыла по стойке "смирно".
Они с Зоей Михайловной давно усвоили, что при общении с начальством следует
пребывать в образе болванчика: молча есть его глазами и изображать трогательное
раскаяние. Каждое слово оправдания, объяснения служило множителем в геометрической
прогрессии его сановного гнева.
- Совершенно распустились! - бушевал Булкин - Работа стоит, а они читают
бульварные романы. - Он потрясал схваченными с Лениного стола книжками в мягких
обложках. Она молчала. - Я, как идиот, сижу и жду, когда мне принесут документы, а они и
в ус не дуют. Позвольте вас спросить, сударыня, готова папка с делами Канарейкина? Мне
двадцать раз надо повторять, что мы выдвигаем его на премию по науке и технике?
Лена была уверена, что прежде Игорь Евгеньевич и словом не обмолвился об этой
премии. В противном случае Зоя Михайловна обязательно подготовила бы документы,
Канарейкин был одним из самых плодовитых ее авторов.
- Документы почти готовы, - рискнула сказать Лена, - если можно, я их представлю
вам завтра утром.
- Вечные проволочки! Когда вы научитесь работать быстро и качественно? Развели
здесь богадельню. Чтобы завтра в девять утра материалы лежали у меня на столе! После
обеда я несу их в главк.
Когда Булкин ушел, Лена буркнула:
- В девять утра! Как же, тебя до одиннадцати с собаками не разыщешь.
В кабинете у каждой из сотрудниц были свой стол и несколько шкафов: Ленины вдоль
одной стены, Зои Михайловны - вдоль другой. По негласному соглашению они никогда не
прикасались к чужим вещам. Однажды, еще в самом начале Лениной работы в бюро, она
взяла из стола Зои Михайловны ластик.
На следующий день вернула со словами благодарности. Зоя Михайловна уставилась на
Лену с таким выражением, словно та ковырялась у нее в сумке.
- Могу вам подарить этот ластик, - процедила Зоя Михайловна, - и любые другие
канцелярские принадлежности, в которых вы испытываете недостаток. Но попрошу вас
никогда не хозяйничать в моем столе и шкафах.
С тех пор через комнату пролегла граница, к существованию которой Лена скоро
привыкла и даже находила подобное положение вещей очень удобным. Ведь и в ее столе
хранилась масса неслужебных предметов: детские ботинки по пути в ремонт, носки для
штопки, банки с консервами, которые она закупала в буфете в стратегических количествах, а
относила домой по причине их тяжести постепенно.
Теперь границу надо было нарушить. Булкин не успокоится, все равно заставит Лену
готовить документы, а потом на прооперированную Зою Михайловну еще выльет ушат
обвинений и упреков. Лучше заранее защитить коллегу от них, чем свято хранить принцип
невмешательства в ее бумаги.
В шкафах дел Канарейкина не оказалось.
Этого изобретателя Лена хорошо знала. Точнее, знакомство было шапочным, но ее
отношение к Канарейкину самое благоприятное.
Петр Сергеевич, если являлся в те дни, когда работала Лена, обязательно приносил для
нее цветочки или шоколадку, целовал руку и произносил комплименты. Зое Михайловне он
тоже целовал ручку, но шоколадок не дарил.
Однако она никогда не ревновала, а с царственным благодушием наблюдала, как ее
автор расшаркивается перед Леной.
Петр Сергеевич выдавал на-гора до сотни изобретений в год. Это был Кулибин наших
дней. С той только разницей, что судьба Кулибина была тернистой, а канарейкинская вполне
счастливой.
Ящики стола Зои Михайловны оказались запертыми, что неприятно поразило Лену.
"Неужели она мне не доверяет? - думала она. - Что же мне теперь делать? Сказать
Булкину?"
Она представила, как взбеленившийся начальник будет два часа брызгать слюной и
ломать ящики стола Зои Михайловны.
Лена со вздохом достала большие жесткие скрепки и стала выпрямлять их, чтобы
соорудить отмычку. Этому она научилась у собственного сына. Пару лет назад Петя пережил
позорный период воровства газет и журналов из почтовых ящиков соседей. Когда его
выследили, увидели убегающим и донесли Лене, она не поверила и решительно отвергла
подозрения соседей. Но дома провела эксперимент. Закрыла дверцы платяного шкафа и
притворилась, будто потеряла ключ.
- Да запросто, - ухмыльнулся Петя.
Достал две проволоки, одна с крючком на конце, другая просто изогнутая, и в три
секунды открыл шкаф.
Лена не стала искать ремень, а так оттаскала сына за уши, что он стал похож на
новорожденного слоненка. Потом она сходила на почту и оформила каждому из соседей
полугодовую подписку на журнал "Крокодил".
Вечером с хныкающим сыном за руку Лена ходила по квартирам, извинялась и вручала
квитанции.
- Почему "Крокодил"? - удивился тогда Володя.
- Чтобы развеселить, - отвечала Лена. - Вся моя зарплата ушла, не видать Петьке
нового велосипеда.
В ящиках стола Зои Михайловны не было никаких посторонних вещей, кроме двух
толстых заграничных каталогов, по которым тамошний народ выписывает одежду и товары
домашнего обихода по почте.
"Неужели она до сих пор общается с Прокловым?" - удивилась Лена. Изобретателя
Проклова, имевшего обширные родственные связи за границей, эксперты несколько раз
уличали в том, что он приписывает себе открытия, о которых вычитал в иностранной прессе.
Еще год назад было решено не принимать от него заявок.
Лена нашла объемистый том с изобретениями Канарейкина, вернулась за свой стол и
принялась изучать документы.
Через полчаса она вскочила и бросилась к своим шкафам. Она доставала папки,
лихорадочно перелистывала подшитые бумаги и чувствовала, как у нее на спине и на лбу
выступает холодный пот. Даже во время визита Ивановой с дергающимися
шариками-клипсами она не испытывала такого ужаса.
Многие изобретения Канарейкина совпадали с заявками ее, Лены, авторов. Тем
горемыкам экспертные комиссии отказали, или сами авторы сошли с бюрократической
дистанции.
Большинство изобретателей-новичков считают себя гениями, способными
осчастливить мир. И ждут, что на них прольется золотой дождь. Но когда им растолкуют
отличие изобретения от полезной модели и промышленного образца, когда они услышат о
размерах госпошлины за подачу заявки, за экспертизу, за регистрацию и выдачу патента, за
поддержание которого в силе надо платить каждый год, - все это только в карман
государству, а еще за услуги бюро и написание формулы изобретения, которая только
опытному патентоведу по силам, - когда они увидят длинный туннель с призрачным светом
в конце, махнут рукой и уходят. И среди тех, кто все-таки рискует податься во все тяжкие,
многие затягивают с ответом на запрос экспертизы, за продление срока ответа - снова
госпошлина, за восстановление пропущенного срока - пошлина плюс услуги патентного
бюро. Поэтому круг профессиональных изобретателей, как любых революционеров, узок и
ограничен.
Канарейкин присвоил себе идеи тех, кто по перечисленным причинам в
революционеры не попал, но их дела еще не списаны в архив. Названия изобретений и
полезных моделей были изменены, подправлены, отшлифованы научной и технической
терминологией, но суть оставалась прежней.
Воспитанная октябрятской, пионерской и комсомольской организациями, Лена, как и
большинство прежде советских людей, в добросовестном исполнении служебных
обязанностей видела смысл и выражение своей любви к Родине. У нее могли быть
неприятности с мужем, С детьми, не ладиться личная жизнь, но предать Родину... Хорошо,
пусть сейчас никто так высоко не мыслит, но сколько людей по ее вине оказались
обворованными только потому, что они описали свои изобретения коряво или не соблюли
все формальности.
Как всегда в первые минуты после душевной катастрофы, мысли Лены мельтешили, ни
одна разумная не приходила в голову, и только набатом звучали самообвинения.
К кому броситься за помощью? Зоя Михайловна сумела бы разобраться, но она
госпитализирована. Булкин? От него толку мало, впадет со страху в истерику и будет
бесноваться. Точно так было, когда вскрылись махинации Проклова. Господи, ну о чем она
думает?
Ну конечно - к самому дорогому, самому умному, к любимому.
Гена, открывший Лене дверь, сначала не узнал ее.
- Привет! - сказала Лена, - Володя у тебя?
- Добрый вечер! - расплылся в улыбке Гена. - Добро пожаловать! Милости просим!
Он говорил и рассматривал ее, лукаво прищурившись. Но постепенно этот взгляд
остывал, и, наконец, он узнал:
- Ленка, ты, что ли? Ну даешь, не узнать!
- А, - махнула рукой Лена, - завивку сделала. Володя у тебя?
- Проходи, - пригласил Гена.
Володя смотрел телевизор. Увидев Лену, он вскочил:
- Дети? Что с ними?
- С ними все в порядке, - успокоила Лена мужа. - Все живы и здоровы, а у меня такое,
такое...
И зарыдала.
Про таких, как Лена, говорят: у нее слезы близко. То есть плакала Лена часто и легко.
Володя, в глубине души разделявший народную мудрость "бабьи слезы что вода",
мысленно присваивал ее рыданиям сейсмические баллы, как при землетрясении. Пустила
слезу на трогательной сцене в кино - один балл.
Сыну гланды вырезают, Лена в палате ждет и носом хлюпает - два балла. Кошелек в
транспорте вытащили - три затяжных балла.
Настя в маму пошла, тоже любительница всплакнуть. Когда была маленькой, коленку
поранит - ревет сиреной. Мама ее зеленкой мажет, утешает и сама начинает плакать.
Годовалый Петька некоторое время, на них глядя, куксился, а потом тоже в хор вступал. Все
вместе шесть баллов обеспечили. Володя мог терпеть до пяти баллов, более не выдерживал.
Брал пальто и со словами: "Пошел за мороженым! Чтобы к моему возвращению всю
сырость убрали!" - уходил из дому.
Раз в месяц, перед критическими днями, плакательная способность Лены обострялась.
Могла пустить слезу в самый неподходящий момент. Сидят в компании, рассказывают
анекдоты, народ вповалку от смеха, а Лена вдруг пускает слезу. "Ты чего?" - все
удивляются. "Очень смешно, - отвечает. - Но я подумала, как переживает этот муж,
вернувшийся из командировки!"
Лена никогда не считала слезы оружием против обидчиков. Со своим недостатком всю
жизнь боролась, но безуспешно. Какое же это оружие, если в плаче она неприглядно
смотрится: лицо красное, словно приплюснутое к стеклу, а звуки, которые издает, похожи на
визг собачонки, прищемленной дверью.
В последнее время Лена перевыполнила все нормы по слезам, несколько литров выдала
на-гора. Но запасы были неисчерпаемы, как хляби небесные.
Она стояла у стены, прижавшись к ней спиной, и безутешно рыдала во весь голос. По
сейсмической шкале - землетрясение большой мощи, стрелка на максимуме.
Не привыкший к женским слезам Гена и даже опытный Володя растерялись и
оторопело застыли. Что может вызвать подобную бурю, если никто из родных не умер?
Только близкий конец света. Ленке стало известно о начавшейся атомной войне? Мы несем
большие потери? Гена невольно бросил взгляд на выключенный телевизор. Володя, к его
чести, не подумал, что причиной рыданий могут быть проблемы с любовником. Он искренне
испугался за Лену. После таких эмоциональных перегрузок она может запросто помереть
или тронуться умом. Вместе с ним!
"А-а-а!! О-о-о!! Ы-ы-ы!!" - голосила Лена.
И ей почему-то казалось, что плачет она сейчас красиво. Нос и веки не краснеют и не
распухают безобразно, и голос у нее громкий, наполненный, грудной, точно у оперной
певицы.
В комнату заглянула соседка. Лена на секунду замолчала - делала глубокий вдох.
- Изнасиловали? - деловито осведомилась участливая старушка, кивая на Лену. - Ишь,
как растрепали всю, волосья дыбом! Говорят, у нас по подъездам насильник шастает. Я
вечером не выхожу.
Лене и самой не нравилась ее прическа. Но выглядеть изнасилованной!
- Не-не-не-нет! - тонко заблеяла она и отрицательно покачала головой.
Володя и Гена, после слов соседки вмиг ожесточившиеся, расслабились, но ненадолго.
Лена продолжала арию талантливой плакальщицы. Она вспомнила, что Гена, когда
открыл дверь, не узнал ее, принял за другую. За Володину любовницу?
Пришло второе дыхание, и рыдания вновь зазвучали мощно и трагично.
Друзья опомнились, стали отдирать Лену от стены и усаживать на стул. Она
подчинилась. Сотрясаемая конвульсиями, продолжала эксплуатировать нежданно
открывшееся сопрано: "О-о-о!! У-у-у!!"
Сидя захватывать воздух было труднее, и плач, к сожалению, уже не получался оперно
красивым.
Володя и Гена суетились, предлагали ей воду, носовые платки, пытались говорить
слова утешения. Но их не было слышно, потому что звуки, извергаемые Леной, были на две
октавы выше.
- Да обними ты ее, осел! - крикнул Гена Володе. - Больше не могу слышать, сейчас
сам начну рыдать.
Не дожидаясь действий друга, Гена подскочил к его жене, обнял ее за плечи и затряс,
укачивая.
- Спокойно! Ленка, ты что? Мы победим! Не бойся!
- Отлипни! - Володя грубо оттолкнул Гену и прижал Ленину голову к своему животу.
Гладил ее, приговаривая:
- Ну, все, все, успокойся! Ну перестань, маленькая, я с тобой!
Лена постаралась взять себя в руки. На место рыданий заступила икота. Плач был
бурным, но икота по мощности не уступала. Каждый "ик!" ударом тока сотрясал Лену,
передавался Володе. У него клацали зубы, и он даже прикусил язык, обращаясь к Гене:
- Чайник!
- Сам ты чайник! - обиделся Гена.
- Чайник... уй! поставь!
Гена рванул на кухню. Володя предусмотрительно держал рот открытым.
Частота Лениных иканий замедлилась, но сила сохранилась. Если в рыданиях была
драматическая прелесть, то в икании она напрочь отсутствовала. Хуже того, судорожные
визгливые "ик!" после каждой попытки сказать слово превращали трагедию в комедию.
Лена держала чашку с чаем двумя руками, глотала кипяток, желая убить напасть,
одновременно поясняла:
- Понимаете, Булкин, ик! Ой, извините, ик! У нас в бюро, ик!.. Когда же это кончится?
Ик!
- Полный ик! - нервно рассмеялся Гена и заработал осуждающий взгляд Володи.
- Не торопись, - успокаивал Володя жену. - Никто не гонит.
Лена посмотрела на него с благодарностью и так громко икнула, дернув головой, точно
из стула в нее иголку вогнали. Ах, как вульгарно! И обидно!
Наконец Лена рассказала о случившемся.
- Идиотка! - возмутился Гена. - Ты чего ревела? Чуть с ума не свела! Я думал, война
началась!
- Война не война, - задумчиво сказал Володя, - а ситуация неприятная.
- Вот именно! - Лена снова бросила благодарный взгляд на мужа. И осуждающе
посмотрела на его дружка. - Ведь Канарейкин "украл изобретения у моих авторов!
- С тобой он не делился, правильно? - разумно предположил Гена.
- С авторами идей тоже, - заметил Володя.
Они точно забыли о присутствии Лены и спорили друг с другом.
- Посмотри на эту ситуацию с государственной точки зрения, - предлагал Гена, - если
бы все замерло на том этапе, когда неудачникам отказали, страна не получила бы столько-то
там миллионов прибыли или экономии. Это было бы лучше? Да мы благодарить
Канарейкина должны за инженерную хватку и остроту ума.
- И за украденную интеллектуальную собственность? - спросил Володя.
- За реальную пользу, - ответил Гена. - А чего ты хочешь? Сейчас вся жизнь на том
построена: кто хапнул, тот и прав. Партизаны доят заблудшую корову. Сами за эту власть
голосовали, сами теперь и утереться должны.
- Утирок не хватит, - возразил Володя.
Вчера они обсуждали наличие естественных монополий в экономике России. Генка
занимал позицию с точностью до наоборот.
Говорил о необходимости пересмотра результатов приватизации и введения жесткой
природной ренты. Генка, чья жена преуспела в частном бизнесе, с ненавистью относился к
новым русским предпринимателям - как к классу. Как биологический вид, подлежащий
уничтожению, рассматривал этих пройдох, взяточников и казнокрадов. Но Гена был
отчаянным спорщиком. А какой диспут без противоположных точек зрения?
Их увело далеко в сторону: вспомнили революции, Февральскую и Октябрьскую,
положение в сельском хозяйстве и нефтедоллары, питающие государственный бюджет. Лена
прокашлялась и напомнила о себе:
- В патентоведении тоже много недостатков.
- Вот именно! - подхватил Володя. - Наши самолеты - лучшие в мире! Насколько
плохо мы делаем автомобили, настолько же хорошо самолеты. Но мы не можем их продать!
Потому что они напичканы изобретениями - нашими, российскими, подчеркиваю, но
запатентованными в других странах. Сунься мы за рубеж, и авиазавод вместе с
"Росвооружением" прогорят на многомиллионных штрафах за нарушение патентов
какой-нибудь Бурунди.
- Поделом! - злорадно сказал Гена. - За идиотизм нужно платить или, наоборот, вместо
денег шиш получать. Да мы только за автомат Калашникова могли столько выкачать! Как из
пяти нефтяных месторождений! И при этом пачкаться не надо с танкерами, цистернами и
нефтепроводами.
- Сейчас Ижевский завод, - подала голос Лена, - очень широко патентует автомат
Никонова, практически во всех странах, где только есть механическая мастерская, хоть в
Бурунди. Крупное изобретение лучше разбивать на десятки или сотни мелких, по числу
зависимых и независимых пунктов формулы изобретения, и на каждый получать патент. Так
отсекаются возможные конкуренты на этапах промышленного производства. Мальчики! Что
же мне делать с Канарейкиным?
- Ничего! - быстро и с готовностью ответил Гена. - Как сидела на синекуре, так и
сиди! Не рыпайся, молчи в тряпочку.
- Я так не могу! - возразила Лена. - Меня воспитали... Родина, справедливость... и
вообще.
- Ой, какие мы сознательные! - насмешливо пропел Гена. - Пионеры-ленинцы!
- Заткнись! - сказал Володя. - Можешь завтра с утра не ходить на работу? - спросил он
жену. - У меня есть один приятель, следователь. Мы бы подъехали к нему и посоветовались.
- Хорошо, - согласилась Лена.
И с горечью подумала, что у Володи появились друзья, которых она не знает. Но уж
лучше друзья, чем подруги.
- Давайте, доносите, - подбодрил их Гена, - молодогвардейцы перестройки.
Володя провожал Лену до метро, и она высказывала свое негодование по поводу
приспособленческой философии Геннадия.
- Не воспринимай серьезно, - заступился за друга Володя. - Генка на самом деле вовсе
не прожженный циник, каким хочет казаться. Просто у него такая манера, если ты говоришь
"белый", он тут же ответит "черный", если ты что-нибудь хвалишь, ему обязательно нужно
это обругать. Если бы мы решили ничего не предпринимать, он бы первым помчался в
прокуратуру.
Лена почти не слушала. Генкин характер знала не хуже мужа. Завела разговор, чтобы
не молчать. Как всегда после пролитых слез, Лена чувствовала легкость в теле и в мыслях.
Хотелось возвышенного и сентиментального.
"Как странно, - думала она, - Володя провожает меня. Словно мы чужие. Нет, как
будто восемнадцать лет назад, до свадьбы. И мне так хочется, чтобы он меня поцеловал и
долго не уходил, говорил о любви".
Тогда они по несколько часов стояли в подъезде, и никаких сил не было расстаться.
Выходила мама и кричала в пролет:
- Сколько можно? Я видела в окно, когда вы пришли!
- Иду! - заверяла Лена и еще тесней прижималась к Володе.
Потом выходил папа, перевешивался через перила:
- Где вы там? Дочь! У тебя совесть есть? Парню через весь город до общежития топать.
Метро вот-вот закроется!
- Уже иду! - Лена поднималась на одну ступеньку, но через секунду снова оказывалась
в объятиях Володи.
В конце концов родители ставили ему раскладушку на кухне. Когда в квартире все
затихало, Лена тайком пробиралась к Володе.
Расстаться на полдня было тяжким испытанием, на сутки - каторгой. После свадьбы
родители Володи (семья военных, по тем временам состоятельных) выделили сорок рублей в
месяц, чтобы молодые снимали комнату. Лена и Володя бросили ходить в институт. Не до
учебы! Чуть не вылетели, сессию сдали на трояки, стипендий лишились. Пришлось
возвращаться к родителям Лены. По утрам их с боем выгоняли на учебу. Они заходили за
угол, ждали, пока мама с папой выйдут из подъезда, и бегом домой.
Кажется, только вчера все было!
Володя не понял, чем вызван горестный вздох Лены. О Генкиной судьбе сокрушается?
Добрая душа! Всех она жалеет! Поцеловать ее на прощание или глупо?
- Встретимся на станции "Тургеневская", в центре зала, - предложил Володя. - Зала, а
не платформы! - уточнил он.
Лена вечно путала первый и последний вагон, а платформу с залом. Встречаться с ней в
метро сложнее, чем в джунглях. Через полчаса ожидания они начинали давать круги по
станции, сталкивались на двадцатом и долго спорили, кто перепутал место встречи.
- Хорошо, - согласилась Лена. - Помнишь, ты меня спрашивал, может ли одно
изобретение прийти в голову сразу нескольким людям? Я все думаю: почему тебя это
заинтересовало?
"Потому что после стольких лет врастания друг в друга люди, наверное, не только
чувствуют, но и предчувствуют одинаково, - подумал Володя. - Сколько раз мы ловили себя
на том, что раскрываем рот и говорим одно и то же. Я о голубцах подумаю - прихожу домой,
а ты их приготовила. И мне Канарейкин с дросселями неспроста попался - судьба!
Поцеловать или нет?"
- Просто мысль в голову пришла, - ушел он от ответа.
Перед турникетом они замешкались, не зная, как проститься. В итоге нелепо
официально пожали руки.
НЕПРОИЗНОСИМАЯ ФАМИЛИЯ
На следующее утро, приехав на "Тургеневскую", Лена быстро отыскала глазами
Володю.
Всю дорогу она повторяла: "В центре зала! В центре зала!" И волновалась, точно ехала
на первое свидание.
На несколько секунд она застыла. Народ, выливавшийся из поезда, обтекал ее, как
колонну, а Лена стояла и любовалась мужем.
Володя читал газету. Переворачивая страницу, оглядывался кругом. Наверное, думал,
что Лена опять стоит в не правильном месте.
Скользил по жене взглядом, не узнавая. Она и сама до сих пор вздрагивает от своего
отражения в зеркале.
То ли разлука пошла на пользу его фигуре, то ли Лена раньше не замечала его
стройности и мужественности, но сейчас он казался ей эталоном мужской красоты. Нельзя
сказать, что проходившие мимо женщины бросали на Володю заинтересованные взгляды. Но
для Лены каждая черточка его лица была прекрасной. И лысина его вовсе не портила, а
придавала облику сократовскую мудрость.
- Привет! - сказала она, подходя и заглядывая ему в глаза с щенячьей преданностью.
Ей очень хотелось прочитать в Володином взоре ответное восхищение.
- Здравствуй! - сказал он, сворачивая газету и глядя поверх Лениной головы, - здесь
две небольшие автобусные остановки, пойдем пешком.
По дороге в отделение милиции они говорили о детях. О том, что Настя учится в
последнем, одиннадцатом классе, собирается поступать в педагогический институт, и,
очевидно, следует ей нанять репетиторов. У Пети нет обуви на зиму. Лена предложила
отдать ему старые Володины сапоги - с толстым носком будет в самый раз, а Володе купить
новые.
Он невольно втянулся в обсуждение домашних дел, но, когда поймал себя на том, что
говорит так, словно ничего не произошло, рассердился на свою забывчивость и на Лену,
которая не мытьем, так катаньем стремится втянуть его в прежнюю жизнь.
- Решай сама, - буркнул он, - материально я всегда помогу.
"У нее любовник!" - напомнил он себе.
"У него другая на уме!" - проглотила Лена обиду.
Открыли дверь кабинета следователя и увидели, что у его стола сидит дама, яркая
блондинка.
- Ты занят? - спросил Володя, поздоровавшись.
- Заходи, мы уже закончили. А вы, - Егор ткнул пальцем в Лену, - подождите за
дверью.
Лена попятилась назад.
Егор протянул блондинке исписанный лист и велел:
- Распишитесь под своими показаниями, гражданка Фрт... - запутался он, - Фвртычан.
Вам понятна ответственность за нарушение подписки о невыезде? Если снова вздумаете
болеть, допрос проведем в больнице в присутствии старшего и младшего медперсонала.
Можете идти.
Егор и Володя проводили глазами нехрупкую фигуру женщины.
- Как дела, старик? - спросил Егор. - Помирился?
- Я к тебе по делу, - сказал Володя, не отвечая на вопросы.
- Новый список принес?
Володя отрицательно покачал головой, но не успел открыть рот, как зазвонил телефон.
Егор поднял трубку, несколько секунд молча слушал, потом закричал в микрофон:
- Как это уснул? Что значит "сперли"? Это же вещдоки, а не кошачий хвост! Ищи,
студент, хоть свои руби, но пальцы принеси.
На том конце провода кто-то торопливо бубнил, Егор молча слушал несколько секунд.
Брови его вдруг удивленно поползли вверх.
- Ты что там? Плачешь? Во дает! Он плачет, как тебе нравится? - спросил Егор
Володю. И снова в трубку:
- Все, подбери сопли, студент, и отправляйся в линейный отдел милиции. Какая
станция? "Коломенская"? Я им позвоню. Да не хлюпай ты! Думаешь, это добро кто-то домой
понесет? - Егор положил трубку.
- Отпечатки пальцев потеряли? - поинтересовался Володя.
- До отпечатков, дело не дошло. Представляешь, утром ездили по вызову, нашла
дворничиха расчлененный труп. Ну, мы пальцы в пакетик положили и дали
студенту-практиканту, чтобы он их в НТО на экспертизу отвез. Он этот пакетик в
полиэтиленовую сумку положил, в метро заснул, и сумку у него с
...Закладка в соц.сетях
